Тринадцатый час

Пить. Очень хочется пить. Во рту сухо, язык прилип к небу, в горле першит, как будто я наглоталась золы. Я открываю глаза, отрешенно разглядывая сизое, сумеречное небо, готовое разродиться рассветом. Я лежу на спине, дышу, считаю удары сердца, пытаюсь понять, где я и сколько времени прошло. Вокруг меня шуршит трава, рядом валяется мамин кулон, чуть дальше — оплывшие огарки свечей. Костер почти догорел. Круг сломан. Все закончилось. Наверное. Я не знаю. Я не помню. Перед глазами что-то всплывает, как будто картинка долго держалась за веки изнутри, а теперь решила напомнить о себе. Мама. Она держит меня на руках, укутанную, совсем маленькую, поет мне вполголоса, еле касаясь губами макушки. Я слышу, как у нее стучит сердце, чувствую, как пахнет ее шея, как она дышит. Это не сон, это было на самом деле. Мое. И больше никто у меня этого не отберет. Я лежу, не двигаясь, прижавшись щекой к прохладной траве, и стараюсь удержать это ощущение как можно дольше. Мне страшно, что все растворится, стоит мне только пошевелиться. Но оно уже уходит, как тепло из-под одеяла, когда встаешь слишком рано, и я чувствую, как на его место медленно, тяжело возвращается другое. Я вышла из дома в полночь. Ехала на лошади. Крутила свечки. Поля. Ритуал... Макс! Я подскакиваю, как ужаленная. Макс лежит рядом, на спине, раскинув руки в стороны, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом. Мне становится страшно. А вдруг… нет, не думаем об этом. Я опускаюсь на колени рядом с ним и прижимаю пальцы к шее, пытаясь нащупать пульс. Кожа горячая, будто он не в Полях, а в парилке. Медленно, но сердце бьется, и я с облегчением выдыхаю. Живой. Надо его как-то растолкать. — Макс? Эй, Мааакс, — я легонько трясу его за плечи и похлопываю ладошкой по щеке. — Просыпайся, ну давай же. Макс, ну проснись! Его голова мотается из стороны в сторону, как у дохлого куренка. Он без сознания. Может, даже застрял. Черт-черт-черт! И что мне делать? Сумка! В его сумке, наверное, есть что-то из зелий. Я бросаюсь к костру, где он оставил вещи, и бесцеремонно влезаю в его холщовый мешок. Сушеные травы, чистое полотно, охотничий нож, спички и куча склянок без каких-либо опознавательных знаков. Я отчаянно хнычу, разглядывая разноцветные флакончики. С моим-то уровнем в зельеварении я ни одно его снадобье не опознаю. Лучше не рисковать. Надо везти его домой — там Вика, там Юлик. Вместе разберемся. Только как? Я встаю, вытирая вспотевшие ладони о платье, и лихорадочно размышляю, как дотащить Макса до дома. Расстояние километров десять, не меньше. Да, у нас есть лошадь, но как его усадить? Мара в холке метр семьдесят, как минимум. Я просто не справлюсь. Но другого выхода как будто нет. Надо хотя бы попытаться. Если не получится — оседлаю лошадь и сгоняю до города за помощью. За полчаса можно туда-обратно обернуться. Но все же не хотелось бы бросать его тут одного. Закончив утомительные расчеты, стираю следы нашего пребывания у Грани — собираю оплывшие свечки, затаптываю остатки костра, стираю круг из соли. Снова смотрю на Макса и размышляю — его же до лошади надо дотащить. В принципе, он не сильно крупнее меня. А что, если… Я снимаю со своей сумки плотный, кожаный ремень, и регулирую его длину так, чтобы можно было обмотать Макса и попробовать потянуть его по траве. Сумку запихиваю в его мешок и вешаю на себя. Она моментально оттягивает плечо и я стискиваю зубы от злости. Лишний груз мне только помешает, но деваться некуда. Подхожу к нему и присаживаюсь на корточки, примеряя ремень. Длины вполне хватает, надо только обмотать. Его веки подрагивают, но глаза не открываются, хотя дыхание глубокое и ровное. Жить будет. Окутавший меня страх понемногу отступает, уступая место решимости спасти его любой ценой. Я наклоняюсь ближе, обматываю ремень поперек корпуса и протягиваю концы под плечами, защелкнув карабины, чтобы получилась петля. — Ну, поехали, — шепчу я и хватаю ремень обеими руками. Тянуть тяжело, я упираюсь пятками во влажную землю и рычу, напрягая все мышцы, но он все равно не сдвигается даже на миллиметр. — Да чтоб тебя! Ладони моментально вспотели, плечи начали ныть, а на любимые туфли налипли комья земли вперемешку с сухой травой. Я сгибаюсь пополам, тяжело дыша, и чувствую, как к глазам подкатывают злые, жгучие слезы. Вот же два придурка, полезли в опасный ритуал, да еще рядом с Гранью, ночью, когда никто не придет на помощь в случае чего! Господи, я начинаю звучать, как Вика… Эта мысль приводит меня в чувство. Ну уж нет. Нетушки. Не нужна мне ничья помощь. Справлюсь сама. Ну, облажались, с кем не бывает, чего теперь слезы лить, действовать надо. Никто, кроме меня, нас отсюда не вытащит, значит, надо собраться с силами. Кажется, именно это называется “брать на себя ответственность”. Самое время. Я покрепче хватаю ремень, пару раз обмотав его вокруг запястий, наклоняюсь, и с громким, отчаянным рыком начинаю тянуть Макса. Понемногу, по несколько сантиметров, но он все же начинает двигаться с места. Я радостно взвизгиваю и тут же спотыкаюсь и плюхаюсь на влажную траву. — Да блин, — я разочарованно выдыхаю, разглядывая бессознательного Макса. — Что ж ты тяжелый-то такой, даром что тощий, как скелет! Он, конечно, не отвечает. И не просыпается. Я выравниваю дыхание и встаю, снова наматывая ремень на руку. Решаю повернуться к нему спиной, а не лицом, как до этого, и тянуть за собой, а не на себя — так точно не споткнусь. Вдох-выдох. Поехали. Шаг. Шаг. Еще шаг. Больно. Тяжело. Руки и ноги ноют от напряжения, дыхание сбивается, тяжелый мешок колотит меня по бедру, но я упорно тяну, не сдаюсь, не останавливаюсь. Я смогу. Все получится. Ремень врезается в кожу, оставляя на запястьях красные следы, спина покрывается холодным потом и рубашка моментально прилипает, но я изо всех сил стараюсь не обращать на это внимания и продолжаю тащить. Осталось совсем немного, я уже слышу фырканье Мары. Рывок, другой, и мы на месте. Я падаю на землю рядом с Максом, пытаясь отдышаться, смотрю на стройные лошадиные ноги и до меня медленно доходит… Какая же я дура! Можно было просто добежать до лошади и привести ее к Максу! Я лежу на траве и начинаю истерично смеяться, закрывая лицо руками. Да, не зря Вика говорит, что моя беда в том, что я сначала делаю, а потом уже думаю. Теплая лошадиная морда тычется в землю совсем рядом со мной, пощипывая траву, и это возвращает меня в реальность. Надо его как-то в седло затащить. Я встаю, разминая уставшие конечности, и приближаюсь к Маре, заглядывая в ее умные, задумчивые глаза с влажной поволокой. Есть в ней что-то необычное, почти