Тринадцатый час

Ты взгляни в мои глаза — это целый океан

Увидишь в них себя ведь мы — одна вселенная

И в море звездопад, повсюду зеркала

Я в тебе вижу себя, ведь мы — одна вселенная

MIRAVI — Вселенная Что же не спится тебе, королева? Острые спицы дремотного бреда Вяжут тебе не сны, Вяжут свои ряды,

Но не петель, могил. Что же тревожит тебя, королева? Призраки боли и горького гнева Тянут тебя ко дну,

Тянут тебя во тьму. Только пепел и дым. Elenor — Колыбельная для королевы

Ангелина думала, что самым сложным и страшным будет ритуал. Все заклятья, крики, узлы и зеркала казались непреодолимым порогом, через который ей пришлось пройти, наполовину сгорев. Одна половина осталась стоять, пока вторая с хрустом врезалась затылком в зеркало и разбрызгивала вокруг кровь, падая в снег. За двадцать лет она привыкла, что Макс — это что-то от нее неотделимое. Правое предсердие, кровеносная система, второе легкое. Что-то, что не дает сбоев, не покидает тебя ни на миг и ничего не требует взамен. Живет у тебя под кожей и только иногда выныривает, чтобы побыть человеком. После ритуала Макс просто свалился. Как будто кто-то срубил его изнутри, не оставив никаких следов. Он рухнул на снег, как выключенная лампа, и все, что они могли — затаить дыхание и начать тянуть его обратно. Вика трижды делала диагностику — через кровь, через дыхание, через глиняный диск, который рассыпается, если душа зацепилась, если тело осталось, а суть ушла. Они раскладывали землю Полей в круг, клали диск в центр, перо по диагонали, как стрелку. Тишина стояла такая, что даже свечи не трещали. Диск дал трещину, но не рассыпался. Это был почти ответ, но не тот, который нужен. Словно плотная тьма легла поверх, и не было видно ни следа души, ни постороннего пятна. Все ровно, все стабильно, все как будто в порядке, и именно это пугало больше всего. Потому что оно не могло быть в порядке. — Это не кома, — говорит Ангелина больше себе, чем сестре. — Не похоже. — И не отток, — Вика качает головой. — Потоки работают. Энергия есть. Просто он… не отвечает. Артема тоже позвали. На второй день, когда поняли, что дело не в магическом истощении. Он пришел вместе с Олей, встал у изголовья и долго молчал, приложив ладонь сначала к его шее, потом к грудной клетке, и тихо выдохнул, как человек, который увидел что-то знакомое, но говорить о нем не хочет. Постоял, смотря не на него, а куда-то мимо, сквозь — туда, куда мог заглянуть только Хранитель Перехода, и сказал, повернувшись к Оле: — Он сам вернется. Или не вернется. Если я полезу — хуже будет. Ждите. Ангелина терпеливо ждала, вливала зелья строго по часам — питательные, поддерживающие, стабилизирующие, восстанавливающие, обтирала тело мокрой губкой, переворачивала, разминала окаменевшие мышцы и иногда, когда никто не видит, позволяла себе уронить несколько горячих слез на их переплетенные пальцы. Она до сих пор помнит ту ночь больше двадцати лет назад, когда он висел в кольце ее рук, туго привязанный ремнем к ее талии. То зелье, разъевшее котел, и первый невинный поцелуй, положивший начало всему. Тихий и неуверенный, оставивший после себя привкус травяного чая и яблок с корицей. Она надеялась, что больше ей никогда не придется сидеть у его постели без единой идеи, как его вытащить. Юлик, как назло, не врывался в двери с рецептом спасительного зелья, не выкрикивал латинских формул, просто молчал, как все остальные, и это молчание казалось громче любого приговора. Ангелина позвала его, когда пошли третьи сутки, как Макс лежал без сознания, и, сама от себя не ожидая, расплакалась прямо перед ним. Даже у Снежной королевы есть предел. — Ты же знаешь! Скажи! Юлик покачал головой, печально улыбаясь, и ответил в своей манере: — Карандашом. Не пером, понимаешь? Перо вершит судьбы. А карандаш оставляет возможность. — Юлик, — взмолилась она, заламывая руки. — Пожалуйста. Не мучай ты меня. Скажи нормально. — Что есть нормальность? Я говорю то, что вижу, и вижу то, что даровано. Ни больше, ни меньше. Он идет по своей дороге, проложенной через темноту и смрад. Ты просто свети. Как маяк. Развернулся и ушел, оставив ее, растерянную, но с четким ощущением, что ей ни в коем случае нельзя сломаться. Она просто не имеет права. Чувство вины царапалось где-то в груди, пыталось кричать, что она никчемная, бесполезная, не делает ничего, чтобы спасти его, и он умрет, обязательно умрет во сне, и это будет только ее вина. В такие моменты она просто ложилась рядом и обнимала Макса так крепко, как только могла, согревая его теплом собственного тела. Целовала в висок, в колючую щеку, утыкалась носом в шею и пыталась дышать ровнее, не обращая внимания на противный голосок в голове. Нужно просто ждать. Нет у них никаких рецептов для того, с кем происходит непонятно что — то ли истощение, то ли подселенец, то ли черт его знает, что еще. Это двадцать лет назад они были молодые, глупые и, очевидно, везучие. В пятнадцать лет ты способен рискнуть на эмоциях. В тридцать пять рациональность перевешивает. Она умеет доверять. Сказали ждать — будем ждать. На исходе третьих суток, в тишине, в тепле этой комнаты, где не пахнет дымом и никто не кричит, страх подбирается все ближе, садится ей на плечо и дышит в затылок, не давая заснуть. Половина Клана ранена и истощена. Макс не просыпается. Оля с Артемом не вылезают из мастерской, варят зелья и мазь от ожогов для Сони, едят и спят там же, прямо на полу. Влад с Леной дежурят по очереди, следя за ребенком. Вика разрывается между Олегом и Соней, а сама Ангелина бегает из одной комнаты в другую, стараясь возвращаться к Максу как можно скорее. Трое суток без сна, на кофе и бодрящих зельях. Так и коньки отбросить недолго, но ей наплевать. Ангелина прикрывает глаза и откидывается на спинку кресла — пять минут. Мне нужно всего пять минут. Она была бы рада поспать хоть час, но мысли не позволят. Страхи и сомнения молчат, пока ты вливаешь зелье в рот человеку без сознания, пока бинтуешь предплечья, покрытые пахучей мазью и кладешь сверху еще одно теплое одеяло, но стоит присесть и закрыть глаза, как все накатывает разом, не позволяя отдохнуть даже несколько секунд. Со стороны кровати раздается тихий, хриплый вздох. — Макс! — она подскакивает с места и бросается к нему, спотыкаясь о край ковра и чуть не падая. Он ворочается, морщится, пытается открыть глаза. Ангелина двумя шагами пересекает комнату, уже не соображая, открывает дверь и кричит в коридор: — Вика! Проснулся! Закрывает дверь, торопливо возвращается к нему и склоняется над кроватью, пытаясь побороть тревогу улыбкой. Не хочет, чтобы он видел, как ей плохо. Не время сейчас. — Воды, — просит Макс, пытаясь подняться. — Не вставай, — она кладет руку ему на грудь и укладывает обратно. Подносит стакан к губам и аккуратно поит, стараясь не дрожать, чтобы не разлить все к чертовой матери. Макс допивает и с судорожным вздохом откидывается на подушки. Дверь с тихим скрипом распахивается и входит Вика, держа в руках пузырьки с зельями. Присаживается на корточки у кровати и протягивает Ангелине флакон за флаконом, пока та отпаивает Макса. Он пьет, давясь и откашливаясь, но Ангелина терпеливо вливает снадобья маленькими порциями и ждет, пока он проглотит. — Ну и гадость, — выдыхает он, делая последний глоток. — Какой придурок это варил? Как будто настойка на ботинках. — Ага, на твоих… Пациент хамит, значит, будет жить, — констатирует Вика, собирая пустые пузырьки. Ангелина улыбается сквозь слезы, которые так и не удалось сдержать, и крепко сжимает его пальцы. — Сколько… сколько меня не было? — спрашивает Макс. Голос все еще хриплый, срывающийся. — Трое суток, — шепчет Ангелина, прижимаясь щекой к его руке, и даже не смотрит на стоящую за ее спиной сестру. На пороге смерти привычные рамки ломаются. — Как Лева? — он снова кашляет и она поспешно подносит ему второй стакан воды, придерживая его дрожащий локоть, потому что он, конечно, пытается держать стакан самостоятельно. — Восстанавливается, — ровно отвечает Вика. — Динамика