Тринадцатый час

Июнь в оранжерее — самое прекрасное время. Все цветет и благоухает, через приоткрытые окошки порой залетают трудолюбивые пчелки, перескакивающие с цветка на цветок, и разноцветные бабочки, за которыми я люблю наблюдать, примостившись на низкой скамеечке у клумбы с розами. Но это днем. Ночью же здесь тихо и спокойно, только мягкий лунный свет проникает сквозь стеклянный потолок, разбивается бликами, освещая мозаичные дорожки, мокрые от вечернего полива, и пыльцу на лепестках, похожую на иней. Здесь пахнет сырой землей и магией. Здесь пахнет мамой. Я спустилась, чтобы срезать едва распустившиеся черные лилии. Макс, накормленный до отвала и напоенный зельями, заснул, и мне захотелось побыть наедине с собой. А еще собрать небольшой букет. Поставить в своей комнате — просто чтобы пахли. Ею, конечно. Я четко щелкаю секатором, обрезая толстые стебли, и аккуратно связываю их бечевкой, чтобы не развалились. — Привет, — Вика выглядывает из-за апельсинового дерева, робко улыбаясь, словно извиняется за то, что потревожила. — Как ты? — Живая, — хмыкаю я, опуская букет на небольшой столик, усыпанный листьями. — Что-то случилось? Она мнется, хочет что-то сказать, но никак не может, и я наблюдаю за этим с абсолютным непониманием. Вика? Робкая и сомневающаяся? Что происходит? — Я не понимаю, как с тобой теперь разговаривать, — внезапно признается она и я в изумлении делаю шаг назад, опустив руки. — Нам нужно многое обсудить. — Тут согласна, — киваю я. — Пойдем, — я машу рукой и исчезаю между кустов, направляясь к старой скамейке возле стеклянной стены, откуда открывается панорамный вид на сад. Мы садимся и несколько минут молчим, разглядывая, как серебрится изморось на яблоневых листьях, как капли стекают по стеклу теплицы, как трава слегка светится в лунном свете. Слишком красиво. Слишком тихо. — Я не знаю, как к тебе подступиться. Ты выросла, и я, кажется, упустила момент, — начинает она. — Но должны же быть какие-то… — она секунду размышляет, перебирая пальцами в воздухе. — …границы. Тебе все еще пятнадцать. Я не могу просто закрыть глаза на то, что ты разгуливаешь ночами по Полям и ритуалишь у Грани. Это уже не просто шалость, Ангелина. Там можно потеряться. Там можно не вернуться. — Я понимаю, — я опускаю глаза, разглядывая свои дурацкие тапки с кроличьими ушками, которые давно пора бы выкинуть и купить нормальные. — Прости меня. Я знаю, что заставила тебя поволноваться. — “Поволноваться” — это мягко сказано! Всыпать бы тебе по первое число! — вспыхивает Вика по привычке и тут же стихает под моим тяжелым, уставшим взглядом. — Я не это хотела сказать… Господи, Ангелина, ты хоть на секунду можешь себе представить, что я пережила, когда поняла, что тебя нет в Доме? Посреди ночи! — Представить могу, но вряд ли пойму до конца, — я тянусь к растущей рядом гортензии и срываю небольшую веточку. — Зато могу объяснить, как я себя чувствую, когда ты дышишь мне в затылок, стоит мне сделать шаг влево или вправо от того пути, который ты сама мне наметила. Вика смущенно сопит рядом, а я покручиваю гортензию в пальцах, разглядывая мелкие желтые цветочки. — Ты с детства говоришь, что я буду Главой. Наверное, это предполагает руководство. Самостоятельность. Принятие решений, — медленно говорю я, обдумывая каждое слово. — Но как, скажи мне, стать самостоятельной, когда каждое действие должно быть согласовано с тобой? Не как с Хранительницей Равновесия, но как со старшей сестрой. Опекуном. Родителем. Называй, как хочешь. Ты ведь не направляешь, ты заставляешь идти по тому пути, который кажется тебе верным. И никогда не спрашиваешь, а что же думаю я? Чего я хочу? — Послушай… — Вика произносит это своей бесячей “взрослой” интонацией с характерным вздохом и я не выдерживаю. — Нет, это ты меня послушай, — жестко говорю я, переводя на нее взгляд. — Задолбало меня это все. В печенках ты у меня сидишь, Вика! Я не цепной пес, я живой человек! Представь себе — я хочу творить херню, падать, ошибаться, вставать и идти дальше! И я буду это делать. С тобой или без тебя. — А мне, думаешь, так сильно хочется тебя на привязи держать? Я просто не знаю, как с тобой по-другому! С тобой же невозможно по-нормальному: я тебе слово, ты мне — десять! Я прошу сделать одно, ты делаешь все ровно наоборот! — взрывается сестра, теряя последние крохи терпения. — А ты все о себе да о себе, бедный-несчастный ребенок, у которого есть крыша над головой, еда, образование! Пылинки с нее всю жизнь все сдувают, а она нос воротит! — Я ворочу? Ну, знаешь ли… — возмущаюсь я, но она перебивает меня, даже не слушая. — Тебя спросить забыли? Ты думаешь, меня кто-то спрашивал, когда мама умерла? Отец меня перед фактом поставил, что ты теперь моя забота, и плевать он хотел, что я думаю. А когда его не стало, ты думаешь, кто-то спросил, чего я хочу? Да некому было спросить, Ангелина, мне пришлось, слышишь? Пришлось на себя все взвалить, воспитывать тебя так, как могу, зарабатывать деньги, держать Дом! Уж прости, что в этом адском котле я забыла спросить, чего ты хочешь! Я пыталась сделать так, чтоб мы не сдохли! Вика