магическое, сама пока не пойму, что именно. Она тихо урчит, тянется ко мне, и я прижимаюсь лбом к плоскому носу, закрывая глаза. Не встречала еще лошадей, которые бы так спокойно относились к чужакам. Одно дело, когда человек приходит к тебе каждый день, и совсем другое — первый встречный, даже если он тебя хлебом угостил. Характер тут совсем ни при чем, даже самая послушная кобыла взбрыкнет, если незнакомец сунется к ней так близко. — Хорошая девочка, — шепчу я, поглаживая мускулистую шею. — Какая-то ты необычная. Мара, Мара… Морена! Богиня смерти. Границы, сна, забвения, как ни назови, разницы особой нет. Я вспоминаю истории о том, как животные ведут себя рядом с Гранью — агрессируют, тревожатся, могут даже напасть на хозяина, а эта стоит так спокойно, словно родилась тут, и без малейших колебаний взаимодействует с ведьмой. А это, между прочим, тоже маркер — я, например, старалась даже не приближаться к Дымке, как и Вика. Она спокойно реагировала только на папу и слуг, а рядом с нами начинала брыкаться и беситься, как-то раз даже дверь в конюшне проломила. Лошади — очень умные существа и тонко чувствуют людей, которые к ним подходят. — Ты поэтому такая послушная? — спрашиваю я, касаясь теплых ноздрей. — Ты чувствуешь Грань? Мара снова урчит и — клянусь! — кивает, не сводя с меня настороженного, осознанного взгляда. Я в изумлении гляжу на нее, не прекращая гладить теплую, шелковистую шерсть. — С ума сойти, — бормочу я, а сердце начинает дико колотиться. — Обещаю, если все сложится, я тебя заберу. Уговорю Вику, а если не согласится, украду сундук и выкуплю тебя. Слышишь? Она легко бодает меня, не прекращая фыркать, и я смеюсь, хватаясь за кожаные ремни уздечки, чтобы не упасть. Веточка любила так играться, особенно когда я приходила с сахаром и пыталась что-то шептать ей в гриву, будто она меня поймет. Может, и понимала. Смех смехом, а Макс все еще лежит без сознания, и меня на секунду пронзает стыд. Стою тут, хихикаю, а он, наверное, мерзнет. — Мне нужна помощь, — с самым серьезным видом говорю я Маре, в полной уверенности, что она меня поймет. — Надо Макса в седло затащить. Мара смотрит на меня, потом поворачивает голову в сторону Макса и словно раздумывает. Я жду, затаив дыхание, чувствуя, как влажная ткань рубашки прилипает к спине, как снова начинают ныть пальцы. Еще чуть-чуть — и я не смогу его поднять, даже если он сам поползет. Мы стоим так несколько секунд и я начинаю чувствовать себя ужасно глупо. Бред какой-то, это просто лошадь. Умная, необычно спокойная, но не волшебная же. Надо думать, что делать дальше. Никакого другого способа, кроме как доехать до города самой и привезти подмогу сюда, я не вижу. Я отвязываю Мару от дерева, скидываю с плеча мешок и бросаю рядом с Максом. Опускаюсь на колени и легко глажу его по волосам. — Прости, что оставляю тебя так. Я пулей — туда и обратно, слышишь? За спиной стало слишком тихо. Я машинально оборачиваюсь — просто проверить, не ускакала ли лошадь — и вижу, как она сгибает передние ноги и опускается на землю. Ровно до той высоты, с которой можно будет закинуть тело. Она как будто все это время просто ждала, когда я перестану нести чушь и позволю ей сделать то, что она и так уже поняла. Я стою на коленях, смотрю на нее, и не понимаю, почему хочется закричать, или заплакать, или упасть рядом. Потому что я не рассчитывала на это, и не была к этому готова, и вообще… Никто никогда не делал для меня ничего настолько точного, настолько вовремя и настолько просто. Она стоит передо мной на коленях, вся огромная, ровная, сильная, и терпеливо смотрит, как будто теперь моя очередь соображать. Все это значит только одно — надо поднимать. Надо поднимать его прямо сейчас, пока она ждет. В моей крови бурлит адреналин, распаляя мою решимость, и я на короткую секунду верю в то, что все получится. Я поднимаюсь с колен и цепляю Макса за подмышки, подтягиваю и тащу его к Маре, сантиметр за сантиметром. Спина отваливается, запястья скользят, ремень мешается под ногами, и я ругаюсь про себя на каждом шагу, но не останавливаюсь. Мы уже вплотную подошли к лошади и я выпрямляюсь на выдохе вместе с ним, обхватывая за талию и прижимаясь лбом к его плечу. Всего секунда, только перевести дух. Погнали. Перевожу руки пониже, цепляюсь за бедро и с коротким криком тяну и толкаю его на седло, перебрасывая тело поперек крупа. Получается криво, но он лежит. Повис. Все равно лучше, чем было. — Только не шевелись, — умоляющим голосом прошу я сразу обоих — и Мару, и Макса. Быстро хватаю мешок, перекидывая его через плечо, поднимаю с травы упавший ремень. В идеале его бы усадить в седло. Можно привязать ремнем к себе и держать обеими руками, чтобы не упал. Меня начинает мелко потряхивать — верный знак, что адреналин зашкаливает. А раз зашкаливает, значит, совсем скоро я выдохнусь, и такой трюк мне уже не удастся. Надо спешить. Я ставлю ногу в стремя, подтягиваюсь и тут же застреваю и чуть не падаю. Платье зацепилось. Да твою мать! Обидно признавать, что Макс был прав, и это злит, да настолько, что меня переклинивает. Я в спешке высвобождаю ткань, вытаскиваю из мешка его нож и со злостью обрезаю подол до середины бедра. Плевать вообще, у меня этих платьев вагон и маленькая тележка. Запрыгиваю в седло, придерживая мешок, и смотрю на перекинутого поперек лошади Макса. Он лежит криво, сползает — плечо вывернуто, рука болтается. Подбираю его под талию, подтягиваю и разворачиваю на себя. Сажаю. Колени мешаются, ступни скользят по седлу. Прижимаю его спиной к своей груди, одной рукой держу за пояс, а второй рукой хватаю ремень, протягивая петлю. Натянуть, обмотать вокруг себя, защелкнуть карабин. Выдохнуть. Я замираю, уткнувшись лбом в его затылок, держу изо всех сил, но внутри уже не рвет, а плывет. Все сделано. Он на мне, он живой, он здесь. Я дышу в его волосы, вцепляюсь пальцами в ремень, чтобы не упустить, и даже не думаю, что будет дальше. Сейчас он со мной. Сейчас мы едем домой. Я обхватываю его обеими руками, крепко держа, чтобы тело не заваливалось набок, и тихонько говорю Маре: — Мы готовы. Можно ехать. Мара подает корпус вперед, осторожно поднимаясь с колен. Седло покачивается и я крепче прижимаю Макса к себе, чувствуя, как он обмяк — совсем тяжелый, как тряпичная кукла. Сердце бьется в висках, дыхание прерывистое, все внутри гудит от напряжения. Но мы едем. — Самое сложное позади, — шепчу я ему на ухо, будто он может меня услышать. — Ты только не упади. Он, конечно, не может ответить, но я чувствую, как его сердце начинает биться чуть быстрее. И это дает мне надежду. Все будет хорошо.