положительная, но тело еще слабое, пришлось погрузить его в сон. Энергии не хватает, а Соня недееспособна, чтобы подпитать. Макс внимательно слушает, чуть хмурясь, кивает и переводит взгляд на сидящую рядом Ангелину. Бледная, растрепанная, под глазами темные круги, а платье в пятнах от зелий и воска. Снова бросается грудью на амбразуру, пытаясь спасти всех и сразу, забывая о себе. Его это, как всегда, бесит. — Ангел, ты вообще спала? Она мотает головой, пряча глаза, потому что знает, как он умеет смотреть внутрь нее и видеть то, что она не хочет показывать. Знает, что будет ругаться, скажет что-то колкое или обидное, включит свой особенный режим заботы, даже если сам не может просто сесть на кровати. Но это неважно. Ей сейчас все неважно. Он жив, он проснулся, и это главное. — Ты у меня какая-то мазохистка, — говорит Макс, поглаживая ее по щеке, и пытается улыбнуться в ответ, но получается какая-то кривая гримаса. — Помогите встать. — Зачем? Лежи, тебе надо восстановиться, — Ангелина хмурит брови, готовая удержать его силой, если понадобится, и ладонь уже почти тянется к плечу, но он смотрит так по-своему упрямо, что она сдерживается и ждет, а внутри все снова сжимается от тревоги. — В ванную, — отвечает он, делая попытку приподняться, но тут же морщится и оседает обратно на подушки. — Я воняю, как скунс. Сестры переглядываются и синхронно вздыхают, понимая, что если Макс сказал — Макс сделает, хоть кол на голове теши. Встанет, даже если упадет через три шага, и будет ползти, отказываясь от всяческой помощи. Ангелина откидывает одеяло, осторожно просовывает руку ему под спину, помогая сесть, и чувствует, как дрожат его мышцы, которые не работали трое суток. Он свешивает ноги с кровати и тяжело дышит, борясь с тошнотой от голода и мерзких зелий натощак. — Вот теперь я точно выгляжу, как старик. — Ты и до этого не блистал, — подкалывает его Вика, не обращая внимания на гневный взгляд Ангелины. Вдвоем они поднимают его и медленно ведут к ванной, шаг за шагом, как по хрупкому льду. Ангелина обхватывает его плечо ладонью, придерживает за пояс и следит, чтобы не споткнулся. — Дальше я сам, — Макс перешагивает через порог, пошатываясь, и хватается рукой за дверной косяк. — Я помогу, — Ангелина держит его за локоть. Вика остается стоять рядом, скрестив руки на груди. — Сам, — повторяет он, смотря на сестер исподлобья. — Нет, я могу… — заикается Ангелина и его глаза вспыхивают недобрым, черным огнем, который хорошо знаком им обеим, и ничего хорошего он не сулит. — Вышли. Обе, — рычит он, собирая последние силы, и выталкивает их обратно в комнату. Дверь захлопывается. Ангелина прислоняется лбом к косяку, закрывает глаза и слушает, как за дверью шумит вода. Что-то глухо падает на кафель и Макс матерится — без злобы — просто потому что силы еще не вернулись, тело не слушается и все падает из рук. Вика легко касается ее плеча, мягко разворачивая к себе, и несмело спрашивает: — Нужна помощь? — Нет, — Ангелина ловит ее ладонь и благодарно улыбается. — Мы справимся. Спокойный, без надрыва ответ звучит так только потому, что справляться — это выработанная годами привычка. Вика делает шаг назад и окидывает ее оценивающим взглядом с головы до пят. — Ты бы и правда переоделась, что ли. Выглядишь, как пепелище. Сейчас выйдет и начнет нудить. — Не начнет, — усмехается Ангелина. — Он скажет, что я прекрасна, даже если я вымажусь в саже и натяну на себя мешок из-под муки. — Так в этом-то его беда. Он ведь и правда так думает. — Кому беда, кому благословение. Иди давай, Соне надо повязки сменить. Я подойду попозже. Вика кивает, направляясь к двери, и останавливается в двух шагах, чтобы посмотреть на сестру в последний раз и попытаться поддержать, как может. — Если станет хуже — позови. Не тяни. Даже если просто страшно. — Хорошо, — Ангелина соглашается, но знает, что не позовет. Вике ничуть не легче, чем ей. У нее хотя бы есть Макс. Даже спящий, он все равно опора. Всегда был, есть и будет. Дверь спальни захлопывается с едва слышным щелчком. Она остается одна, прислоняется к стене и медленно оседает на пол, чувствуя, как ноет поясница, как гудят ступни, как хочется вытянуться прямо тут, на деревянном полу, и провалиться хоть на десять минут в черную тишину без лиц, мыслей и вечных “нужно” и “сейчас”. Ангелина выуживает из кармана пузырек с зельем, откупоривает и выпивает в один прием, даже не морщась, хотя вкус и правда как будто лизнул заплесневелый башмак. Спасибо Оле, спасибо Артему, по-своему гениальны, по-своему безумны, но бодрят — и ладно. Виски перестают пульсировать, дыхание выравнивается, и мир снова собирается в четкие контуры. Она поднимается, разминая затекшие ноги, и подходит к двери, прижимаясь к ней лбом. Теплый пар сочится сквозь щели, разливая по комнате аромат травяного мыла. Дверная ручка сама ложится в ладонь и проворачивается без сопротивления, на лице появляется легкая улыбка — не заперся. От нее никогда не запирается. Ангелина делает глубокий вдох и ныряет в облако пара, как за невесомый занавес, за которым ее никто не станет искать. За которым можно спрятаться от внешнего мира хотя бы на полчаса. Узкое, неудобное платье снимается с трудом, как змеиная кожа, и с тихим шелестом падает на кафель. Туда же летит белье, и она на цыпочках подходит к ванне, за занавесом которой под струями воды замер неподвижный и такой родной силуэт. Она залезает почти бесшумно и становится за его спиной, позволяя воде обдать тело с головы до пят, смывая остатки тревоги, страха и бессонных ночей. — Я знал, что ты придешь, — хмыкает он, не оборачиваясь, и она обхватывает его руками со спины, крепко прижимаясь и легко целуя между лопаток. — Я не знала, а ты знал? — Пора бы привыкнуть, Ангел. Ангелина улыбается, прислоняется щекой к его спине и старается впитать тепло его разгоряченного тела. В Доме иногда говорят, что у них один мозг на двоих. Придумал шутку, конечно, Олег, как все, что звучит глупо и оказывается правдой. Оля морщится, Артем смотрит мимо. Только эти двое не смеются над шуткой. Она для них как скрип ногтя по стеклу — правдиво, но все равно больно, потому что в таких связях страх потери преследует тебя ежесекундно. Потому что ты знаешь, что с тобой случится, если другой пропадет. — Ботиночные зелья сработали? — спрашивает она, невесомо касаясь губами левого плеча. — На удивление, — признается Макс. — Живее всех живых. — Повернись ко мне, — просит Ангелина, опуская руки. Макс осторожно разворачивается, принимая ее в свои объятия. Вода шумит, скатывается тонкими струйками, оставаясь на телах мелкими каплями, и согревает их — сильных и упрямых, вечно влюбленных и связанных друг с другом большим, чем просто любовь. Ангелина утыкается носом в его шею и обнимает так крепко, как только может. — Мне было так страшно, — шепчет она, вжимаясь в него всем телом. — Я как будто даже до конца не верю, что ты проснулся. — Проснулся, — Макс легко поглаживает ее по спине и целует в висок. — Я рядом. Она всхлипывает и тянется к его губам, просто чтобы почувствовать, что он действительно жив. Поцелуй выходит нервным и рваным, с дрожью и соленым привкусом слез, но в нем больше правды, чем в любых словах. Жаркое прикосновение его губ пробуждает в ней каждое нервное окончание и она хрипло стонет ему в рот, цепляясь пальцами за его плечи, будто боится снова потерять, и в тот же миг ощущает, как его руки с силой прижимают ее к себе, не оставляя ни единого пространства между ними. Он отвечает так жадно, будто и сам задыхался все это время, и только теперь смог вдохнуть. Все эти дни ей казалось, что она падает в пропасть, и только эти руки, горячие и сильные, могут ее удержать и удерживают, наконец. — Не уходи. — Никогда. Страх медленно тает в нарастающем между ними жаре, тревога утекает вместе с водой, оставляя после себя тишину, которая не требует громких слов и признаний. Только прикосновения, поцелуи в шею и шепот — я с тобой, не бойся, люблю. Их личное заклинание. Их вечный выбор.