задыхается от захлестнувшей ее ярости и обиды и впервые в жизни смотрит на меня не с вечной ледяной суровостью, а с болью и отчаянием. Злость во мне перемешивается со стыдом и эта смесь скручивается тугим клубком где-то под ребрами. Я знаю, что я права. Только у правды всегда две стороны. Сейчас я, наконец, увидела вторую. Нет, я не идиотка в розовых очках, я это все понимала. Но все же правда, вылетевшая из ее уст, ударила по мне точнее, чем мои собственные мысли могли бы. Потому что это ее правда. И моя одновременно. Мы сидим и молчим. Застарелая, вросшая в нашу суть привычка защищаться друг от друга даже в те моменты, когда стоило бы сделать шаг навстречу и обняться, вновь берет верх. И мне это не нравится. Мне нужна сестра. Не мать, не охранник, не враг. Просто родной человек, к которому можно прийти, когда чернота сгущается снаружи и внутри, уткнуться ему в плечо и почувствовать теплые руки, поглаживающие тебя по спине. — Вика, так нельзя, — сдавленным голосом шепчу я. — Так не может продолжаться. Это уничтожит нас обеих. — Я не знаю, как по-другому, — отвечает она, не поднимая глаз. — Я хотела бы научиться. Но мне страшно. — От чего тебе страшно? — Я боюсь тебя потерять. Не уберечь. Я киваю, поднося к лицу гортензию, и вдыхаю ее тонкий, приятный аромат. И все-таки с черной лилией не сравнится. — Ну, тогда запри меня в комнате, и не выпускай, пока мне не исполнится тридцать. Правда, нет никакой гарантии, что я не убью себя самостоятельно. Я чувствую, что в ней вновь поднимается волна возмущения, и быстро продолжаю свою мысль, пока Вику вновь не порвало: — Самое сложное — это признать, что мир снаружи опасный, что магия может меня погубить, что люди, встречающиеся на моем пути, мне навредят, и все равно выпустить меня туда. Никто не просит тебя защищать меня от каждого падающего с дерева листочка. Просто будь рядом, как сегодня. Поддерживай, помогай, обнимай. Я справлюсь, Вик. Я ведь тоже ведьма. Я дочь тех же родителей. Ты в моем возрасте тащила на себе Дом. Что говорит тебе о том, что я не смогу так же? — Эмоции не поддаются рационализации, — ворчит она и я тихонько смеюсь. Юлик ее покусал, что ли? — И нечего хихикать. Может, я просто не хочу, чтобы ты проходила через то же, что и я? — Так я уже прохожу, — с тихой горечью улыбаюсь я. — Потеря родителей. Попытка удержать любимых. Ответственность, которую не просила, и тишина, когда больше всего нужно, чтобы кто-то сказал: “Ты не одна”. Разве этого мало? Просто ты все еще думаешь, что я слишком маленькая, чтобы понимать, что со мной происходит. — Не буду спорить. Чего ты хочешь? Как ты видишь решение? — этот вопрос застает меня врасплох. Всего пару минут назад я кричала, что меня никто не спрашивает, но не ожидала, что на самом деле спросят. — Отпусти меня, — подумав минуту, отвечаю я. — Для меня и… для себя. Нам не нужна иерархия, чтобы удержаться на плаву. Нужно равенство. Не списывай меня со счетов, я хочу помочь. Я хочу, чтобы тебе стало легче. Я хочу, чтобы мы… хотя бы попытались подружиться. Вика молчит и смотрит мимо меня, разглядывая сад. Я вся превращаюсь в одну большую мурашку, пока жду ее ответа. Начинаю думать, что перегнула, что она сейчас отстранится и снова начнет командовать, как обычно. — Ты серьезно так думаешь? — наконец спрашивает она. — Что справишься? Что сможешь быть рядом и не сломаться? — Я… я надеюсь, — мой голос дрожит, но намерение твердо, как камень. — Я все сделаю. Все, что угодно. Вика вздыхает, поправляя волосы, и снова переводит взгляд на меня. — Моя снежинка выросла, — она с легкой улыбкой касается моей руки. — Я не против. Но мы должны определить границы. Не убегай из дома по ночам, пожалуйста. Не рви мне сердце. Можно же хотя бы предупреждать. — Постараюсь, — с хитрым прищуром отвечаю я и Вика с тихим стоном закатывает глаза, понимая, что это не последний раз. Ну, а что я сделаю? Отпрашиваться мне, что ли? Как она себе это представляет? — Мне неважно, где ты. Мне важно, все ли с тобой в порядке. Я не хочу контролировать. Я хочу знать, что ты жива. Ты — все что у меня есть. Я крепко сжимаю ее пальцы, но посмотреть на нее почему-то не могу, и сижу, уставившись стеклянными глазами на розовый куст в углу оранжереи, чувствуя, как по щеке сползает горячая слеза. — Я тебя услышала, — хрипло отвечаю я. — Я постараюсь. И знаешь, Вик… Мы молчим пару секунд. Она не переспрашивает, я не продолжаю. Мне не хватает воздуха. — …я тебя люблю, — наконец заканчиваю я свою фразу, а глаза уже горят непролившейся солью. Вика тянет меня за руку и обнимает так крепко, что, кажется, ребра похрустывают. Я сглатываю слезы и утыкаюсь ей в шею, обхватив ее обеими руками. Мы одно целое. Одна кровь. Кажется, за всеми событиями и конфликтами мы забываем самое важное — то, о чем говорила мама. Куда бы я ни пошла, она будет со мной. А я с ней. И это — самое ценное. Мы сидим, обнявшись, и тихо плачем, каждая о своем, но обе — об одном и том же. Мы слишком рано остались одни. Нам слишком рано пришлось повзрослеть. Никто из нас этого не хотел, но нам не дали выбора. Зато дали силу. Дар. И с ним мы все