***

До Дома мы едем медленно и долго. По ощущениям, прошло часа два или даже три. На горизонте уже забрезжил рассвет и солнце лениво и словно нехотя поднимается прямо из влажной, блестящей росой травы, освещая нам путь. Я, хоть и почти не управляю лошадью, только иногда подхватывая поводья, чтобы направить Мару влево или вправо, совсем выдохлась. Макс все еще не пришел в себя и практически висит в кольце моих рук, не падая только благодаря моей крепкой хватке и ремню, обмотанному вокруг наших тел. Мы едем и я сама не могу поверить в то, что сумела втащить его на лошадь и проехать десять километров, держа бездыханное тело. Прошло столько времени, а он даже не приоткрыл глаз, и мне уже становится по-настоящему страшно, но я не могу позволить себе упасть в эту эмоцию и продолжаю отодвигать ее на потом. Потом, когда появится возможность. Не сейчас. К Дому мы подъезжаем в момент, когда я больше не могу. Не могу ничего — ни дышать, ни держать Макса, ни держаться в седле. Не знаю, как я вообще это все вынесла, и когда мы въезжаем во двор под крики Вики и Юлика, из глаз сами собой начинают литься слезы — то ли усталости, то ли облегчения. Юлик с Еремеем осторожно снимают нас обоих и Пахом уводит Мару в конюшню. Она тоже порядком выдохлась — порой замедлялась, фыркала, тяжело дышала, но не капризничала, продолжая идти. Ей нальют воды, накормят и дадут отдохнуть. За нее я спокойна. А вот за Макса — не очень. Я оседаю на землю, будто подкошенная, и сползаю вниз, цепляясь за воздух. Макса уносят, я вижу только край его рубашки и руку, которая повисла, не двигаясь. Не хватает сил даже крикнуть им что-то вслед. Я просто сижу, вытирая лицо ладонью, и стараюсь не упасть в обморок. Перед глазами все расплывается. Я чувствую, как чьи-то руки подхватывают меня. Кто-то кричит мое имя. Я пытаюсь поднять голову, но все, что у меня получается — дышать. — Ангелина! — Вика притягивает меня к себе порывисто обнимает. — Все. Тихо. Я здесь, я рядом. Эти две фразы — как руки под спину, как одеяло, как теплая вода. Не “какого черта”, не “что произошло”. Только: “Я здесь”. Чтобы вынести. Разделить. Чтобы я не несла это одна. Я утыкаюсь носом ей в шею и тихо плачу, прикусывая губу до крови, пока она гладит меня по спине и шепчет что-то успокаивающее. — Прости меня, — вырывается у меня сквозь всхлипы. — Я не знала… Я только хотела… — Неважно, — отмахивается сестра, не ослабляя объятий. — Потом. Все потом. Я даже не знаю, от чего я больше в шоке — от всего, что произошло за эту ночь, или от ее реакции. — Я думала, ты будешь ругаться, — я отстраняюсь и пытаюсь разглядеть ее лицо, чтобы понять, злится она или все-таки нет, но взгляд никак не хочет фокусироваться. — Буду. Но попозже, — хмыкает Викочка, щелкая меня по носу. — Ладно, кое-что все же скажу. Ты ужасная дура. Но я тебя все равно люблю. Я слабо улыбаюсь и теряю сознание.

***

— Юлий! Юлий, просыпайся! Голос Вики пронзителен и тонок, как вой сирены в ночи. Юлик распахивает глаза так легко, словно вовсе не спал, и резко садится в кровати. Рубашка скомкана под спиной, одеяло сползло, волосы растрепаны, но острый и ясный взгляд сразу в фокусе. — Улетела? — спрашивает он так, словно уже что-то знает. — Улетела, убежала, не знаю! Нет ее! — выдыхает Вика, хватая его обеими руками за плечи и встряхивая с такой яростью, словно это он во всем виноват, и если потрясти его посильнее, откуда-то сбоку вывалится сбежавшая Ангелина. — Я ее убью! — Не убьешь. Юлик спокойно хватает Вику за запястья и мягко отстраняется. Поправляет взъерошенные волосы и сбившуюся рубашку, медленно садится, свешивая ноги с кровати, и молчит. — Ты знаешь. Ты всегда все знаешь, — шипит Вика, смотря на него с отчаянием и злостью. — Где она? — Там, где должна быть, — спокойно отвечает Архивариус, выдерживая ее взгляд с практически смертельным спокойствием. — Была синицей, стала журавлем. Пора бы смириться. — Не неси фигню! — вскипает Вика и начинает бешено ходить по комнате, скрестив руки на груди. — Ты постоянно ее выгораживаешь! Ангелина то, Ангелина се, будущая Глава! А мне каково? Обо мне кто подумает? — Она и подумает, — чуть помедлив, говорит Юлик. — Просто не сейчас. — Она точно с этим хмырем, — бормочет Вика, замирая у окна, которое выходит на сад. — Сама бы не убежала. Не посмела бы. — Да успокойся ты! — вдруг резко и зло выдает Юлик и от неожиданности закрывает рот обеими руками. Вика резко оборачивается на него, раздувая ноздри в бешенстве, но от его глупого и растерянного вида начинает истерично смеяться. — Успокоиться? А еще что сделать? Понять? Простить? — она делает шаг к нему, но он только вытягивает руку вперед, останавливая ее. — Отступить. Помешать ей ты не в силах. — Я не хочу никому мешать. Я хочу, чтобы с ней все было в порядке и она не путалась со всякими оборванцами! — Ты же не ругаешь снег за то, что он падает с неба? — Ты о чем? — хмурится Вика, не отрывая от него злого взгляда. — О порядке вещей. Он — зов. Она — корень. А ты — весы. Не перевешивай. Вика качает головой, закрывает лицо руками и тихо всхлипывает. Никто никогда не спрашивал ее, каково это — держать на плечах Дом, следить за фабриками, управлять слугами и растить ребенка, которого не рожала. Ангелина — ее боль, ее слабость, ее ярость. Она хотела бы защитить ее от всех бед и страхов, но каждый раз сталкивается с тем, что это невозможно. Она помнит, как ночью в детской раздавался плач и маленькая Ангелина звала маму, которой больше нет. Она помнит, как укачивала ее на руках, напевая мамину колыбельную, хотя сама была совсем ребенком. Они обе остались без матери. Только одну жалели. А вторую — нет. — Сколько времени? — интересуется Юлик, стараясь ее отвлечь. — Почти пять утра, — слабым голосом отвечает Вика. — Что мне делать? — Позавтракать, — улыбается он, вставая с кровати. — Выпить кофе. — Издеваешься? — Нет, — Юлик аккуратно застилает кровать покрывалом и берет ее под руку, выводя из комнаты. — Силы тебе еще понадобятся. Пойдем. — Если она не вернется, то я… — Вернется. Она всегда возвращается. Но только когда готова. Вика выдыхает и сдается, безропотно позволяя ему вести себя. Ей не остается ничего. Только ждать и надеяться.