***

Кровать застелена свежим бельем, а на кресле лежит чистая одежда для обоих. На тумбочке поднос с легким ужином — куриный бульон, льняной кисель и чайник с травяным отваром. — Спасибо, Викочка, — Ангелина посылает короткий мысленный импульс к сестре и улыбается, надевая чистое платье. — И что, это вся еда для человека, который три дня был без сознания? — Макс рассматривает поднос с самым разочарованным выражением лица. — Опять Юлик меню составлял? — А ты решил заворот кишок получить? — Ангелина разливает отвар по чашкам и присаживается на краешек кровати, делая небольшой глоток. — Съешь хотя бы это. Макс тихо ворчит, опускаясь в кресло, и берет ложку, принимаясь за бульон. Ангелина наблюдает за ним с молчаливой тревогой, продолжая глотать обжигающий напиток. — Ну ладно, возможно, ты права, — кряхтит Макс через пару минут, отставляя в сторону тарелку. — Тяжесть, как будто камень проглотил. А бурду эту склизкую сами пейте, — льняной кисель, видимо, и правда заказал Юлий. — А теперь рассказывай. — Что именно? — она допивает чай и отставляет чашку в сторону. — Все. Как прошел ритуал, кто еще пострадал, что с остальными? — Что последнее ты помнишь? — аккуратно интересуется Ангелина, старательно блокируя в голове всплывающую картинку его падения. — Помню, как позвал душу. Не знаю, что я сделал не так, но меня отбросило, — отвечает он спустя несколько секунд раздумий. — Пытался разглядеть, зацепилось ли что-то за нее, но ничего не увидел, а потом… Она прошла сквозь. Дальше — темнота. Ангелина молча кивает, опуская взгляд в пол, и нехотя продолжает: — Мы привязали душу к телу. Все получилось. Сильнее всех пострадали Соня и Олег. — Что с малой? — Макс вскидывается в секунду, сжимая кулаки. — Этот придурок ее к Вике не привязал? — Успокойся. Привязал, — Ангелина поднимает на него полные грусти глаза и прикусывает губу. — Она начала гореть, пока питала Леву. Сила пошла против нее. Подпитка Вики там как собаке пятая нога, мы бы ее дотла спалили. — Понял. А с пацаном-то что? Ангелина грустно усмехается, вспоминая растрескавшиеся турмалиновые бусины, которые ей отдал Саша. — Завязал меня на свою силу. Я его практически выпотрошила, когда проход закрывала. — Ты можешь нормально рассказывать? — начинает злиться Макс и встает с кресла, нависая над ней. — Какого хера его закрывала ты? — Оля и Артем не справлялись, — она рассказывает нарочито спокойно, чтобы не нервировать его и не тревожиться самой, вспоминая этот момент, когда ей начало казаться, что еще секунда — и им всем конец, что если она не удержит и не закроет, их всех накроет лавина рвущихся из-за Грани душ и теней. — Я помогла. Макс зло выдыхает через ноздри и опускается перед ней на колени, беря ее ледяные ладони в свои, и по привычке греет их, хоть и знает, что это бесполезно. — Не ведьма, а пожарник, — ворчит он, целуя каждый пальчик, и Ангелина прикрывает глаза, наслаждаясь ощущением его горячего дыхания на своей коже. — Вечно куда-то бежать, кого-то спасать… — Как ты себя чувствуешь? Может, еще поспишь? — Ангелина спешит перевести тему, потому что Макс может возмущаться целую вечность, а такого запаса времени у нее нет. Нужно работать. — Посплю, но только вместе с тобой. В твои мешки под глазами картошку можно собирать. У нее нет сил спорить, но и возможности прилечь тоже нет. Соне нужно менять повязки каждые два часа. Олег, хоть и под Сашиным присмотром, тоже требует внимания, и она категорически отказывается передавать его полностью под опеку Вики. Это она, а не Вика, высосала из него всю силу. Не суть важно, что это было неосознанно и что он сам всучил ей этот чертов браслет. Лена на грани срыва, Влад измотан. Оля и Артем держатся только на тех зельях, что варят для остальных. — Не могу. Не сейчас, — Ангелина не смотрит на него, чтобы не сталкиваться с этим разгневанным взглядом. — Ты отдыхай, мы пока справляемся. — Так нельзя, — качает он головой и уже знает, что не уговорит ее отдохнуть даже полчаса. — Ангел, ты мне нужна живая. — А мне нужны живыми вы все, — огрызается она, резко вставая. — Макс, не начинай. Ты же понимаешь. Как никто. — Ага. Понимаю. А хотелось бы не понимать и затолкать тебя под одеяло силком, — бурчит он, закрывая лицо рукой. Ангелина тихо вздыхает, но все же радуется, что он очнулся, даже если пока не совсем понимает, что же с ним на самом деле произошло и что будет дальше. Это они выяснят чуть позже — как бы ей ни хотелось сдвинуть свои приоритеты, в соседних комнатах все еще лежат те, кто пострадал не меньше. В этом вся ее боль — она не может выбрать кого-то одного. Ей нужно заботиться обо всех и выбирать правильно, а не так, как хочется. В дверь раздается короткий стук — один раз, два раза, один раз. Вика. — Входи, — Ангелина открывает, чувствуя, как по телу начинает бежать мелкая дрожь. Она бы не пришла просто так. — Что случилось? — Соня, — Вика хватает сестру за руку. — Ей хуже. Ты ей нужна. — Буду через пару минут, — пальцы сжимаются на запястье чуть сильнее, чем нужно, и отпускают. Вика кивает и исчезает за дверью. Макс раскрывает объятия и она падает в них с тихим, невысказанным отчаянием. Соня — это ее вторая слабость после него. Вечно юная, пылающая, обжигающе честная. Она напоминает ей саму себя в детстве. С той только разницей, что у Сони лед внутри, а у Ангелины — снаружи. — Мне надо идти, — Ангелина мягко отстраняется, касаясь пальцами его подбородка. — Отдохни, пожалуйста. Я позову, если нам понадобится помощь. — Я подумаю, — Макс усмехается и легко целует ее в губы. — Не такой уж я слабак, знаешь ли. — При чем тут слабость? Тебя буквально прошила насквозь какая-то дрянь из-за Грани и я до сих пор не знаю, что с тобой, — начинает злиться Ангелина, вцепляясь в его предплечье. — А еще больше меня бесит, что я не понимаю, как это узнать! — Диагностику делали? — Макс садится на кровать и тянет ее за собой, усаживая к себе на колени. — Конечно, делали, — она ерзает, устраиваясь поудобнее. — Трижды. Пустота. — Ну и успокойся тогда, — он клюет ее теплыми губами в щеку. — Раз не нашли ничего, значит, либо изначально не зацепилось, либо ушло. — А три дня в бессознанке ты провалялся, потому что?... — Ангел. Спокойствие. Случается всякое, — Макс сжимает ее руку в своей. — Я живой. Остальное выясним позже. Шуруй отсюда, пока я тебя насильно не уложил спать. Он хочет ей помочь. Хочет защитить, заменить ее, сделать за нее всю грязную работу, но понимает, что если сделает это сейчас — выдохнется быстрее, чем действительно чего-то добьется. Лучшее, что он может — послушать ее и постараться набраться сил, чтобы быть полезным Клану, а не стать в очередной раз обузой, от постели которой она не может отойти надолго по понятным всем причинам. Тем более что слабость в теле еще ощущается мерзким осадком, ноги едва держат, руки дрожат, только при Ангелине он этого не покажет. Будет держаться до последнего. Ангелина склоняется к его губам, ловя его теплое дыхание, и касается их легким, быстрым поцелуем — будто ставит точку с запятой перед тем, как выйти из комнаты. — Я вернусь и мы продолжим, — тихо говорит она ему в губы, не удерживаясь от легкого укуса, от которого он выпрямляется, как струна, но не смеет ответить, чтобы не отвлечь ее. — Буду ждать.