преодолеем. — Мне нужно тебе кое-что рассказать, — прерываю я наше молчание. — Про Макса. Вика отстраняется, утирая слезы, и кивает, готовая слушать. — Я не просто так туда поехала, — осторожно говорю я, пряча взгляд. — Он рассказал, что часто бывает у Границы. Исследует, ритуалит. Каждую неделю. — Невозможно, — обрывает меня сестра с серьезным выражением лица. — Мы бы заметили. Долго он так? — Думаю, да. Не меньше полугода, — говорю я, не смотря на нее. — В том и проблема, что не заметили. Грань его не отталкивает. Его просто невозможно заметить. — И?... — Вика подается вперед, не отрывая от меня настороженного взгляда, который я чувствую кожей. — Я хотела посмотреть, как же так. Почему она на него не реагирует так, как на других пришельцев. Но просто не успела, — мне очень страшно на нее посмотреть, но я все же поднимаю глаза, ожидая увидеть разъяренное и взбешенное лицо. Вижу лишь беспокойство и удивление, и это меня немного успокаивает. — Прости, что сразу не рассказала. Хотела убедиться сама. Вика смотрит куда-то в пустоту своим особенным “думающим” взглядом и я притихаю в ожидании. В таком состоянии ее лучше не тревожить, это я с самого детства знаю. — Нельзя его отпускать, — говорит она через пару минут раздумий. — Нужно, чтобы он остался в Доме. — В Клане? — с тихой надеждой спрашиваю я, но она качает головой и я сникаю. А хотелось бы. Хотя… — Он не останется. Сбежит. — Почему? — удивляется сестра. — Где он живет? В лесу, один? Не лучше ли в Доме, где всегда тепло, есть еда, ресурсы, библиотека и мастерская? — Ему это все не нужно, — вздыхаю я. — Скажет, что мы тут принцессы дворцовые, а он — одинокий волк, и убежит обратно к себе в избушку. У него там свой быт. — Значит, будем держать его тут, пока все не выясним, — и снова этот суровый голос. — Опасно его выпускать. Кто знает, на что он способен? — Не смей, — строго предупреждаю я, меняясь в лице. — Что бы он у Границы не творил, мы не будем его тут запирать. Можем предложить остаться, но решать только ему. — Он важен для тебя, — вдруг выдает Вика и я не могу понять, вопрос это или утверждение. — Не знаю… наверное, — я пожимаю плечами, но щеки уже пылают, и Викин цепкий взгляд это тут же замечает. — Я сама пока не поняла. Мне с ним спокойно, нам есть, о чем поговорить. И я за него переживаю, конечно. — Да мы заметили, — фыркает сестра и мне становится совсем неловко. Когда он проснулся, я отреагировала… мягко скажем, эмоционально. Решаю про себя, что постараюсь не проявлять эмоции при людях. — Нечего тут стесняться, снежинка, — добавляет она уже мягче. — Просто… будь осторожнее, хорошо? Я сжимаю ее руку с легкой улыбкой. Она все еще не знает про кость. Я не готова рассказать даже о том, что он чернокнижник — она тут же вскинется и захочет меня защитить. Не хочу конфликтов. А я сама пока не знаю, как назвать то, что я чувствую, когда на него смотрю. Там и тепло, и тревога, и страх вперемешку с интересом, и… нежность? Все сразу, навалом. Может, это и есть… Я выдыхаю. Не сейчас. Не здесь. Потом разберусь. — Он меня не обидит, — с уверенностью говорю я ей. — Я ему доверяю. — Есть вещи пострашнее обид, — Вика легко взъерошивает мне волосы и снова притягивает к себе. — Я не лезу. Только если что-то пойдет не так — расскажи. Я рядом. — Обязательно, — я целую ее в щеку и прикрываю глаза, крепко обнимая. Внутри меня странное и почти невозможное умиротворение от того, что мы обговорили все наши острые углы и сблизились, кажется, как никогда раньше. Это чувство странное, колкое и противоречивое, но очень теплое и приносящее облегчение, словно мы обе, наконец, сбросили со своих плеч какой-то неподъемный груз, что тяготил нас годами. Мы теперь наравне, мы не играем в дурацкие дочки-матери, каждая заняла предназначенное ей место, и это осознание греет изнутри. Ближе нее у меня никого не будет. И у нее тоже. Мы все решили. Только бы все не пошло прахом.

***

— Доброе утро! — я вхожу в комнату Макса с подносом, толкая тяжелую дверь бедром. — Дбрутр, — сонно бормочет он, выпутываясь из-под тяжелого одеяла. Я с улыбкой опускаю поднос с завтраком на тумбочку у кровати и сажусь на краешек матраса. — Как ты себя чувствуешь? — Как будто меня завязали в морской узел и развязали обратно. И так сто раз, — он широко зевает, прикрывая рот рукой. — Но лучше, чем вчера. — Так, тут еще порция зелий, — я показываю на флакончики на подносе. — Восстанавливающее и стабилизирующее. Надо выпить до завтрака. — Ангел, ты меня прости, но зелья твои по мощности как чай с ромашкой, — Макс садится на кровати, опираясь на высокое изголовье. — Сумку мою не потеряла? — Нет, — я встаю и иду к шкафу, куда Еремей убрал его мешок. В груди что-то странно и щекотно шевелится от его обращения. — Как ты меня назвал? — Ангел, — пожимает он плечами. — Я ж говорил еще тогда — длинное у тебя имя. Я розовею от смущения и протягиваю ему сумку, не поднимая глаз. Мне становится понятно, как он хотел меня назвать ночью в Полях, когда я врезалась в него на бегу. Вспоминаю, что он так обратился ко мне еще вчера, когда только проснулся. Я-то думала, это