***

Я помню сны. Странные, липкие, мерзкие, окутывающие меня тысячей щупалец, пытающиеся затащить меня поглубже и не отпускать. Мама, которая укладывает меня в кроватку, выходит из комнаты и больше не возвращается, как бы громко я ни звала. Какая-то кричащая девушка, лежащая в луже крови, и старая, иссохшаяся бабка над ней с младенцем в руках. Потом я оказываюсь в Полях, с бездыханным Максом на руках, а рядом со мной серая в яблоках лошадь, которая разворачивается и уносится вдаль, оставляя нас одних, пока я кричу ей вслед и умоляю вернуться. — Очнись, — моего лба касается прохладная рука. Я вздрагиваю и просыпаюсь. Надо мной зависло вечно улыбающееся лицо Юлика. — Да блин, Юль, — бормочу я и морщусь, отмахиваясь от его ладони. — Отстань. — Ты кричала, — говорит он и усаживает меня, невзирая на мои возмущения. — Пей. Губ касается отрезвляюще холодное стекло. Я обхватываю стакан обеими руками и жадно пью, до самого дна. Пелена в голове потихоньку рассеивается и я оглядываюсь вокруг — моя комната. Родные синие портьеры, светлый ковер и едва тлеющие угли в камине. — Вы нафига камин в июне разожгли? — ворчу я, отставляя стакан на тумбочку. — Тебя знобило, — просто отвечает Юлик и садится на краешек кровати, болтая ногами. — Как себя чувствуешь? — Как будто меня три дня пинали, а потом выкинули в канаву, — я потягиваюсь, разминая затекшие мышцы. — А где Макс? — С Викой. Он еще не очнулся. Ой. Ой-ей-ей. — Черт! — я подпрыгиваю на кровати и вылетаю из-под одеяла, как пробка. — Сколько я спала? — Пять часов, — сверяясь с часами, отвечает Юлик, и мне становится капельку легче. Ну хоть не сутки. — Где он? Мне надо его увидеть! — я бегаю по комнате, как идиотка — то в шкаф залезу, то шторы распахну, и сама не пойму, за что ухватиться. На мне кошмарная розовая пижама, которую я в последний раз надевала, наверное, лет в двенадцать. Руки и ноги по-дурацки торчат из коротких рукавов и штанин. — Какой дебил это на меня надел? Юлик улыбается и с молчаливым пониманием выходит за дверь, оставляя меня одну. Я в панике вытаскиваю из шкафа самое приличное, что успеваю найти — домашнее платье из темно-зеленого хлопка, смятое, как я после сна, и несусь в ванную чистить зубы. Три минуты. Я даю себе всего три минуты на то, чтобы умыться, наскоро расчесать пропахшие дымом костра и влагой Полей волосы и выбежать из комнаты. Юлик терпеливо ждет снаружи и хватает меня за локоть, пока я не унеслась в непонятном направлении. — Не спеши, а то успеешь, — с улыбкой говорит он и ведет меня за собой, проводя мимо череды дверей. — Стой, ты куда? Мы уже все комнаты прошли! — восклицаю я, но он вцепился в мою руку, как клещ, и упорно тянет меня к лестнице. — Сначала поесть. — Какое поесть? — я вырываюсь, но Юлик неумолимо тащит меня вниз, в столовую. — Ты с ума сошел? Отпусти! — Чтобы кого-то вытащить, надо сначала вдохнуть самой, — многозначительно говорит он и я злобно выдыхаю, потому что знаю — если Юлик начинает говорить загадками, его не переубедишь. Завтрак так завтрак, тем более что живот мой урчит громче, чем я ору. Пахом и Еремей снуют вокруг стола, расставляя тарелки, чашки и приборы, и я впервые прошу: — А можно мне кофе? Еремей застывает, смотря на меня с легким удивлением, — обычно я пью какао или чай с медом — но кивает и исчезает на кухне. Я тянусь к накрытому фарфоровой крышкой горшочку, снимаю ее и замираю с гримасой отвращения. Манная каша? Это еще что такое? Где моя овсянка? — Пахом! — мне кажется, я скорчилась так, словно там не каша, а земляные черви. — Это что? Где овсянка? — Молодой господин заказал, — испуганно бормочет тот, пряча руки за спиной. — На козьем молоке. Вот тут еще калина, брусника… — он снимает крышечки с небольших пиал, в которых нам обычно подают свежие ягоды и нарезанные фрукты. Мне кажется, будто кто-то растер ягоды по носкам и сунул мне в лицо. Я зажимаю нос обеими руками, сдерживая тихий вой — калина! Ненавижу калину! Вика же позавчера просила меня составить меню… Да блиииииииииин! Я провела весь день в саду с Максом и, видимо, меню досталось Юлику. Вот это мне влетит… — А есть что-то нормальное? — смешно пищу я в нос, спеша закрыть пиалки крышками, пока у меня слезы от этого смрада не потекли. — Яйца? Ветчина? Хотя бы хлеб! — Есть омлет со свеклой, солодовый хлеб с вяленой клюквой, тушеная капуста с редькой, — перечисляет Пахом, загибая пальцы, и я отчаянно хнычу, понимая, что следующие три дня мы будем питаться полетом фантазии Архивариуса. Как вообще можно добавить свеклу в омлет? Чтобы что? — Хотя бы печенье мне принесите, — молю я, отодвигая от себя ненавистную манку. — Абрикосовое! Есть? — Есть, — Пахом коротко кланяется и выбегает из столовой. — Юль! — я поворачиваюсь к беззаботному Юлику, который за обе щеки уплетает кашу. — Ты же знаешь, что мы обычно едим. Ну почему? — Пища — это первая форма ответственности. После дыхания, — с набитым ртом отвечает он и придвигает к себе поближе пиалку с калиной, высыпая ее целиком в свою тарелку. Я злобно рычу и отсаживаюсь от него подальше, понимая, что ничего толкового он мне не ответит. Ну, в целом, я сама виновата. Устроим разгрузочный день. Еремей выносит мне поднос с кофейником и печеньем и я с жадностью вгрызаюсь в хрустящее тесто с джемом, пытаясь не обращать внимания на калиновое зловоние. Кофе оказывается слишком крепким и горячим и я осторожно кладу в чашку три кусочка льда из хрустальной вазочки. Вот так идеально. — Клянусь, Юль, в следующий раз я закажу мясное мясо с мясом под соусом из мяса! — я торопливо допиваю кофе и запихиваю в карман платья несколько печенек. — И никакой калины! Никогда! Он даже ответить не успевает, как я выбегаю из столовой и несусь на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки, как горная лань. Отвлек меня своим идиотским завтраком, пока Макс там без сознания. Я замираю в коридоре между западным и восточным крылом и не знаю, куда податься. Я же даже не спросила, в какой он комнате. Я бросаюсь к первой попавшейся двери в восточном — пусто. Вторая, третья, четвертая — везде пусто. Психую, разворачиваюсь, бегу в западное и на скорости врезаюсь в выходящую из третьей гостевой Вику. — Полегче, — охает она, ловя меня на ходу и только чудом избегая столкновения лоб в лоб. — Далеко путь держишь? — Пусти, — я на нее даже не смотрю, вырываюсь и влетаю в комнату, где на кровати, укрытый одеялом до самого подбородка, лежит Макс. — Я тоже рада тебя видеть, — ворчит Вика и входит следом, закрывая за собой дверь. Я с размаху падаю на колени у изголовья и смотрю на него, такого маленького в этой огромной кровати среди кучи подушек, но не смею сказать ни слова. Кажется, если я сейчас хоть что-то попытаюсь произнести, меня разорвет изнутри. Мне стыдно и чувство вины отбойным молотком долбит мне по затылку. Не надо было соглашаться ни на какие ритуалы. Без меня он бы этого не сделал, не выдюжил бы. Это я виновата. Макс не просыпается, даже не шевелится, и только сейчас меня догоняет тот страх, который я блокировала, пока мы ехали на лошади по пустынным Полям. В голове мешанина из эмоций, которую я не могу разложить по полочкам, не могу понять, что произошло такого, что он стал таким важным, и хочется просто начать орать в воздух, чтобы хоть немного выпустить пар. Нет. Не сейчас, не время. Ему нужна помощь. Соберись, ведьма. Я делаю глубокий вдох и выдох, запечатывая эмоции, чтобы ни одна не проскочила. — Расскажи, что случилось, — просит Вика, пытаясь усадить меня в кресло, но я мотаю головой и сажусь на кровать к Максу, освобождая его руку из-под одеяла и крепко сжимая горячие пальцы. — Ритуал, — помолчав пару минут, отвечаю я, не отрывая глаз от наших сцепленных рук. — Снова? — наверное, она закатила глаза, но я на нее не смотрю. Пусть хоть на голове стоит. Плевать. — Ангелина, мы же это уже проходили, неужели… — Стоп. Я затыкаю ее в секунду, даже не осознав до конца, что сделала. Хватит с меня этих нравоучений, я и без нее все прекрасно