***

Соня, укрытая тремя одеялами, мечется по подушке, а из закрытых глаз текут слезы. Ангелина делает над собой усилие, сглатывая комок в горле, и садится на стул рядом с кроватью. Касается рукой лба девушки — холодный, как воды Северного моря, аж пальцы немеют. Термометр показывает 39,8. Бред какой-то. — Долго она так? Она вообще спала нормально? — Ангелина оборачивается на сестру, что замерла у дверей, сжимая в руках пустые флакончики из-под зелий. — Спала. Но жар не падает, а тело все равно ледяное, — Вика устало качает головой, прикусывая губу. — Полчаса назад начало трясти. Я даже Олю позвала повязки поменять, сама не справилась. Ангелина задумывается, не отрывая глаз от Слуги Пламени. В Полях она была в сознании. Относительно спокойно доехала до Дома, разговаривала, реагировала, а через пару часов упала в обморок прямо посреди коридора. Температура резко повысилась, но тело продолжило остывать и пришлось укутать девчонку в несколько одеял, растопив посильнее камин. Не помогает. Уже третий день. — Мы идиоты, — вдруг рычит она, срывая с нее одеяла. — Да ее изнутри жрет! Вика непонимающе наблюдает за Ангелиной, хватающей кочергу. Поленья в камине трещат, пока она разбивает их на мелкие куски, чтобы быстрее прогорели. Соню трясет — губы синие, руки ледяные, как у мертвеца, сердце бьется через раз, захлебываясь в собственном ритме. Она мерзнет, так значит, ее надо согреть? — Объясни нормально, — Вике странно, что Ангелина поняла что-то, что не может понять она. — Что мы сделали не так? — Не надо ее греть, — Ангелина распахивает окно, впуская в комнату поток свежего морозного воздуха. — Она горит внутри. Мы ее этим теплом душим. Она не только про огонь, в ней и холод живет — и именно он ей вожжи держал. Теперь роли поменялись. — Я не понимаю, — Вика хмурится, наблюдая за сестрой. — Холод всегда ее прикрывал. Помогал регулировать пламя снаружи. Но она впустила столько огня, что тот вытолкал лед наружу. Щита нет, а пламя сидит под кожей, как зверь в клетке. Вот и трясет ее: и горит, и мерзнет одновременно, — терпеливо объясняет Ангелина, снимая с ног Сони шерстяные носки. — Это как… иглу. — Иглу? Ты сейчас серьезно? — Вика в недоумении смотрит на сестру. — Это тут при чем? — Постройка изо льда. Внутри костер. Лед плавится, но каждый раз сверху намерзает новый слой, только крепче, — Ангелина выглядывает в окно и зачерпывает горсть снега с узкого выступа под рамой. — Огонь надо потушить. Она должна как бы… не знаю, как объяснить. Промерзнуть до ядра. Ты помнишь, как пробудилась ее сила? — Помню, — кивает Вика, вспоминая тот день, когда Соня появилась в Доме — маленькая, худая, как воробушек, завернутая в покрытый подпалинами плед. Макс нес ее на руках, а Ангелина, вся взъерошенная и словно подкопченая, шла рядом и изо всех сил сдерживалась, чтобы не заплакать. — Надо погрузить ее в похожие условия? — Хоть примерно, — Ангелина поспешно обтирает ноги и руки Сони снегом. — Знаю, звучит бредово. Но ее Дар и есть один сплошной бред. Я тогда все перерыла про стихийную магию и нашла всего одну подходящую книгу. Одну! Сочетания двух противоположностей почти не бывает. Это такая же редкость, как снег в июле. — Огонь и лед, а рулить может только одним, — бормочет Вика, не отрывая взгляда от Сони. — И что, мы должны сидеть и надеяться, что потом научится? — Именно, — Ангелина снова ворошит угли в камине и плотно закрывает заслонку. — С возрастом и практикой все придет. Вика поджимает губы и качает головой, пока Ангелина осторожно переодевает Соню из теплой пижамы в легкую хлопковую рубашку и садится на краешек кровати. Осторожно берет ее за руку и вздрагивает — кончики пальцев Сони покрыты инеем, будто она держала их в снегу. Ледяные узоры проступают на коже, ломкие, как тончайшее стекло. Холод не оставляет попыток удержать огонь. — Мам, — стонет Соня, морщась сквозь сон. — Не уходи. — Я рядом, — шепчет Ангелина, поднося ее руку к губам. Слезы текут сами по себе, обжигая щеки. Это слово не звучало в Доме ни разу за те семь лет, что Соня здесь. Слишком громкое, слишком живое. Ангелина бы никогда не решилась претендовать на это звание. Соня бы не посмела приблизиться сильнее, чем позволяли правила приличия. Но сейчас, когда ее тело остывает, а Ангелина в отчаянии, все это становится неважным. Только бы холод помог. Только бы она очнулась. — Зайди к Максу, — просит Ангелина Вику, растирая и разминая ледяные пальцы девушки. — В библиотеке, в секции В на третьей полке стоит книга “Искусство холода и пламени”. Внутри рецепт. Он поймет. — Он же только очнулся, — хмурится Вика, покачивая головой. — Думаешь, я не в курсе? — огрызается Ангелина. — Кроме него никто этот кривой рецепт не вытянет. — Даже ты? — Даже ты, — парирует ведьма. — Вика, не жри мне мозги, а. Просто сделай, как сказала. Ангелина ложится рядом с Соней, не касаясь, но девчонка чувствует ее сквозь сон и начинает ворочаться, пока, наконец, не находит ее руку. Ведьма осторожно притягивает ее к себе и Соня с тихим выдохом ложится ей на грудь, расслабляясь. Кожа понемногу теплеет, а на щеки возвращается румянец. — Укрой меня, — просит Ангелина сестру, ежась от ветра, что рвется через открытое окно. — Останусь с ней на ночь. Вика без лишних слов укрывает ее одеялом, оставляя Соню раскрытой, и выходит, оставляя их наедине. — Ты справишься, — шепчет Ангелина, целуя ее в лоб. — Ты сильная. Ты и есть огонь. Я в тебя верю. Лед снаружи, лед внутри. Пламя вокруг. И любовь ребенка и взрослой женщины, которые встретились в момент странной трагедии и стали друг для друга чем-то важным.

***

— Саш? — Вика просовывает голову в дверной проем. — Как дела? — Входи, — Саша откладывает книгу, в которую он всматривается битый час, но не видит текста. Рядом на кровати лежит Олег. Час назад его напоили зельями и он, наконец, заснул. — Да вроде нормально. Не думал, что мой братец такой капризуля. — Есть, в кого, — усмехается Виктория, проходя в комнату и опускаясь в кресло. — Вспомни себя в его возрасте. — Ой, не начинай, — морщится Саша. — Я был куда взрослее. Позволю себе напомнить, что в свои шестнадцать я обеспечивал нас обоих. — Не выпендривайся, — обрубает его Вика. — Ты был зеленый, чересчур самоуверенный и ужасно высокомерный. Хотя… не сказала бы, что ты сильно изменился с годами… Саша ухмыляется и выщелкивает из пачки сигарету, прикуривая от тонкой, черной зажигалки. — Это называется харизма, моя дорогая Вика, — говорит он, с удовольствием затягиваясь. — И все же, я бы не смог поступить, как Олег. Ни в каком возрасте. До сих пор не могу понять, какого, собственно, хрена произошло. Вика смотрит на него из-под густых, черных ресниц и покачивает головой из стороны в сторону. — Ты и не должен понимать. Он сделал это от сердца. А у таких, как Олег, оно никогда не ошибается. Саша тянется к брату и заботливо поправляет сбившееся на сторону одеяло. — Не могу представить себе ситуацию, в которой мое сердце захотело бы сдохнуть. — А он — смог, — просто отвечает Вика, мягко улыбаясь. — Вопрос теперь только в том, что с этим сердцем делать. — Пиздюлей раздать, — ворчит Саша. — Чтоб неповадно было. Надумал себе непонятно чего, натворил херни, теперь лежит полудохлый уже третий день. А мне нянчиться. — Я растила Ангелину. Поверь мне, это не поможет, — посмеивается она. — Птенчика проще отпустить. Он все равно улетит — хочешь ты этого или нет. — И все же братский пендель ему не помешает, — Саша тушит сигарету в стоящей на тумбочке пепельнице и приглаживает волосы. — И не спорь со мной. С братьями все совсем не так, как с сестрами. — Возможно, — соглашается Вика. — Но, как ни крути, взрослеют они одинаково. Им нужна свобода. Саша кивает, задерживая взгляд на спящем Олеге. Мелкий, взрывной и наглый воробушек вырос в статного, гордого ворона. Такого в руках не удержишь. Но можно быть рядом. Принимать, любить и поддерживать. Этим он и займется. Только бы поправился.