шутка такая. — А как же принцесса? — ехидничаю я, осторожно поглядывая на него. — Отвалилась после ночного забега на лошади по Полям, — Макс достает из мешка склянки с зельями и выпивает каждое по очереди. — Считай, что ты переросла это прозвище. — Вот спасибо! — я взмахиваю руками, корча саркастичную гримаску. — А я то думала, мне придется носить корону. Ну, чтобы соответствовать. И поспешу напомнить — зелье, которое тебя вытащило, сварила я! — С какой попытки? — прищуривается он и я устало вздыхаю. Зараза такая. — Иди умывайся, — я стаскиваю с него одеяло и он ржет, вскакивая с постели и кидая в меня подушкой. Я уворачиваюсь. На нем старая пижама Юлика: фланель в клетку, на спине вышито корявыми стежками “ЮЛИК НЕ БУДИТЬ”, и ни одной одинаковой пуговицы. — Выглядишь… стильно. — Дворцовая мода, — кривляется он, застывая в идиотской позе с упертыми в бока руками. — У тебя тоже такая? Я подхватываю с пола упавшую подушку и запускаю обратно в него, но он уже с хохотом скрывается за дверью ванной, и запущенный снаряд врезается в косяк. — Мазила! — кричит он мне оттуда, а я не могу перестать улыбаться. Живой. Веселый. Хохочущий. Я знаю, что он убежит отсюда, как только подвернется случай. Знаю, что не примет такого подарка, как приглашение в Дом, воспримет как подачку. Но сейчас он здесь, и страх, окутывающий меня последние сутки, испаряется сам собой. Я позволяю себе просто сидеть на его кровати, дышать и глупо улыбаться, пока за дверью шумит вода. Он смеется, а я вспоминаю, как из последних сил удерживала его в седле и шептала “только не упади”. И теперь он, наряженный в дурацкую пижаму, живет в моем Доме, смеется и зовет меня мазилой, и мне хочется плакать от этой простоты. Все было не зря. — Что сегодня подают к столу во дворце? — Макс выходит из ванной с мокрыми растрепанными волосами и плюхается обратно на кровать. — О, яблоки с корицей! — Не знала точно, что ты ешь, поэтому тут всего понемножку, — поясняю я, передавая ему поднос. — И каша, и омлет, и все, что на кухне нашлось. — Я ем все, что не шевелится, — с набитым ртом отвечает он. — Мы, деревенские, не из гордых. — А если зашевелится? — прищуриваюсь я, наблюдая, как он с утроенным аппетитом расправляется с омлетом. — Тогда переговариваемся. Договариваемся. Ну или жарим снова, — хмыкает он. — У тебя тут, кстати, кормят на убой. Я уже начал подозревать, что это хитрый план: откормить и не выпустить. Я многозначительно молчу, потому что знаю, что Вика точно меня не послушает и попытается его удержать. В конце концов, она и Юлика оставила не просто так. Все это время меня беспокоит куча вопросов. Что он увидел в своем воспоминании и что с ним происходило, когда он “застрял”. Что он помнит? Понимал ли, где находится, пока мы пытались его вытащить? Наверное, у меня лицо с субтитрами, потому что Макс заканчивает с завтраком, отставляет поднос в сторону и говорит: — Ну, давай сюда свои вопросы. А то тебя разорвет. — А? Что? Как?.. — мое лицо вытягивается в удивлении и он прыскает. — Слишком громко думаешь, Ангел. Так громко, что на лбу все отпечатывается. Я снова проглатываю эту странную щекотку, которая появляется, стоит ему назвать меня Ангелом, и решаюсь задать первый вопрос. — Какое воспоминание ты увидел? — То, на которое рассчитывал, но не так, как хотелось бы, — морщится он и расстегивает пару верхних пуговиц на рубашке, отгибая воротник. — Смотри. Со стороны правой ключицы расплылся огромный фиолетово-желтый синяк. Я охаю и в изумлении прикрываю рот, отшатываясь от него. — Это что? — Травма при родах, — будничным голосом отвечает он, застегивая рубашку. — Я же говорил, что единственный момент, в который мы с матерью оба были живы, были роды? Я киваю, а сама не знаю, хочу ли я это услышать, но любопытство берет верх. — Так вот, — продолжает он, беря с подноса чашку с чаем, и делает глоток. — Роды. Там я и оказался. Только, ну… Как бы так сказать… — Да говори, как есть, — нетерпеливо отзываюсь я, ерзая на месте. — Я пережил свое рождение от начала до конца. Изнутри, — отвечает он, попивая чай с таким выражением лица, словно рассказывает о какой-то ничего не значащей ерунде. — Чувствовал, как меня выталкивают, тянут, как ломается ключица. Слышал, как бьется сердце мамы, как орет бабка, как она бегает, пытаясь решить, что же ей делать… У мамы было кровотечение, а я не дышал. Я бы такого даже в кошмарном сне себе представить не смогла. Я быстро-быстро мотаю головой, глядя на него выпученными глазами, и он горько усмехается, прячась за чашкой с чаем. — Да не трясись ты. Она бы правда не успела. Бросься она к матери останавливать кровотечение — я бы задохнулся. Вроде, это зовется гипоксия? — Да… Наверное, — с усилием отвечаю я, проглатывая ком в горле. — И что дальше? — А что дальше? Она прочистила мне дыхательные пути, как могла — пальцами, тряпкой, встряхнула, как кутенка, ударила… Ну, и вот я тут. Живой. А мама… — его голос срывается, но он терпеливо глотает горячий чай, пытаясь удержать себя в руках. — А маме не повезло. Мне хочется его обнять, потому что я вижу, что за этой маской сдержанности и сарказма