понимаю. — Слышать ничего не желаю. Иди Еремея воспитывай, если так неймется. Заодно проверишь, натерто ли столовое серебро. — Ангелина, — угрожающе рычит сестра, подходя ко мне ближе, и я вспыхиваю. — Или ты со мной, или выйди отсюда к чертовой матери. Хочешь поругаться — внеси это в мое расписание сразу после того, как мы поймем, что с Максом, и вытащим его. Хватит играть в воспиталку. Я поворачиваюсь к ней и вижу, как ее раздирают противоречия. Как ей хочется устроить мне разнос по полной, и в то же время она видит, как я держусь из последних сил, как вцепилась в эту руку, будто только она держит меня на плаву. И Вика глотает свою злость, проглатывает ее вместе со всеми своими словами, которые обычно сыплет, как соль на рану. — Рассказывай, — коротко говорит она и садится в кресло, вцепившись пальцами в подлокотники. Я подробно описываю ей суть ритуала, его структуру, риски, формулу вызова и само воспоминание, что увидела, умолчав только о том, что это была идея Макса. Про кость тоже не рассказываю — меньше знаешь, крепче спишь. Особенно, когда за стеной чернокнижник с элементами некромага. — Ты видела ее? — перебивает меня Вика, подаваясь вперед. — Маму? — Да. Не просто видела, я все чувствовала, слышала, даже запахи… — я изо всех стараюсь не заплакать. — Мне с самого детства казалось, что она пахла черными лилиями из нашей оранжереи. Она и правда… — мой голос срывается и я делаю над собой небольшое усилие, чтобы продолжить. — … и правда так пахла. И еще она пела мне колыбельную. Я ее помню. Вика прикрывает лицо рукой и выдыхает, и я знаю, что она так же, как и я, сдерживает слезы. — Продолжай, — просит она через пару минут и садится ровнее, но я вижу, что кончик носа у нее покраснел, а глаза блестят. — Я не знаю наверняка, что он увидел, но, возможно, он там застрял, — заканчиваю я свой рассказ, нервно перебирая пальцы Макса. — Может, сыграла близость Грани, а может, там происходило что-то такое, из-за чего он не смог выбраться самостоятельно. — В том, что про такие ритуалы не пишут в современных книгах, он прав, — задумчиво говорит Вика, потирая переносицу. — Хотя, конечно, свежайшая литература Первых Полей по ритуалистике была выпущена лет сорок-пятьдесят назад, аккурат перед войной. Но в библиотеке у нас книги за последние пять веков, и там о подобном ни слова. Значит, ритуал действительно древний. — Давай отталкиваться от того, что мы знаем, — предлагаю я и сажусь поудобнее, подогнув под себя ногу. — Ритуал с полным физическим и ментальным погружением через объединение магического потенциала. Я вышла, он — нет. Если формула работала по принципу зеркального распределения, значит, один вышел, другой остался. Равновесие нарушено. На лице Вики на секунду отражается удивление вперемешку с уважением. А ты думала, я только зеркала взрывать умею? — Тело здесь, а душа осталась в воспоминании, — заключает она. — Проводить какой-то новый ритуал нельзя, “клин клином” здесь не сработает, только усугубит. Значит, нужно… — Зелье! — провозглашает Юлик, распахивая дверь. В руках у него какой-то обугленный клочок пергамента, а лицо светится, как серебряный пятак. — Наша фея-крестная, — смеется Вика, забирая у него пергамент. — Есть хоть что-то, чего ты не знаешь? — Я не знаю, почему Луна не падает, — абсолютно серьезно отвечает Архивариус, нахмурив брови. — Но если начнет — я буду готов. У меня есть кастрюля. Мы смеемся все вместе и я на секунду забываю о том, в какой на самом деле яме я сейчас нахожусь. Пока у меня есть эти двое — я со всем справлюсь. Клан — это не кровь и не количество людей. Это связь, незримая, тонкая, как паутинка, но при этом крепче стальных тросов. Связь, которая удерживает тебя даже когда ты падаешь в пропасть. — Что там? — я ерзаю, пока Вика изучает содержимое пергамента, и ее лицо меняется с настороженного на удивленный. — Это… это мамин почерк. Я точно помню. У нее всегда вот так “f” закручивалась, как ключик, и “m” — с завитушкой на конце. — Дай! Дай скорее, — я тянусь к ней и она передает мне пергамент. Я беру его осторожно, как хрупкую реликвию и вглядываюсь в ровные строчки. Вспоминаю найденный много лет назад в библиотеке дневник — да, точно. Почерк ее. В груди щемит, в носу свербит от подступающих слез, и я вопреки всему улыбаюсь, думая о том, что за последние сутки мама стала ближе ко мне, чем когда-либо. Кулон, воспоминание, рецепт. Наверное, когда-то она сама варила это зелье, может быть, даже спасала кого-то из похожей ситуации, и от этого осознания становится так тепло и уютно, как у камина в морозный, зимний вечер. Она здесь, рядом со мной, я ее чувствую. Я ее люблю. Провожу пальцами по строкам, как по ее руке, как будто она рядом. Живая. Почерк знакомый до дрожи, но все равно как новый. Буквы держатся друг за друга, тянутся, не отпускают. И мне кажется, что если прислушаться, можно будет услышать, как она говорит мне это вслух, ровно, без спешки, как учат чему-то важному, чему-то, что надо будет запомнить надолго. Может, она правда оставила это для меня. Может, знала, что я однажды дойду. Я продолжаю читать рецепт. Все на латыни, половину я не понимаю, но корчу серьезную гримасу, чтобы произвести впечатление. Remedium Vocantis Compositio ad revocandam animam ex memoria interposita inter vitam et oblivionem. Ingrediuntur: Radix Angelicae Archangelicae — pro corpore in tenebris errante. Sanguis viventis dilecti — vinculum vitalis amoris. Aqua lunarum tertiae noctis — ad transitus molliendos. Crinis dormientis — ad retinendum corpus. Semen papaveris nigri — pro quiete et reditu. Cinnabaris — ad animam excitandam. Herba sanguinea (Sanguisorba) — ad coagulationem vitae. Melle apium silvestrium — pro dulcedine memoriae. Coquere in cortina, silentio, lingula ligneā agitans. Cum color fiat aureus — refrigeretur ad calorem corporis. Da tres guttae in linguam dormientis. Nec amplius. — Кровь живого любимого? — тяну я с сомнением, а в груди морозит, словно я кусок льда проглотила. Юлик и Вика молчат, многозначительно переглядываясь. Мне становится неловко. — Мы не… Я… Все не так, как вы думаете! — оправдываюсь я, но мое лицо прочесть куда проще, чем рецепт на латыни. — Мы друзья! Просто друзья! — Конечно, — кивает Юлик. — Как Луна и кастрюля. Я густо краснею и не нахожусь с ответом. — Ты вообще где это взял? — прищуриваюсь я, разглядывая довольного Юлика. — Это из моей личной таблицы соответствий, — с важностью сообщает Юлик. — У меня там раздел “пограничные рецепты”, “ритуалы без отклика”, “спящие формулы” и еще подраздел “сомнительное, но красивое”. Эта штука числилась у меня как “вариант терапии при расслоении между”. Я тогда не понял, что она делает. Но сегодня утром сопоставил — и все срослось. Видишь? Ad revocandam animam ex memoria interposita… — это же буквально вы. — Господи, Юль, ты душнее Вики! — восклицаю я, сжимая клочок бумаги. — А можно по-русски? И почему тут мое имя? Какой-то корень… Ангелины? Юлик чуть склоняет голову, как кот перед прыжком, и смотрит на тебя так, будто объясняет первокурснику, что такое синтаксис. — Radix Angelicae Archangelicae, — тянет он с наслаждением. — Корень архангельского дягиля, то есть дудника лекарственного. Angelica — это не ты. Но если бы ты была травой, ты была бы ею. Странная, горькая, лечебная и немножко ядовитая. Особенно если сварить неправильно. Он делает паузу, кивает на рецепт: — А ad revocandam animam ex memoria interposita — это “чтобы вернуть душу из застрявшего воспоминания”. Между жизнью и забвением. Между “был” и “нет”. Прямо как у вас, — он поднимает бровь. — Честно, даже слишком буквально. — Так, всезнайка, ты идешь со мной, — я встаю, расправляя складки на платье. Мне очень хочется подойти к Максу, сказать ему что-то теплое, но при зрителях я не решаюсь. — В мастерскую. Вика… Она подходит ко мне вплотную и берет меня за руку. — Если хоть что-то пойдет не так — зови. Не геройствуй. — Не оставляй его, — прошу я шепотом. — Пожалуйста. — Никогда.