***

Гарь. Копоть. Травы. Воск. Под потолком мастерской клубится пар от котлов, в которых уже третьи сутки кипят различные зелья. Воздух спертый, горячий, с тошнотворным ароматом трав и испарений. Оля прикрывает лицо рукавом, закидывая в котел цветки мальвы, и зелье меняет цвет с болотного на нежно-зеленый, выбрасывая вверх облачко едкого пара. — Ой, фу, — морщится она, отшатываясь и роняя деревянную ложку на стол. — Ну как такие красивые цветы могут так отвратительно пахнуть? — Потому что ты их не вовремя закинула, — раздается голос от двери и Оля с Артемом оборачиваются, с удивлением разглядывая недовольного Макса. — Надо было подождать, пока цвет станет изумрудным. Тогда и пахло бы лучше, и действие зелья продлилось бы. Не говоря уж про вкус. Голос его тверд, но сам он еле держится на ногах, цепляется за дверной косяк и молится — только бы не свалиться. Вика влетела в комнату, как маленький ураган, бросила ему лишь пару фраз — Соня. Библиотека, секция В, третья полка. Ars Frigoris et Flammae — и снова убежала. Он знает — это просьба Ангелины, а она не стала бы просить просто так. Значит, дело плохо, и отдых переносится не просто на потом, а на “когда получится”. — Привет, — Оля подходит к Максу, прощупывая его внимательным взглядом. Бросает быстрый взгляд на зеркало напротив них — отражается. Все хорошо. Живой. — Мы тебя долго ждали. Как самочувствие? — Сойдет, — коротко отзывается Макс, проходит мимо нее, стараясь держаться ровнее, и останавливается перед рядом кипящих котлов, заглядывая в каждый, оценивая цвет, запах и консистенцию. — Перегрели. Недогрели. Кипит слишком долго… Это еще что за херня? — Это мазь для Сони, — поясняет Оля, робко поджав губы. — От ожогов. Макс берет деревянную лопатку, зачерпывает густую зеленую субстанцию, подносит к глазам и медленно поворачивает в свете лампы, наблюдая, как она тянется и скатывается обратно в котел. — Масло добавляли? — Да, масло голубой мяты, — с готовностью отзывается Оля. — И еще календула, настой ивовой коры, мед… — И как, заживают ожоги? — перебивает ее Макс, методично отряхивая ложку о край котла. — Ну… пока нет, но, может, надо еще пару дней, и тогда… — Придурки! — Макс швыряет лопатку на стол и гасит огонь под котлом. — Кто, блять, масло на ожоги наносит? — Но это же мята, мы думали, она охлаждает… — оправдывается Оля, делая пару маленьких шажков назад, и съеживается под взбешенным взглядом Макса, который вспоминает, как сильно за Соню переживает Ангелина, и ему хочется разнести мастерскую вместе с этими двумя недоделанными зельеварами. — Мозги включаем, — шипит Макс, оттаскивая котел с мазью в сторону, и ставит новый. — Охлаждает, ага. А заодно сдирает кожу с мяса, если использовать неправильно. Масло — пленка. Пленка — тепло внутри. Тепло — ожог второй степени. Это вам хоть кто-нибудь объяснял? — Но я… мы… — Оля заикается, понимая, что возразить ей нечего. — Мы по рецепту варили! — Выкинь нахуй свои рецепты и слушай меня, если не хочешь оставить девчонку без рук, — командует Макс, открывая ящики один за одним в поисках нужных ингредиентов. — Никаких масел, только настои и отвары на воде без спирта. Алтея, семена льна, зверобой, кровохлебка — в основу. Варить десять минут, никакого дерева или серебра, только стеклянная палочка. Че встала? Записывай! Оля мечется по мастерской в поисках блокнота и карандаша, спотыкается о пустое ведро, цепляется локтем за край стола, едва не переворачивая тяжелую каменную ступку, но все-таки находит мятый, забрызганный блокнот, вырывает оттуда чистый лист и хватает обглоданный карандаш. Макс, не глядя, продолжает: — Завариваешь по очереди в отдельных мисках, по пять минут на компонент, потом все в один котел. Не кипяти — пусть томится, как хороший бульон. Через десять снимаешь, остужаешь до теплого, только потом добавляешь гель алоэ, сок подорожника и ложку крахмала. Слышишь? Крахмала. Не муки, не масла, не того, что у тебя в башке! Оля торопливо записывает, стараясь не упустить ни слова, а у самой дрожат руки от страха и осознания того, что их чертово варево не помогло, а только навредило Соне. Малышке, которую она полюбила с самого первого дня, как ее привели в Дом, и тихонько решила про себя, что они теперь сестры. Хоть так и не решилась ей об этом сказать. — Как остынет, добавляешь антисептики — календула, прополис, ромашка. После добавления крахмала греть нельзя, эффект пропадет, вместо мази будет клей для обоев. Записала? — Да… Да, записала, — Оля лихорадочно строчит рецепт, которого нет ни в одной книге, потому что Макс единственный в Клане варит зелья так, словно не компоненты мешает, а душу собирает по осколкам. — Последним этапом — белая глина и мед. Глину в порошок, смешать с медом, не греть! Добавить в мазь и вымешивать до тех пор, пока все не станет однородным. Оля поспешно кивает, продолжая царапать карандашом в блокноте, не смея поднять глаз на злого Макса. — Ты! — Макс поворачивается в сторону Артема. — Эту хуйню вылить, котлы помыть, — он указывает на неудавшиеся зелья. Артем равнодушно смотрит в стену, не двигаясь с места. — Не надо, — Оля легко касается локтя Максима. — Я сама. Она подходит к нему практически на цыпочках, мягко и вкрадчиво, как кошка, и тихо говорит, смотря прямо в безразличные глаза: — Помоги нам, пожалуйста. Нужно вылить зелья, которые не получились, и помыть котлы. Справишься? Артем переводит на нее тяжелый вдумчивый взгляд и кивает. Он не зельевар и даже не маг в прямом смысле, он просто рядом с Олей, куда бы та ни направилась. Она — мозг, он — действие. Тяжелое и неповоротливое, но все же действие. — Что варите и для кого? — Макс, засучив рукава, быстро наводит порядок на столах, усыпанных остатками измельченных трав, каплями снадобий и чертового мятного масла. При всей своей внешней безалаберности он не терпит беспорядка — пусть в его распоряжении будет всего один помятый котелок, но он будет натерт до блеска. — Мы уже сварили бодрящие для Вики с Ангелиной, стоят в шкафу, остывают, — Оля бегло листает блокнот, делая пометку карандашом. — Усыпляющее для Левы и Олега готово, Лене — укрепляющее... Осталось восстанавливающее для Сони и еще одно для Левы — Юлик принес какой-то рецепт. Мы так и не поняли, что оно делает. Там все на латыни, без пометок, и, честно, я уже третий раз читаю и все равно как в тумане. Посмотришь? Макс внимательно вчитывается в кривые строчки, проверяя состав и прикидывая, как в этой связке сработают ингредиенты. — Привязка души, восстановление и питание. Зверобой тут нахер не нужен… Дай карандаш, — Макс аккуратно вычеркивает ненужные ингредиенты, подписывая рядом замены. — Овес и молоко вместо дождевой воды, вместо ивы и дудника — ряска и таволга. Остальное работает. Проверь запасы, — одно зелье превращается в два. Ничего, он выдержит. Оля бросается к ящикам, открывая один за другим, шарит среди пучков, банок и пузырьков, выдергивает мешочек с таволгой, бросает на стол и выпрямляется, прижимая к груди два запотевших бутыля — молоко и настой овса. — Ряска осталась только болотная, я сама собирала, — торопливо говорит она, ловко перекладывая все нужное ближе к котлам. — Для Сони я сам сварю, — Макс нашаривает в кармане клочок бумаги, найденный в библиотечной книге. — Найди мне корень морозника, тысячелистник, рябину и гречишный мед, — если он правильно понял суть состава, то половину ингредиентов придется заменить. Рецепт устаревший, написан под другие времена и силы, и звучит скорее как шифр, чем как инструкция. — Все есть, — Оля без устали бегает между стеллажами в поисках нужного и выстраивает все ровными рядами на столе. — Что-то еще? — Да. Цветки вереска, олений рог, кора дуба и сосновая смола, — Макс подходит к столу, проверяя свежесть и пригодность ингредиентов, пока Оля копается в ящиках. — К моим котлам не подходить. Он быстро поджигает огонь под двумя котлами, отключая все лишнее. Эмоции и мысли худшие помощники, когда речь идет о зельях, где нужна предельная концентрация и сосредоточенность. Одна ошибка и состав из спасительного превращается в бесполезный, если не в губительный. Он внимательно прочел статью, к которой был прикреплен рецепт — о Даре, состоящем из двух элементов, о том, как они могут поменяться местами, и о том, как вернуть все как было. Все как будто понятно и не так сложно, вот только омела и дудник тут не сработают. Омела не свяжет две стихии, а просто усыпит девчонку. Дудник слишком мягкий для такой проблемы, нужно что-то мощнее, как морозник. Ядовитый, но если использовать в меру — поможет укротить разрастающийся в теле огонь. А омелу можно заменить рябиной или шиповником, разогнать кровь. — А можно… — Оля осторожно касается его плеча, поднимая на Макса робкий взгляд. — Можно мы посмотрим? — Куда ты смотреть собралась? Рецепт мази есть? Вот и вари, — отмахивается он, сосредотачиваясь на своих двух котлах. Зелья для Сони и Левы сложные, трехсоставные, и ему нужна тишина и спокойствие. — И не вякайте под руку. Оля неслышно вздыхает и подходит к столу подготавливать ингредиенты. Спорить с Максом бесполезно, а вот подсмотреть из-за плеча за его работой вполне себе реально. Вода в котле закипает и Оля орудует бронзовым черпаком, заваривая ингредиенты для мази в керамических мисочках. Макс измельчает травы серебряным ножом, мензуркой отмеряет жидкие ингредиенты и выстраивает стеклянные колбы ровными рядами на столе. — А ты сначала молоко заливаешь или отвар овса? — тихонько спрашивает она, закидывая в ступку кусок белой глины, и берет в руки тяжелый пестик. — Отвар, — коротко отвечает Макс, отсчитывая десять рябиновых ягод, и давит их плоской стороной ножа, чтобы вышло больше сока. — Это ж не каша. Нальешь молоко — все пригорит. Оля старательно измельчает глину в порошок, наблюдая за его работой. Ее никогда не учили работать вот так, по наитию, только по рецептам. Такой навык в Клане есть только у Макса, а тот всегда отказывался кого-либо учить, хотя Оля слышала, что сам он когда-то учил Ангелину. Ангелина говорила, что варить вот так, без рецептов и формул — это талант, и если он у тебя есть, то тебе никакой учитель не нужен. Ты просто чувствуешь. И все. Таймер пищит, оповещая, что пять минут прошли, и она аккуратно сливает отвары в котел через мелкое ситечко и перемешивает стеклянной палочкой. Через десять минут можно будет погасить огонь, чтобы варево остыло, а значит, будет больше времени, чтобы посмотреть, как работает Максим. — В дальнем шкафу на верхней полке в углу стоит серебристый флакон. Принеси, — Макс говорит прямо в котел, не отрываясь от работы. Оля срывается с места, звенит склянками и возвращается через минуту, протягивая Максиму снадобье. Он выпивает его залпом, морщась и ощущая, как жгучая горечь раздирает горло, оставляя во рту металлический привкус крови. Зелье даст ему ровно шесть часов бодрости и физических сил, после чего придется дрыхнуть сутки. Его личная разработка. Времени как раз хватит, чтобы сварить все, что требуется. По венам разливается приятное тепло, дрожь в конечностях наконец проходит и Макс тихо выдыхает, ощущая, что стоять стало куда легче. Оля рядом старательно перемешивает содержимое своего котла, поглядывая на таймер. — Огонь убавь, перегреешь, — советует он и возвращается к своей работе. Макс прикусывает губу, считая в уме минуты. Шесть часов. Больше у него нет.