прячется очень много боли, но я не смею. Не знаю, как воспримет, и мне страшно пересечь эту границу, за которой может быть все что угодно — от отторжения до побега. — А ты… Мы… Ох, — я закрываю лицо руками и тяжело дышу, чтобы перестать заикаться. — Мы предположили, что ты застрял в воспоминании и поэтому не приходил в себя. Ты что-то помнишь после?.. — И правда застрял, — кивает Макс. — Я его раз десять пережил. А может, и больше, не знаю. Там не особо понимаешь, сколько времени прошло и в который раз ты это видишь. — СКОЛЬКО? — восклицаю я, вцепляясь пальцами в простыни. И он сидит передо мной и рассказывает об этом так спокойно, как будто речь о плохом кино, которое случайно поставили на повтор. — Да, я на это тоже не рассчитывал, — Макс тянется ко мне, ободрительно касаясь плеча. — Не переживай ты так. Нормально же все закончилось. Я, кажется, перестаю понимать, что происходит, и просто сижу, обхватив себя обеими руками, и смотрю на него с ужасом и сочувствием. Сколько должно быть в человеке силы, чтобы перешагнуть через такое, и просто пойти дальше? Возможно, мне есть чему у него поучиться, но в то же время мною овладевает злость. — Нормально? Серьезно? — я смахиваю его ладонь и резко встаю. — Да я чуть не сдохла, пока тебя из Полей вытаскивала! Зелье это сраное варила четыре раза! А если бы Юлик не нашел рецепт? А если бы у меня не получилось? А если бы… — я не выдерживаю и срываюсь в плач, который отчаянно сдерживала все это время. — … ты умер? Макс растерянно смотрит на меня, не находясь с ответом, а я не могу успокоиться, потому что перед глазами мелькают картинки его бессознательного тела в Полях, на лошади, в одеяле. Моменты, в которые я должна была сорваться, но держалась изо всех сил, и вот оно прорвалось. — Эй, ну ты чего, — бормочет он, поднимаясь с кровати, и осторожно подходит ко мне, протягивая руки. — Прости! Сболтнул хрень, не подумал. Ну, не плачь! Макс обнимает меня, крепко прижимая к себе, и я со всхлипом утыкаюсь в его шею, обхватив его спину обеими руками. — Как ты меня вообще вытащила? — шепчет он мне на ухо и я начинаю тихонько подвывать, вспоминая этот ужас. — Знаешь, я тебя слышал. Всех вас слышал. Как вы решали, что делать, как обсуждали зелье. Чувствовал, как ты держишь меня за руку. Я знал, что у тебя получится. Верил. Я цепляюсь руками за его дурацкую пижаму и дрожу, а он держит меня, словно знает, что это именно то, что мне сейчас нужно. Чтобы кто-то удержал. Чтобы я не упала. — Ты придурок, — с усилием выговариваю я, глотая слезы. — В следующий раз оставлю тебя в Полях! — Я это заслужил, — посмеивается он, гладя меня по спине. — Ну что мне сделать, чтоб ты меня простила? — Не умирай, — я уже простила. — С таким Ангелом-хранителем у меня это не получится, — хохочет Макс и я улыбаюсь сквозь слезы, а он вдруг целует меня в лоб. Мир замирает. И я вместе с ним. Я поднимаю взгляд и смотрю в его черные, затягивающие, как два тоннеля, глаза, и не понимаю, как реагировать. Кажется, я даже забываю, как дышать. Его руки на моих плечах такие горячие, что меня пробирает жаром до костей. Я не двигаюсь, потому что просто не могу. Каждая мышца в моем теле окаменела и все, что у меня получается, это стоять на месте и смотреть на него абсолютно ошалевшими глазами. — Ты дрожишь, — тихо говорит он, не отводя взгляда, и я напрягаюсь еще сильнее, чтобы скрыть эту предательскую дрожь, но выходит из рук вон плохо. На моих щеках еще остались мокрые дорожки от слез и он аккуратно стирает их большим пальцем, а я задыхаюсь от этой тихой нежности и не понимаю, куда податься и что сделать. Я никогда не была так близко к кому-то. Расстояние между нами медленно, но неумолимо сокращается, я чувствую его дыхание на своей щеке, его тяжелые ладони, сомкнувшиеся на моей талии, и понимаю, что не могу сопротивляться. Не хочу. И тянусь к нему. Касание его губ — легкое, как крыло бабочки, но обжигает, как лед. Я закрываю глаза и на секунду просто позволяю себе в этом быть. Его губы мягкие и осторожные, он словно не уверен, как ко мне подступиться. Как сделать правильно. Мое сердце замирает, а потом обрывается и падает куда-то глубоко, и все внутри становится теплым и тягучим, как после горячего чая с медом, когда весь организм наконец-то соглашается, что можно выдохнуть. Я тянусь ближе, и он отвечает, чуть крепче обнимая меня за талию, и это движение такое привычное и новое одновременно, что мне становится страшно. Я целиком в этом поцелуе, в этих пальцах, в дыхании, в тепле его кожи, в себе рядом с ним. Меня уже не трясет, но я все еще не отпускаю. Он здесь. Он живой. И я рядом. — Останься, — прошу я, оторвавшись от его губ, а мои пальцы все еще цепляются за его плечи. — Не уходи. Между нами на несколько секунд повисает тяжелое, почти невыносимое молчание. Он мечется, я это вижу, но все-таки кивает, снова притягивая меня к себе и утыкаясь носом в макушку. — Хорошо. Я выдыхаю ему в ключицу и расслабляюсь, отдавшись этому окружающему меня теплу. Я знаю, что если понадобится, я спасу его еще не раз. Слезы высохли. Страх прошел. Он остался. Больше мне не нужно.