***

— Юль, если ты еще раз уронишь ложку в котел, я тебя туда же кину! Мы торчим в мастерской уже три часа. Котел кипит, исходя мерзким, вонючим паром, от которого слезятся глаза и волосы обвисают жирными сосульками. Две партии зелья я уже испортила. Сначала по ошибке кинула свой волос, невнимательно прочитав инструкцию. Во второй раз слишком рано добавила киноварь и зелье посинело и свернулось, превратившись в что-то среднее между желе и жвачкой. А теперь вот ложка. Варево пожелтело, вспенилось и начало переливаться за край котла, разъедая толстую дубовую столешницу. — Такого ингредиента в рецепте не было, — бормочет Юлик, отскакивая от стола. — Там сказано — дягель, мак, киноварь. Никаких Архивариусов. — Значит, это будет экспериментальный состав, — огрызаюсь я, засыпая разлившееся зелье песком. Котел на выброс, да и столешницу точно придется чинить. — Ты можешь просто сесть куда-нибудь подальше и не мешать? А лучше принеси мне кофе. И перекусить чего-нибудь, только без твоих капустно-свекольных приколов! — Овощи — это чистая пища, — возводит он палец к потолку. — Помогает душе оставаться прозрачной и легкой, как пар над котлом. — Я сейчас тебя прирежу и над котлом будет парить твой прозрачный призрак! — рычу я, швыряя котел с песочной мешаниной в угол, и достаю новый. — Сгинь! И чтобы без бутерброда с сыром не возвращался! — Ты невыносимая, — дуется он и исчезает за дверью. — От невозможного слышу! — кричу я ему вслед и устало опускаюсь на стул, закрывая лицо ладонями. Потенциал есть, тут не спорю, но с зельями у тебя беда. Пока ты не перестанешь подглядывать в рецепты, он и не поднимется. Голос Макса, насмешливый и высокомерный, звучит в моей голове, и я улыбаюсь, вспоминая, что он согласился научить меня работать с зельями. Сейчас его уроки пригодились бы. А что, если… Я встаю и ставлю котел на огонь, наливая чистую воду. Попробую сварить, не глядя в рецепт. Из книг я помню, что нужно отслеживать состояние зелья, засекать время от одной стадии до другой, ориентироваться на цвет, запах и консистенцию. Чувствовать зелье, а не механически следовать списку. Вода закипает, и я бросаю первый ингредиент — порошок из корня дягеля. Тот самый, “ангельский”. Помешиваю семь раз по часовой стрелке и, призадумавшись на секунду, добавляю одно помешивание против. Содержимое котла кипит ровными, небольшими пузырьками, не стремясь вылиться. Теперь его волосы и моя кровь. Два пальца у меня уже порезаны, и я с отвращением надрезаю третий, собирая кровь в небольшую деревянную плошку. В голову приходит шальная идея пропитать волосы кровью и так закинуть в котел. Где-то читала, что объединение телесных компонентов делает зелье стабильнее и помогает лучше воздействовать на тело, душу и память. Кладу волосы в плошку с кровью и осторожно перемешиваю стеклянной палочкой, пропитывая прядку. Вынимаю один волос пинцетом и опускаю в котел, наблюдая за тем, как смесь становится сначала кроваво-красной, потом оранжевой, и начинает понемногу густеть. В прошлые разы зелье не густело. Мое сердце начинает биться быстро-быстро, а по лбу скатывается капелька пота, которую я быстро смахиваю, чтоб не упала в котел. — Обычного сыра не было, поэтому я взял соевый, — Юлик проскальзывает в мастерскую с небольшим подносом и тут же нарушает мой момент тишины над зельем. — Тссс, — я прикладываю палец к губам, бросая на него короткий взгляд, и возвращаюсь к котлу, продолжая перемешивать густеющую смесь. — Сядь и молчи. Юлик с ворчанием опускает поднос на комод и садится в угол, смиренно сложив руки на коленях. Я тщательно отмеряю сорок девять капель лунной воды и вливаю их тонкой струйкой в центр котла, создавая ложкой небольшую воронку. Вода третьей лунной ночи — ингредиент, который поможет позвать застрявшую душу, потянуть ее мягко и без вреда, поможет вернуться в тело. Мы с Юликом каждый третий день после новолуния собираем эту воду с водопада возле Грани. Один раз Юлик не удержался и улетел в воду, чуть не захлебнувшись под струями водопада. Я пыталась спасать его и не ржать одновременно. Воронка медленно затягивается, и поверхность зелья рябит, светлеет на глазах и становится серебристо-желтой, как луна. — Юль, смотри! — радуюсь я. — У меня получается! — Можно я съем один бутерброд? — Да ешь ты что хочешь, — отмахиваюсь я. Вот же заноза в заднице. Мог бы и порадоваться за меня. Я внимательно наблюдаю за консистенцией и запахом — травяной аромат внезапно сменяется петрикором и жасмином и смесь снова становится жидкой, как вода. Я растираю в пальцах семена черного мака, кидаю их в зелье и склоняюсь над котлом, стараясь не упустить изменений. БАБАХ! Я с воплем отпрыгиваю от котла, чуть не свалив его с огня, налетаю спиной на стул и падаю на пол. — ЮЛИЙ! Юлик застыл посреди комнаты, держа в руках перевернутую метлу и наступив одной ногой в ведро. Рядом валяется тяжеленный чугунный котел, который он уронил, и горсть лаврового листа. — Я думала, у меня зелье взорвалось! — шиплю я на него, вставая. — Ты можешь посидеть спокойно хотя бы полчаса? — Это был экзамен на твою концентрацию, — заявляет Архивариус, сгребая лаврушку в ведро. — Незачет. Мне кажется, или зелье подгорает?.. — Если ты сейчас же не заткнешься и не сядешь, я тебя сама подожгу! — взвываю я и бросаюсь к котлу. Семена растворяются, распадаясь на крохотные хлопья, и поверхность чернеет, а со дна начинают подниматься мелкие, клейкие пузырьки. — Фух, пронесло! Я дожидаюсь, пока зелье окончательно потемнеет, и кидаю щепотку киновари, прикрывая лицо рукавом. Котел выпускает едкое облачко пара и продолжает медленно кипеть. Никакой жвачки или желе. Кажется, я попала в нужную фазу. Осталось немного. Юлик все еще грохочет чем-то за стеллажом с книгами, но ко мне больше не лезет, и я терпеливо жду, пока содержимое котла станет насыщенного бордового цвета. Теперь можно добавлять кровохлебку. Обычно она используется для остановки кровотечений, но, учитывая характер зелья, думаю, она как бы “запечатывает” душу в теле. Не дает ей утечь, как крови из раны. Я измельчаю мелкие сушеные цветки серебряным ножом и засыпаю в зелье, продолжая перемешивать. Зелье чуть густеет и по консистенции теперь напоминает кровь. Цвет больше