***

Влад меряет шагами комнату, стараясь не топать слишком громко. Лена недавно уснула, обняв Леву, который уже третий день под усыпляющими зельями. Они договорились дежурить по очереди, чтобы отслеживать динамику его состояния и вызывать Ангелину или Вику, если что-то изменится. Влад нервно поглядывает на часы — через полчаса нужно дать новую порцию усыпляющего. Час назад забегал Юлик, зачем-то потрогал ребенку пятки, подержал руку на животе и сказал: — Не тает. Пока что не тает. Закройте дверь. Обязательно закройте, — и убежал. Влад лишь покачал головой. Замудренные фразочки Юлика понятны только Ангелине с Викой. Он снова переводит взгляд на сына. Дыхание едва заметное, как будто его и нет, и Влад ловит себя на том, что каждые несколько минут подносит ладонь к губам мальчика. Кожа у ребенка то бледная и холодная, то вдруг проступает испарина, как после жара. Иногда дергаются пальцы, дрожат веки — словно тело отзывается на то, что внутри продолжается работа, которую обычные люди не вынесли бы. Ангелина назвала это адаптацией, но Влад каждый раз думает, что сын ускользает куда-то слишком далеко. Он устал от этой бесконечной борьбы. Они все устали. Даже Лева в последние месяцы, повзрослев, начал капризничать еще больше, отказываясь пить зелья, и приходилось уговаривать его часами, выторговывая каждый глоток. — Пить, — раздается тихий шепот со стороны кровати. — Папа, пить. Влад подрывается, подлетая к кровати, и падает на колени. Руки дрожат, когда он касается сына: Лева вялый, глаза едва приоткрыты, губы сухие, потрескавшиеся. Влад едва не зовет Лену, но глотает крик: боится спугнуть этот хрупкий момент. Осторожно подносит ко рту ребенка стакан с водой и поит его крохотными глотками, следя, чтобы не поперхнулся. — Папа, не уходи. — Я здесь. Я рядом, — он поднимает сына на руки — он практически невесомый, как перышко — и прижимает к себе, утыкаясь носом в сладко пахнущую детскую макушку. Лева обвивает его ручками за шею и хрипло дышит, и от этого дыхания у Влада все внутри сжимается: оно слишком редкое, будто за каждым вдохом стоит не по возрасту тяжелое усилие. Лева прижимается ближе, губами касается его щеки и вдруг шепчет: — Пап… там тихо. Влад замирает. По позвоночнику пробегает холодная дрожь. — Где тихо, малыш? — он старается улыбнуться, хотя сердце колотится в горле. — Там, — сонно выдыхает Лева, и его ресницы дрожат. — Там, куда я хожу во сне. Там свет… и вода. — Что происходит? — Лена спросонья поднимает голову с подушки и тихо охает, прикрывая рот рукой. — Проснулся! — Тише, — Влад осторожно поглаживает сонного мальчика по спине. — Разведи зелье. Рано еще просыпаться. Лена неслышно выскальзывает из-под одеяла, растворяет несколько капель сонного снадобья в ложке с водой и аккуратно вливает смесь в рот ребенку. Лева недовольно морщится, сжимает губы, пытаясь отказаться, но слабость берет свое — глотает и снова прижимается к отцу, уткнувшись лбом ему в ключицу. Через пару секунд веки тяжелеют, дыхание выравнивается и он словно тает в руках, снова погружаясь в тот же глубокий сон. — Ты не там. Ты здесь. С нами, — шепчет Влад в макушку, продолжая укачивать сына. — Почему ты меня не разбудил? — обиженно спрашивает Лена, опускаясь на краешек кровати. — Прости. Ты так устала, не хотел тревожить, — Влад садится рядом с ней. Не хочется ему говорить о том, что ее эмоциональность выматывает его похлеще всего остального, как и о том, что ему тоже нужно время наедине с сыном. Влад этого ребенка ждал не меньше, он отдал Силам жертву, которую они еще заберут, но он старается об этом лишний раз не думать. — Побудешь с ним? Я схожу к Вике. — Конечно, — Лена забирает малыша, укладывая его на подушку. — Влад… — Да? — он останавливается у самой двери и разворачивается к ней. — Не позволяй этому развести нас по разным углам. Ты и Лева — все, что у меня есть. Я не могу потерять вас обоих. Влад каменеет всем телом, каждой мышцей, и шумно выдыхает, сжимая руки в кулаки. Они через многое прошли. Не просто прошли, а преодолели. Через слезы, боль и кровь. Но препятствий стало так много, что становится трудно держать на плечах все сразу — себя, Лену, Леву. Он понимает: чем сильнее напрягается, тем дальше они друг от друга. Вместо того чтобы соединять, испытания разводят их в разные стороны, как половинки скалы, треснувшей от внутреннего давления. Их души и сердца испещрены сотней шрамов. Влад уже замечает проблески седины в густой шевелюре Лены, а ей нет даже тридцати. У него самого меж бровей поселилась глубокая морщина, которая с ним теперь навсегда. Его это мало волнует, он думает лишь о том, чтобы Лева остался с ними. Чтобы они вытащили его, наконец, из цепких лап Грани, что зовет его душу обратно с самого рождения. Иногда Влад чувствует, что живет на изломе — будто каждый день он сгибает себя чуть сильнее, чем позволено человеческому телу и духу. Силы уходят на борьбу, а радости не возвращаются. В груди стоит постоянный груз, давит на сердце, делает дыхание тяжелым. Влад ловит себя на том, что стал чужим даже самому себе: только задачи, только долг, только движение вперед, без остановок. И все равно ему кажется, что он опаздывает — не справляется, не дотягивает, теряет самое главное у себя на глазах. Он все еще любит Лену — в этом у него нет ни малейшего сомнения. Но любовь не отменяет тяжести, которая навалилась на них обоих. Они живут будто в узком коридоре испытаний, где нет ни окна, ни двери для двоих, где каждый день превращается в борьбу за Леву, за будущее, за простое выживание. Влад ловит себя на страшной мысли: он не помнит ее смеха. Когда-то Лена умела смеяться так звонко и легко, что мир вокруг становился светлее. А теперь от этого всего остался только усталый взгляд, сжатые губы и седина, которая пробилась слишком рано. И из-за этого его собственная боль становится еще тяжелее: он не смог уберечь ее, не смог сохранить то, что между ними было. Но он все равно держится — потому что любит, потому что без нее он просто рухнет. Влад делает решительный шаг к ней, протягивает руки, и Лена без слов ныряет в его объятия, как в теплую воду. Тонкий запах ее волос дурманит сознание, совсем как в юности, когда он обнял ее впервые, признавшись в любви. Она цепляется за него, дрожит, и он понимает, что не имеет права проявлять слабость. Он должен держаться за двоих. Быть опорой, даже когда ноги подкашиваются, а тревога заполняет нутро липкой, мерзкой чернотой. — Я люблю тебя, — он говорит громко, чтобы она слышала, не боясь разбудить ребенка. — Мы все преодолеем. Обещаю. Она верит. И любит. Другого ей не остается.