***

— Ты можешь мне объяснить, зачем тебе эта лошадь? Мы с Викой и Максом пришли в конюшню навестить Мару. У меня в руках пакет с морковью, а в кармане — кубики сахара. Макс должен был вернуть лошадь Тимошке еще вчера вечером, но застрявшему в воспоминании не до долгов в реальном мире. А я и думать об этом забыла. Но зато я помню свою клятву Маре, которую дала в Полях — забрать ее. Выкупить. И уже полчаса тщетно уговариваю Вику, которая всячески сопротивляется. Я ее понимаю — лошадь это, конечно, удобно, но это же еще одна, и немаленькая, статья расходов. — Ты помнишь Дымку? — вместо ответа спрашиваю я, протягивая Маре морковку, и она с удовольствием хрустит угощением, тыкаясь мне в ладонь теплым носом. — Помню. Бешеная, непокорная тварь, — фыркает Вика. Я немножко злюсь на такой выпад, но держу себя в руках, потому что помню, что Дымка как-то раз встала на дыбы, выкинув Вику из седла, и не затоптала только чудом. Папа был рядом и быстро успокоил обеих. Вика отделалась ушибами, но разозлилась страшно. — А как животные обычно ведут себя у Границы, помнишь? — продолжаю я, решив надавить не просьбами, а фактами. — Ангелина, не пудри мне мозги. Просто объясни, — сестрица тут же вскрывает мою маленькую манипуляцию и я закатываю глаза. — Да не знаю я, как тебе объяснить, чтобы это звучало не по-идиотски, — ворчу я, продолжая кормить Мару морковью. — Она чувствует Грань и ведет себя рядом так спокойно, как будто родилась там. Она помогла мне вытащить Макса, опустившись на колени — ты вообще такое видела когда-нибудь? Она спокойно реагирует на нас троих, а мы, вообще-то, с Даром. Дымка нас обеих терпеть не могла, Веточка любила только меня, а Вереск тебя едва терпел. Ты думаешь, мы когда-нибудь найдем такую лошадь, как Мара? Я уже задолбалась ходить по десять километров до предграничной зоны! Вика смотрит на меня фирменным “ты спятила” взглядом, поднимая бровь. — То есть ты хочешь сказать, мы оставим ее себе, потому что она… встала на колени? — сухо уточняет Вика, оглядывая Мару так, будто та лично задолжала ей денег и пару лет жизни. — Именно это я и хочу сказать, — бурчу я, чешу Маре шею и чувствую, как она от удовольствия фыркает мне в плечо. — Я ее все равно заберу. — Сколько? — спрашивает она. Я пожимаю плечами. — Откуда мне знать расценки на лошадей? У нас что, деньги закончились? — На будущее — изучай вопрос до того, как принимать решение, — вздыхает Вика. — А про “деньги закончились” поговорим попозже. — Уроки финансовой грамотности? — хихикаю я, доставая из кармана сахар. — Было бы полезно. Вика меня уже не слушает, повернувшись к Максу. — Чья она? — Знакомого, — спокойно отвечает Макс, стойко выдерживая ее суровый взгляд. — Но я не уверен, что он ее продаст. Даже если согласится, то цена явно будет выше рынка. Такая кобыла нужна самому. — Где его найти? — Вика уже поняла, что я не отступлюсь, и такие мелочи ее мало волнуют. — У нас уговор с ним. Вчера он ждал меня у старой мельницы. Сегодня должен прийти к мосту у пасеки. Если не приду, значит, что-то случилось, и тогда я сам его найду, — отвечает Макс, все еще спокойно, но с легким напряжением в голосе. Вика коротко кивает, мысленно подсчитывая, сколько это будет стоить, и кто пойдет на сделку. Потом бросает на меня взгляд, в котором читается все: раздражение, забота, попытка понять, кого из нас с этой лошадью труднее будет содержать. — Хорошо, — говорит она наконец. — Но ты, — она смотрит на меня, — в следующий раз хотя бы примерно выясни, во что вляпываешься, прежде чем в это вляпаться. Не все можно вытянуть на морковке и упрямстве. — Викочка, я тебя обожаю! — взвизгиваю я и бросаюсь к ней, повисая на ее шее. — Обещаю, я буду за ней ухаживать! И кормить, и выгуливать, и все-все-все! — Да-да, скажи это Пахому с Еремеем, — отмахивается сестра, но все же обнимает меня. — Я пойду с вами к мосту. Если ты уже решила влезть, лучше я узнаю, с кем ты там связываешься, пока не стало поздно. Вика строго оглядывает нас обоих и выходит из конюшни. Я не могу сдержать эмоций и смеюсь в полный голос, обнимая Мару за мускулистую шею. Наконец-то у меня будет своя лошадь! — Пойдем прокатимся! — предлагаю я Максу и он чуть заметно бледнеет, делая маленький шажок назад. — Никаких больше скачек! Пойдем шагом, — обещаю я, сжимая его руку. — Ловлю на слове, — ворчит он, но все же помогает мне вывести лошадь из стойла. Я быстро седлаю Мару: затягиваю подпругу, надеваю уздечку и выравниваю стремена, следя, чтобы все было затянуто крепко, но не натирало. — Да ты, я погляжу, мастер в этом, — тихо присвистывает Макс, наблюдая за мной. — У нас было три лошади, — ему-то я об этом не рассказывала. — Я с детства в седле. Папа нас обеих учил. Вика не прониклась, ездила только если очень надо, а я вот полюбила, — я легко похлопываю лошадь по крупу, приглашая Макса. — Прыгай! — Дамы вперед, — галантно кланяется он, протягивая мне руку, но я краем глаза замечаю, что пальцы его слегка подрагивают, и мне снова становится стыдно. Вот дура, травмировала человека. Но мне приятно, что он не подает виду и соглашается на поездку, словно забыв о том, что я устроила в Полях в прошлый раз. Не то чтобы мне нужна была помощь, чтобы забраться в седло, но я принимаю его руку с легкой улыбкой, и усаживаюсь поудобнее. Макс устраивается за мной, клещом вцепившись в мою талию. — Пойдем, моя хорошая, — я мягко собираю поводья, выпрямляюсь в седле и чуть подаюсь вперед, выводя Мару во двор. Странно, но с ней мне хочется разговаривать, как с человеком, без этих идиотских лошадиных команд. Самое приятное, что она все понимает. Мы выезжаем за ворота и направляемся в Поля. Далеко уходить не будем, дадим пару кругов и вернемся. Я чуть прижимаю пятки к ее бокам, подавая сигнал шагать быстрее, и она радостно урчит, переходя на рысь. Девочка засиделась в стойле. — Все хорошо? — я оборачиваюсь на Макса, все еще обнимающего меня за талию, и он уверенно кивает. Я улыбаюсь. Сложно даже объяснить, что сейчас внутри меня происходит. Меня распирает от какого-то невозможного счастья, которое я никогда раньше не испытывала. Как будто у меня вместо сердца горящее, раскаленное до предела солнце, и его свет вырывается далеко за пределы меня, чтобы осветить и согреть все, что находится вокруг. Мне так хорошо от того, что мы просто едем по Полю на лошади вдвоем, он обнимает меня, а Мара урчит и слушается каждого моего движения. Воздух в Полях такой прохладный и свежий, его хочется пить, как родниковую воду — жадно, обливаясь и