не меняется. Остался последний ингредиент — мед, а дальше нужно остудить зелье до комнатной температуры и дать Максу. — Юлик! Сюда иди! — А? — он выглядывает из-за стеллажа, на голове — ведро, в руках метла. В другой момент я бы посмеялась, но не сейчас. — Я не все бутерброды съел! Только три штуки! — Зажги горелку и разогрей мед до пятидесяти градусов, — командую я. — ровно. Без “на глазок”, без “и так сойдет”. Это последний этап. Юлик выныривает из-за стеллажа, сбрасывает с головы ведро с таким видом, будто это был шлем великого алхимика, и плетется к столу. — А можно я его просто понюхаю? — спрашивает, зажигая горелку. — Мед пахнет... утешающе. — Если обмажешься и начнешь вылизывать пальцы — я тебя выгоню, — предупреждаю я, не отрывая взгляда от котла. — Я не такой, — фыркает Юлик, но язык все же высовывает, примеряясь к крышке банки. — Пятьдесят, Юль. Не шестьдесят. Не “почти”. И не кипяти на этот раз, пожалуйста. — Да я все понял, — бурчит он. — Так говоришь, как будто я в прошлый раз ковш расплавил. Я закатываю глаза. Он расплавил. — Сорок семь… сорок восемь… сорок девять… — вслух считает Юлик, смотря на термометр. — Пятьдесят… — Давай сюда, — я быстро отнимаю у него ковшик с медом, пока не перегрелся, и вливаю в кипящее варево. Снова помешать — семь раз по часовой и один раз против — смесь вскипает, поднимаясь почти до краев котла, и резко опускается вниз, приобретая яркий золотистый цвет. Зелье сверкает, как маленькое солнышко, и я радостно взвизгиваю, хлопая в ладоши от переизбытка эмоций. Все получилось! Я смогла! Юлик гасит огонь под котлом и я с облегчением сажусь, позволяя себе выдохнуть. И правда, порой нужно отойти от инструкций и рецептов и просто разрешить себе думать и чувствовать, наблюдать и реагировать так, как как будто ты не в мастерской, а внутри самого зелья. Как будто оно дышит вместе с тобой. Я обхватываю себя за плечи и качаюсь взад-вперед, позволяя восторгу пройти через меня. Осталось всего ничего, и Макс проснется, и все будет хорошо. Обязательно. — Так ты будешь последний бутерброд или нет? — Буду! — я отнимаю у недовольного Юлика тарелку, откусываю бутерброд и тут же корчусь, выплевывая все обратно. — Фу! Что это за безвкусный поролон? — Соевый сыр. Кладезь пользы, белка и энергии! Ты знала, что ферментированный соевый белок положительно влияет на нейромедиаторы, особенно в условиях магической нагрузки? — его глаза светятся, как всегда, когда он несет очередную хрень с научным выражением лица. — Юль, а ты знал, что голод отрицательно влияет на потомственную ведьму, которая пол-ночи вела ритуал, пол-ночи тащила на себе человека из Полей, спала пять часов и четыре часа варила сложнейшее зелье? Я тебя сейчас съем, и мне ничего за это не будет! — я впихиваю хлеб с соевым поролоном ему в руки и возвращаюсь к рабочему столу, переливая зелье из котла в крохотный стеклянный флакон, чтобы поскорее остыло. — Тебе задание. Разлить все зелье по склянкам, закупорить воском и убрать в холодный шкаф. Котлы помыть и расставить по местам. Что-то разольешь или разобьешь — будешь неделю мыть посуду вместо Еремея. Понял? — А можно я просто сразу пойду мыть посуду? — улыбается он и я хихикаю в кулачок. Это, наверное, единственное занятие, с которым он не лажает. — Нельзя. Все, я ушла! Я выбегаю из мастерской с зажатым в руке жидким солнцем и улыбаюсь во все тридцать два. Первый раз за долгое время я чувствую, что сделала что-то правильно.

***

— Викочка! Получилось! — я влетаю в комнату Макса, потрясая рукой с флаконом, и резко останавливаюсь, замечая, что сестра заснула прямо в кресле, уронив голову на грудь. Я подбегаю, ставлю флакон на край стола и осторожно касаюсь ее плеча. — Вика. Проснись. Она не реагирует. Тогда я трясу чуть сильнее: — Вика! Вставай, я сделала его! Глаза ее распахиваются резко, как у зверя, вынырнувшего из тревожного сна. Она вскидывается, и в ту же секунду ее рука тянется к моей. — Живой? — выдыхает она. Я киваю. — Почти. Ему нужно только это, — я поднимаю флакон. Он светится у меня в ладони, как крохотная лампочка. Она забирает флакон и придирчиво рассматривает его со всех сторон, открывает, нюхает и одобрительно кивает. — Ты умничка. Но ему надо еще остыть, — она окидывает меня оценивающим взглядом и поджимает губы. — Тебе бы в душ сходить, снежинка… — А что не так? — я поворачиваюсь к зеркалу и вижу там растрепанную девчонку в грязном платье со слипшимися от испарений волосами и тихонько охаю. — Да, не помешало бы. — Иди, я за ним послежу, — улыбается Вика. Мне и самой не хотелось бы, чтобы первым, что увидит Макс после пробуждения, была грязная неряха. Хотя, конечно, мне простительно, я вообще-то его спасаю. Я благодарно улыбаюсь и бегу к себе, стараясь не обращать внимания на громко урчащий желудок. Даже кофе не выпила, который Юлик принес вместе с поролоновыми бутербродами. Очень хочется добежать до кухни, но на ужин, наверное, будет какая-нибудь запеченная репа с сельдереем, и меня выворачивает от одной только мысли об этом. Горячий душ ощущается, как благословение, особенно после всего, через что я прошла за последние часы. Я с наслаждением подставляю лицо теплым струям и расслабленно выдыхаю, позволяя воде смывать усталость, золу, кровь, клейкие следы страха и чужой смерти, которую я не пустила. Вода течет по волосам, по шее, по спине, капает с подбородка, и на пару минут мне кажется, что я снова в безопасности. Что я все сделала правильно. Что все, кого люблю, дышат. Я стою так, пока не начинает знобить. Выключаю воду, вытираюсь второпях, надеваю чистое платье и даже расчесываюсь. Спускаюсь в столовую и едва не рыдаю, потому что на столе — не репа и не сельдерей. Там куриная лапша — настоящая, с наваристым бульоном, зеленью и куском теплого хлеба. Я не знаю, кто это сделал. Наверное, Юлик. Или Вика. Мне сейчас плевать. Я сажусь на стул, обхватываю ладонями миску и впервые за сутки чувствую себя живой. Суп вкусный, согревает меня изнутри и заземляет, напоминает, что я дома, я жива, и самое сложное позади. Пахом без слов ставит передо мной чашку травяного чая с медом и горячий, с пылу с жару, кусок пирога с ревенем. Я не нахожу слов благодарности и просто смотрю на него, как на