***

— Ангел. Ангел, проснись. Ангелина хмурится, тихонько ворчит, кутаясь сильнее в одеяло, и прижимает к себе Соню, не желая просыпаться. Она не знает, сколько пробыла во сне, но хочет остаться там подольше. Шутка ли — трое суток на ногах. Макс склоняется над ней, поправляет сбившиеся волосы, целует в лоб и улыбается краешком губ: застать ее спящей — большая редкость, а ему так нравится, как смешно она складывает губы бантиком, жмурится и морщит нос, пытаясь доспать еще хоть несколько минут. В такие минуты она переставала быть Главой и становилась просто женщиной, уставшей до костей, такой же смертной, как и он. В обнимку с бледной худенькой Соней они выглядят трогательно и ранимо, а Максу семантика не чужда, он смотрит на них двоих и чувствует, как сердце тихонько екает за клеткой ребер, словно напоминая о том, что все в их жизни могло бы сложиться иначе. Что могло бы не быть этой постоянной, давящей ответственности за Клан, что они могли бы все бросить, забрать малышку и уехать куда-то, где всегда солнце, море и тепло. Он Соню своими руками из огня вытащил, еще не зная, кто она и как изменит все их существование. Как она изменит Ангелину и его самого. — Просыпайся, — тихо говорит Макс, поглаживая сонную Ангелину по щеке, и снова целует. — Ну, давай. Я все сварил, слышишь? Мы ее спасем. Она глубоко вздыхает, потягивается с удовольствием, как кошка, и с трудом открывает глаза, щурясь на свет. — Привет, — хочется натянуть одеяло на нос, чтобы согреться — окно все еще нараспашку, комната остыла, даже тонкие занавески покрылись льдом, одеревенели, и совсем не колышатся от ветра. — Тише… не разбуди ее. Максим опускает на тумбочку у кровати несколько флаконов — зелье, антисептик, мазь. Оля хорошо поработала, мазь получилась идеальной, и даже Макс не нашел, к чему придраться, только хмыкнул и кивнул с довольным видом. Не безнадежная, инструкциям следует четко, можно даже в ученицы взять. Попозже, когда все устаканится. Надо же после себя кого-то оставить. — Замерзли? Окно закрыть? Ангелина окидывает взглядом тихонько сопящую Соню, ощупывает лоб и руки — потеплели, порозовели, иней на кончиках пальцев растаял. Можно и закрыть. — Да, — она привстает и укрывает девчонку одеялом, подтыкая уголки. — Удивительно, но моя теория сработала… — Не знаю ни одного случая, когда бы они не срабатывали, — Макс с усилием закрывает заледеневшие за несколько часов ставни. — Ты похожа на Снегурочку. — А ты полежи тут на морозе, обнимая ледышку, сам в Деда Мороза превратишься, — ведьма осторожно вылезает из-под одеяла, ежась и дрожа. — Чаю бы… — Все будет. Еремей уже шуршит, — Макс открывает заслонку камина и разжигает огонь, подкидывая дрова из небольшой кованой поленницы. — Я там еще принес… На кресле. Носки, халат теплый. От его незаметной, трогательной заботы ей порой хочется плакать. Когда ты держишь всех, иногда очень хочется, чтобы хоть кто-то придержал тебя, и Макс справляется с этим лучше всех. Она с наслаждением заворачивается в махровый халат, натягивает на замерзшие в лед стопы шерстяные носки и садится на пол перед камином, протягивая руки к огню. — Выпей, — он выуживает из кармана крохотный бутылек с огненно-красным варевом. — От простуды. Не хватало еще разболеться. — Когда ты это все успел? — ворчит она, но все же выпивает — вкус мягкий и приятный, как и у всех его зелий, с легким привкусом лемонграсса и цитруса. Не чета ботиночной отраве Оли и Артема. — Долго ли умеючи, — усмехается Макс. Пока остывали зелья Сони и Левы, он успел и антисептик намешать, и проконтролировать, чтобы Оля сварила средства от простуды и мощный стимулятор для Олега. — Правда, есть одно но… — Что еще? — Через час мне нужно будет лечь спать. Часиков этак на… двадцать четыре. Из ее груди вырывается удивленный вздох. Иррациональный страх снова подступает к горлу, обжигая язык. — Все нормально, — он спешит ее успокоить и опускается на пол рядом с ней. — Для бодрости пришлось принять экстренную пилюлю. Просто у нее есть… кхм… побочки. Я проснусь, ты только не нервничай. Ангелина смотрит на него в упор, прикусывая щеку изнутри, и глотает страх, не позволяя ему распространиться дальше. Она знала, что он слаб, когда попросила помочь. Ему нужно было как-то продержаться. Он знает, что делает. — Хорошо. Хорошо. Ладно… — она растерянно смотрит по сторонам, пытаясь зацепиться взглядом за что-то, что поможет ей удержаться на плаву и не нырнуть в панику от осознания того, что он еще сутки мертвым грузом пролежит в кровати. — Повязки. Соне надо сменить повязки. — Не проблема, — Макс встает и подает ей руку, помогая подняться. Ангелина подходит к кровати и аккуратно высвобождает забинтованные руки Сони из-под одеяла. Бинты промокли насквозь, кое-где виднеются бурые пятна от сочащихся сукровицей волдырей, и ведьма шипит сквозь зубы, отлепляя присохшую к ранам ткань. Кожа покрасневшая, раздраженная от долгого контакта с повязками, и рвется, как пергамент, кусками оставаясь на размокших бинтах. Соня дергается во сне, стонет, пытается спрятать руки, и Макс бережно удерживает ее, не давая навредить себе еще больше. — На тумбочке антисептик и новая мазь, — кивает он в сторону баночек. Ангелина торопливо открывает оба средства, пропитывает хлопковый лоскут резко пахнущим раствором и мягко промакивает съеденные огнем пальцы и предплечья девушки. — Он обезболивающий, не жалей, лей побольше. Ты знала, что эти придурки добавили масло в мазь? — Не знала, — Ангелина старается дышать через рот, потому что раны уже начали неприятно пахнуть, и она боится, как бы не загноилось и не началось заражение. — Не до того было как-то. Я с ними поговорю. — Да я уже, — ухмыляется Макс. — На всю жизнь запомнят. Ангелина промакивает ожоговые пятна, стараясь едва касаться кожи, и каждый раз чувствует, как Соня вздрагивает, хоть и не просыпается. Раствор пенится в трещинах и в язвочках, оставляя за собой бледные разводы. Макс сжимает плечо девушки, удерживая, чтобы не вырвалась из-под рук, и тихо бормочет что-то вроде успокоения, хотя больше для себя. — Потерпи, малышка. Еще чуть-чуть, — шепчет он. Ангелина промывает последние участки и откидывает испорченный лоскут, будто тот сам стал грязным, пропитавшись чужой болью. Берет новую повязку, смазывает густой мазью и осторожно укладывает на покрасневшую кожу. — Вот так. Чисто, — она больше себе говорит, чем ей, и завязывает свежий бинт. — Ангел, — коротко зовет ее Макс. — Да? — Давай уедем. Она поднимает на него непонимающий взгляд. Он смотрит серьезно, даже не моргает, и ждет ее ответа. — Куда ты собрался? — Ангелина снова укрывает Соню. Ее лицо расслабляется — мазь и обезболивающее уже начали действовать, уменьшая ее страдания. — На море. В тепло. Все закончим, всех вытащим и махнем в отпуск. Куда-нибудь на юг. Только ты и я. — Макс, я… — она осекается, видя мольбу в его глазах. Она не может отказать ему, хотя знает, что этому не суждено случиться. Слишком много поставлено на кон, и когда случится это “все