не останавливаясь, потому что с каждым вдохом становится легче. Моя прошлая жизнь отступает, растворяясь где-то позади. Трансформация замка в дворец началась и это не может меня не радовать. — Ангел, — коротко зовет он меня. — Расскажи про свое воспоминание. Я слегка натягиваю поводья, притормаживая лошадь. Я хочу рассказать, но мне неловко от того, насколько сильно отличаются наши воспоминания. Я в этом не виновата, но все же… После того, что он пережил, мой рассказ кажется нелепым и нестоящим риска. Его дыхание согревает мне щеку и я немного откидываю голову назад, опираясь на его плечо, и он легко целует меня в висок. Этот поцелуй как принятие, как слова “доверься мне”, и я решаюсь. — Я была совсем маленькая, — говорю я. — Мама держала меня на руках и пела колыбельную. Просто качала и пела. И я засыпала, зная, что она рядом. Вот и все. Макс молчит и слушает, хотя мне больше нечего сказать. Его рука чуть сжимается на моей талии и тут же отпускает, но я улавливаю этот маленький сигнал. Это и поддержка, и горечь, и грусть за то, что у меня было то, чего не было у него. Даже если я это не помню. — Как ты думаешь, — я решаю его немного отвлечь. — Почему ты застрял? Мара идет вперед размеренным шагом и я понемногу разворачиваю ее, направляя обратно к Дому. Не хватало еще, чтобы нас потеряли, я же никого не предупредила, что мы ушли. — Думаю, ты вышла из воспоминания раньше, — задумчиво отвечает Макс. — И отпустила мою руку. Связь порвалась, а ее простым касанием не восстановишь. Без твоей силы мне было не выбраться. Он говорит спокойно, без обвинений, просто констатирует факт, но я снова чувствую свою вину и начинаю нервничать. Лошадь чувствует это в ту же секунду и дергается, пытаясь рвануться вперед, и я еле удерживаю ее, крепко держась за ремни и сжимая коленями круп. — Прости, — вырывается у меня, а он усмехается и кладет свой подбородок мне на плечо. — Я не специально… Я не хотела тебя бросать. — Перестань. Ты ни в чем не виновата, — шепчет он мне на ухо. — Я знал, на что шел. Воспоминания, связанные с рождением или смертью, всегда самые опасные. Вдвойне опасно, когда рождение и смерть происходят одновременно. — Почему ты меня не предупредил? — в горле застревает ком. Если честно, я уже устала плакать, но поделать ничего не могу — слезы сами льются, словно кто-то кран открыл. — Дурак потому что, — посмеивается он, обнимая меня крепче. — Самонадеянный и гордый. Думал, что со мной такого не случится. Особенно, если ты рядом. Мне хочется тихонько заскулить от переизбытка эмоций, но я отчаянно запихиваю их поглубже, выпрямляя спину и делая глубокий вдох. Как вообще можно было уродиться такой эмоциональной? Надо с этим что-то делать. — Я рад, что ты увидела ее, — продолжает Макс. — Значит, все было не зря. — Спасибо, — выдыхаю я из последних сил. — Если бы не ты… — Тссс, — он снова целует меня в висок, успокаивая. — Ты сильная. Ты бы и без меня нашла способ. За несколько дней моя жизнь развернулась на сто восемьдесят градусов. Увидела маму, помирилась с сестрой и, кажется, нашла что-то важнее, чем сила. Человека, рядом с которым не страшно быть слабой. Тепло его тела обволакивает меня, как плед. Согревает изнутри, как горячее молоко с медом. Я не знаю, сколько это продлится, не знаю, серьезен он или притворяется, но пока он здесь, я позволяю себе не бояться. Хотя бы на время.

***

Я не знаю, как она это делает. Как ухитряется быть одновременно мягкой и несгибаемой, полной света и при этом до последнего упрямой. Я назвал ее Ангелом, потому что… Ну, а кто еще падает с неба и остается жив? Снаружи она громкая и взрывная, но внутри нее глубокая, как колодец, тишина, которая затягивает меня все глубже. Мне не страшно упасть в эту тишину, даже если я знаю, что обратно не вылезу. Это что-то близкое. Почти родное. Она стискивала мои пальцы так крепко, пока я валялся без сознания, что еще чуть-чуть и я бы проснулся, чтобы попросить ослабить хватку. Все, что меня держало — это ее голос, запах и касание. Все, чего мне хотелось, пока я слышал их обсуждения — это вскочить и обнять ее покрепче, потому что в ее голосе я слышал слезы. Мне не хочется, чтобы она плакала. Я готов смешить ее сколько угодно, даже если для этого придется сменить всю свою одежду на пижамы Юлика с дурацкими пуговицами. Я до сих пор не знаю, как она меня вытащила из Полей. Я даже спросить не смею, потому что я не готов услышать, как тяжело ей было. Я сам себя за такое не прощу. Понял только, что она умудрилась затащить меня на лошадь, и это внушает уважение. Я делаю вид, что все “нормально”, чтобы не показывать, как все внутри меня визжит от страха, стыда и боли. Это воспоминание раздавило меня, как жука, оставив лишь мокрое пятно, уничтожив все мои представления о том, кем была мама. Жизнь — полное говно, когда тебя ненавидит собственная мать только из-за того, что тебе не передалась ее сила. Я все думал, что она не выжила, потому что была слабой. Не справилась. Но теперь знаю, что шанс у нее был, только мы делили его на двоих, и достался он мне. Я благодарен, но… Но отдал бы все, чтобы хоть раз ее обнять. На самом деле, я горжусь Ангелиной, но понятия не имею, как это по-нормальному сказать. Наверное, я просто не ожидал такого от девчонки. Хочется дать самому себе по лбу за то пренебрежение, с которым я к ней отнесся. Этот высокомерный тон, “принцесса”, нравоучения… Долбоеб, блять. Эта “принцесса” даст тебе такую фору, даже не представляешь. Я пообещал себе не называть ее так, когда свалился с этой чертовой лошади, еле живой, и пытался отдышаться, а она стояла рядом такая довольная, такая окрыленная… К этому свету хочется тянуться. Даже если обожжет. Она ледяная снаружи, но внутри у нее неудержимый, яростный огонь. Я его вижу. И чувствую. Я, может, потому и поцеловал ее, чтобы проверить. Не обожгло. Согрело. И распалило. Я не знаю, что с этим теплом делать. Думаю, надо держать. Все равно я больше ничего не умею. Все равно у меня больше ничего нет. Только ее прикосновение, смех, слезы и имя, как оберег: Ангел. Я темный. Хоть ты тресни, я другим не стану. Чернокнижник и бесовод. Это все, что меня составляет, и от этого не убежишь. Я всегда думал, что никому не буду нужен такой, какой есть. Ошибался. Она теплая. Смешная. Прямая. Слишком светлая, чтобы быть рядом со мной, но упрямая до идиотизма. Не дает отступить. Спрашивает, как я себя чувствую, а я не знаю, как объяснить, что впервые вообще что-то чувствую. Что я не просто выбрался. Я начал жить.