спасителя, втыкая вилку в пирог. — Меню подправили, — шепчет он мне на ухо с легкой усмешкой и уходит на кухню. На моем лице расползается торжествующая улыбка. Кто, как не слуги, знает, что мы любим. Еда в этом доме всегда была чем-то особенным, маленьким культом наших личностей, отражающим нас самих. Вика, например, никогда не ужинает, только пьет травяной чай или, очень редко, бокал игристого вина с кусочком сыра. Зато завтракает плотно, так, чтобы хватило на весь день. И обожает морошку в сахаре. Юлик сметает все овощи, которые только есть, и до трясучки любит квас и чайный гриб. Правда, иногда его переклинивает, и он ест вообще все, что поставят на стол, даже мясо. Я люблю овсянку, супы и любую выпечку, но моя слабость — это запеченная картошка с сыром. Раздавить вилкой, добавить кусочек сливочного масла, немножко ветчины… Невозможный кайф. Стараюсь есть пореже, чтобы не привыкать, и каждый раз был, как первый. Вспоминаю, что Макс любит яблоки с корицей, и улыбаюсь. Только проснись, пожалуйста, клянусь — скуплю все яблоки на рынке. С ужином покончено, и я иду — даже не бегу — в третью гостевую, отслеживая каждый свой шаг. Мне радостно и тревожно одновременно — что, если мы не угадали? Вдруг он не в воспоминании застрял, а где-то глубже, и зелье не сработает, и вообще все насмарку? Поднимаюсь по лестнице, разглядывая ступеньки, и стараюсь дышать ровнее, а руки сами собой сжимаются в кулаки. Мне не хочется думать о том, что я на самом деле не справилась, потому что чувство вины за этот ритуал никуда не делось, оно просто затихло на те несколько часов, которые я провела над котлами. Если зелье не поможет, то… Нет, стоп. Не думай. Просто иди. Просто иди и делай, что должна. Я вхожу в комнату, где уже сидят Юлик с Викой, а Макс все так же лежит, укутанный в одеяло, с таким безмятежным выражением, словно просто спит и видит приятные сны. Я сажусь на край кровати и цепляюсь за его горячую руку, не отрывая взгляда от расслабленного лица. Вика молча протягивает мне флакон с зельем и пипетку. Нужно всего три капли. Юлик мягко надавливает на его подбородок, приоткрывая рот, и я дрожащими руками капаю на язык три небольших капли. Юлик массирует ему горло, чтобы проглотил, чтобы зелье не вытекло, и отходит в сторону, оставляя нас, и я благодарна ему. В этом доме невозможно остаться наедине, но даже несколько шагов дают пространство, в котором есть только мы. Я не понимаю, сколько времени проходит, потому что время превращается в тягучую, гуттаперчевую массу, и каждая секунда кажется вечностью, в которой я ни на миг не выпускаю его руки и продолжаю всматриваться в спящее лицо, которое через тысячу вечностей начинает хмуриться. Я вздрагиваю и приближаюсь к нему вплотную, практически нависая над ним. — Макс, — тихо зову я, касаясь его щеки. Кожа под пальцами пылает, как котел на огне. — Проснись. Он открывает глаза медленно, пытаясь прорваться сквозь слои удерживающей его магии, и смотрит на меня каким-то растерянным, почти пьяным взглядом, и вдруг глупо улыбается, моргая через раз. — Я умер и попал в рай? Я зажимаю рот рукой, а из глаз брызжут слезы. Радость, облегчение, торжество и страх смешались воедино, и этой эмоции нет названия. Он слабо пожимает мои пальцы, и я задыхаюсь, чувствуя это краткое движение, на которое он, должно быть, потратил все свои силы. — Почему в рай? — шепчу я, не в силах перестать плакать, а он глубоко вдыхает, набирая полную грудь воздуха. — Потому что на меня смотрит Ангел. Хотя… ангелы не плачут. Надеюсь, это не ад. Я мотаю головой, не отвечаю и падаю ему на грудь, а он касается моих волос и легко, едва заметно, поглаживает меня по голове. Юлик в углу громко сморкается в платок, нарушая момент, и я кидаю в его сторону убийственный взгляд. — Connexio vincit, — говорит он, смахивая невидимую слезу, и выбегает из комнаты. Хроники побежал писать, я уверена. Вика ласково касается моего плеча и уходит, оставляя нас одних. Нам с ней многое придется обсудить. Но не сегодня. Не сейчас. Я просто лежу, прижавшись ухом к груди Макса, слушаю ровный, размеренный стук его сердца и чувствую его горячие пальцы, запутавшиеся в моих волосах. Говорить ничего не хочется — ни мне, ни ему, и мы остаемся вдвоем, замерев в этом моменте, где есть счастье, горечь, усталость и влюбленность, которую мы еще нескоро распознаем. Главное, что мы оба живы. А дальше разберемся.

***

Хроники Клана Третьих Северных Полей 12 июня 7681 г. от начала Летосчета Архивариус: Юлий Непомнящий Событие: в ночь с 11 на 12 июня будущей главой Клана (Ангелина) совместно с внешним носителем (Максим) был проведен ритуал Ritus Memoriae (Возвращение воспоминаний). Место проведения: предграничная зона Полей. Время: после полуночи. Согласование с Хранительницей Равновесия — отсутствует. Уровень риска: критический. Форма ритуала: телесное погружение с использованием двух якорей. Материалы: предмет личной памяти. Кулон — у Главы. Якорь внешнего носителя не установлен. Формула: зеркальная, с объединенным входом и разделенным выходом. Итог: — Будущая Глава вернулась самостоятельно, с полным сохранением памяти о контакте. — Внешний носитель не вышел. Зафиксировано выпадение из текущего временного слоя. — Связь с телом нарушена, функции — сохранены частично. — Доставлен в Дом вручную, без помощи иных членов Клана. — Лошадь (Мара) проявила признаки осознанного взаимодействия с носителем и ведьмой. Поведение — нестандартное. Дальнейшие действия: — При поддержке Архивариуса проведена экстренная варка зелья Remedium Vocantis. — Рецепт: фрагмент из архива Летиции. Почерк подтвержден. — Формула восстановлена и адаптирована под текущую структуру. — Препарат введен. Восстановление зафиксировано. Сознание возвращено. Примечание: — Ритуал признан успешным, но нестабильным. — Связь между участниками подтверждена, природа — не определена. — Поведение Границы в момент ритуала требует наблюдения. Рекомендации: — Внести формулу Ritus Memoriae в категорию запрещенных без сопровождения. — Закрепить рецепт Remedium Vocantis в разделе “Сомнительные, но рабочие”. — Произвести фиксацию поведения лошади как магического субъекта. — Внести запись в закрытую Хронику взаимодействий. Конец записи.