***

— Сто пятьдесят — мое последнее слово, — голос Вики серьезен, как никогда. Даже я, при всех своих выходках, такого тона не удостаивалась. — Госпожа… прошу прощения, как к вам обращаться? — Тимошка, улыбавшийся нам всего пару минут назад, весь поджался, распрямив плечи, и смотрит на Вику так, словно перед ним смерть в человеческом обличье. — Виктория, — она вскидывает подбородок, не отводя от него ледяных, как буравчики, глаз. — Виктория… п-п-поймите меня правильно, — заикается парнишка, пряча взгляд. — Как я уже сказал, это породистая кобыла, необычайно послушная, молодая, прыткая… За такую на рынке меньше двухсот тысяч не дадут! — Слушай сюда, — Вика приближается к нему медленно, как кошка, выследившая добычу, и продолжает сверлить его взглядом. — Сто пятьдесят. Либо отдаешь ее, либо я заберу ее сама, а тебя вычеркнут из всех маршрутов. Список перекрою, торг перекрою, даже проклятые болтливые травницы с юга с тобой говорить не будут. И тогда ты будешь сам через Поля таскать мешки, пока у тебя ноги не отвалятся. Понял? Я смотрю на них обоих со страхом и восторгом, хотя толком не могу понять, что вообще происходит и о чем она говорит. Какие списки, какие травницы? Может, и хорошо, что она с нами пошла. Я бы отдала за Мару любые деньги, не задумываясь. Макс скромно стоит в сторонке, скрестив руки на груди, и отрешенно разглядывает носки своих ботинок, понимая, что лишился полезного знакомства, но, может, приобрел что-то большее. Тимошка нервно сглатывает, мелко кивая, и робко косится на Макса, но Вика резко толкает его в плечо, возвращая внимание к себе. — Ну? — Х-х-хорошо, — выговаривает он, окончательно сдаваясь. — Сто пятьдесят. Хорошо. Вика довольно улыбается, вскидывая бровь, и указывает на меня. Тимошка трясущимися руками отдает мне повод и я радостно подпрыгиваю на месте, обнимая Мару за шею. Моя! Моя лошадь — настоящая, живая! — Вот и умничка, — одобрительно кивает она, поглядывая на меня, и отсчитывает деньги. — Сто тридцать, сто сорок, сто пятьдесят… Держи. Все твое. Пересчитай. Тимошка торопливо пересчитывает купюры и прячет их в сумку, обращая на Вику последний жалостливый взгляд. — Можно я хотя бы попрощаюсь? — Можно, — Вика театрально закатывает глаза, делая шаг в сторону, и Тимошка осторожно подходит к Маре, гладит ее по морде, шепчет что-то совсем тихо, почти беззвучно, будто извиняется или благодарит. Мара стоит спокойно, но глаза у нее настороженные, уши дергаются. Она все чувствует. Понимает. — Ты будь умницей, слышишь? — хрипло говорит он, утыкаясь лбом в ее шею. — Тебя, может, и правда ждали. Тимошка выпрямляется и смотрит на меня внимательным, прощупывающим взглядом. Оценивает, достойна ли. Я смотрю в ответ, стараясь вложить в этот взгляд все свои мысли — не беспокойся, я позабочусь о ней, она в безопасности. Он кивает. Понял. — Береги ее, — просит он меня. — Другой такой нет. — Обязательно, — обещаю я. Это обещание я исполню. Расшибусь, но исполню. Вика фыркает, но не вмешивается. Тимошка еще секунду смотрит, будто прощается с частью себя, потом резко разворачивается и уходит, не оборачиваясь. С каждым шагом его спина становится меньше, пока он не растворяется за поворотом дороги. — Вика, что это было?! — восклицаю я, подходя к сестре. — Ты ему угрожала? — А ты думала, мы в Полях безымянные куклы? В наших руках больше половины фабрик и приличный кусок черного рынка, мы контролируем маршруты, поставки, логистику. Кого пустить к Переходу меж Вторыми и Третьими, кому перекрыть дорогу, кого вычеркнуть из реестра — решаю я. Один звонок — и у него сыпется цепочка. Через три дня он не продаст даже гнилую репку, потому что никто не возьмет товар от вычеркнутого. И неважно, есть у него документы или нет. Она говорит спокойно и без нажима, просто объясняет, как мир устроен. Я смотрю на нее и понимаю, что не знаю, сколько всего держится на ее плечах. Или на страхе, который она умеет вызывать. — Он правда мог отказаться? — спрашиваю я тише. — Нет, — отвечает Вика и уходит, даже не глянув в мою сторону. Мара фыркает. Я ласково поглаживаю ее по носу, заглядывая в умные глаза. Макс подходит ко мне ближе с теплой улыбкой и обнимает за талию, а я кладу голову ему на плечо, не в силах оторвать взгляд от Мары. — Добро пожаловать домой, — шепчу я и она бодает меня плоским лбом, а я хватаюсь за уздечку, чтобы не упасть, и смеюсь так звонко и искренне, что аж щеки болят. Я провожу ладонью по теплому загривку, прижимаюсь лбом к шее, закрываю глаза. Все. Ты дома. И я тоже.