закончим” — неизвестно. Макс не требует ничего, лишь смотрит на нее с молчаливой просьбой, и она выдыхает: — Хорошо. Отпуск так отпуск. Он кивает с улыбкой и поправляет Соне подушку, помогая улечься удобнее. Все пришли в Клан практически детьми, которых пришлось растить и воспитывать, но только с ней он был и остается бережным и заботливым, почти как с Ангелиной. Она и сама до конца не поймет, почему так. Они, конечно, обсуждали возможность детей — давно, еще будучи совсем молодыми, лет двадцати или около того, и Ангелина тогда отшутилась, что в их жизни слишком много крови и слишком мало тишины, чтобы заводить младенцев. Через пару лет в Клане появился юный Саша с маленьким Олегом и забота о них заняла все их свободное время. Следом за ними приходили остальные, один за другим, и каждый становился общим делом и общей ответственностью. С годами вопрос детей уже не поднимался — слишком опасно, слишком тяжело, слишком не до того. Они не то чтобы отказались от этой мысли — просто отодвинули ее в долгий ящик, где со временем она покрылась пылью и перестала беспокоить. И, может быть, именно поэтому Макс так бережен с Соней. В ней как будто отзывается тот ребенок, которого у них с Ангелиной никогда не было, и которого они растят вместе, даже если ее детство давно позади. — Нужно дать ей зелье, — напоминает Макс. — Я его изменил чуток. — Я и не сомневалась, — она тянется к нему, оставляя на губах быстрый поцелуй, и берет в руки тяжелый флакон темного стекла. — Про запас осталось что-то? — Обижаешь, — он протягивает ей раскрытую ладонь. — Давай я. Она молча вкладывает флакон в его руку и присаживается на кровать, приподнимая Соню чуть выше. Макс медленно вливает зелье в приоткрытые губы, массируя напряженное горло девушки, чтобы было проще проглотить. Несколько капель стекают по подбородку и Ангелина торопливо стирает их уголком простыни. Соня слабо закашливается, но жидкость все же уходит внутрь, и дыхание ее становится глубже, спокойнее. Макс ждет, пока напряжение уйдет из ее плеч, и только тогда убирает руку, позволяя ей обмякнуть на подушках. — Должно подействовать, — тихо говорит он, отставляя флакон. Ангелина кивает, но еще какое-то время остается рядом, продолжая удерживать Соню в полусидячем положении, боясь отпустить слишком рано. Когда дыхание девушки окончательно выравнивается, она осторожно опускает ее обратно и снова поправляет одеяло. В дверь несколько раз стучат и входят, не дожидаясь ответа. Вика, сонная, как сто мух, ведет за собой Еремея с подносом. — Поставь на стол… Спасибо, — Ангелина крепко сжимает запястье слуги, благодарно кивая, и поглядывает на часы. Четыре утра. — Сегодня больше ничего не нужно. Ложитесь спать. — Мы сменяемся, — Еремей разливает горячий чай и протягивает ей полную чашку. — Не беспокойтесь. У вас свой порядок. У нас свой. Вика с тихим стоном обрушивается в кресло, закрывая глаза, поджимает под себя ноги и мгновенно проваливается в дрему, даже не дождавшись, пока чай остынет. Локоть соскальзывает с подлокотника, и ей приходится уткнуться лбом в ладонь, но вид у нее все равно решительно довольный: будто главное — быть рядом, а уж спать можно и сидя. Ангелина отпивает чай, опускает чашку на стол и смотрит на нее с легкой улыбкой. Вика всегда приходила первой, когда сил не оставалось совсем, — с ее упрямством и готовностью держать плечо подставленным в любую минуту. Еремей же суетится с подносом, поправляет кружки, раскладывает хлеб и сыр так тщательно, словно от этого зависит сама жизнь. В их молчаливых движениях чувствуется простая упрямая забота: ничто не будет брошено, пока горит свет и кто-то держит дежурство. — Лева проснулся. Первый раз за три дня, — бормочет Вика, приоткрывая глаза. — Говорил что-то про свет… Говорил, что ходил во сне туда, где свет и вода. Макс с Ангелиной настороженно переглядываются, ловя в глазах друг друга отражение схожих мыслей. Грань не перестает звать. Ничего еще не закончено. — Я тут сварил кое-что. Юлик нашел дурацкий рецепт, пришлось половину перелопатить, — Макс протягивает Вике очередной флакон, который она прячет в кармане платья, даже не глядя. Доверяет. — Поможет заземлиться. — Спасибо, — Вика слабо улыбается, глядя на них двоих. — Я сейчас… Пять минут и побегу… Она снова роняет голову на плечо, проваливаясь в быстрый сон. Ангелина порывисто обнимает Макса, целует его в щеку и прячет лицо в вороте его рубашки, стесняясь замершего истуканом у двери Еремея. Тот не реагирует — видел и слышал за эти годы слишком многое в этом Доме. — Распоряжения будут? — деликатно интересуется он, берясь за ручку двери. — Подтопите камин в нашей спальне, — велит Макс, гладя Ангелину по волосам. — И подайте завтрак в комнату Виктории через час. Еремей кивает и растворяется за дверью. Ангелина отстраняется и смотрит на него с тонной благодарности во взгляде, а он лишь тянет улыбку и касается губами ее лба. Все их порядки, устои и привычки известны ему, как дважды два, и поддержать сестер для него практически дело чести. Матриархат в Клане — непоколебимая величина, но без своих мужчин даже такие сильные женщины, как Ангелина и Вика, долго бы не протянули. Каждый из них относится к иерархии с уважением и пониманием, и в этом уважении — их сила. Еремей знает свое место, но это не рабская покорность, а осознанный выбор: держать Дом на плечах вместе с теми, кто держит все остальное. Мужчины здесь не соперники власти, а ее опора. Корни, из которых женщины тянут соки для ветвей. Вика и Ангелина привыкли командовать, привыкли принимать решения, но знают: без рук, что топят печь, таскают дрова, держат оружие и молча делают грязную работу, ни одна власть не удержится. Ангелина, прижимаясь щекой к Максу, думает, что именно это равновесие — странное, хрупкое, не похожее на чужие порядки — и делает их Дом настоящим. И эта мысль на секунду возвращает ей дыхание. — Двадцать лет прошло, а ты до сих пор кажешься мне каким-то нереальным, — выдыхает она ему на ухо. — Всегда на шаг впереди. — Стараемся, — шутливо рапортует Макс, стискивая ее в своих объятиях покрепче. — Ты останешься здесь? — За ней еще нужен присмотр, — извиняющимся тоном отвечает Ангелина и чувствует, как под ребрами сжимается тоска и усталость, как ей хочется упасть в мягкую постель в обнимку с Максом и хоть на несколько часов забыть о тяготеющей ее ответственности. — Прости. — Все хорошо. Ты ни в чем не виновата, — он отпускает ее и с усмешкой смотрит на окончательно уснувшую в кресле Вику. — Сама разбудишь? — Пусть поспит полчасика, — она накрывает колени сестры пледом. — У тебя еще есть время? — Полчасика и есть, — он сверяется с часами. — А потом в отруб. — Хорошо, я тогда… — ее реплика прерывается робким стуком в дверь. Ангелина задумчиво прищуривается. — Это Оля. Только она стучится так, будто извиняется за то, что пришла. Макс приоткрывает дверь, выглядывая в коридор, и строго смотрит на застывшую в проеме девушку. — Ты чего тут забыла? Шуруй спать. Все подвиги на сегодня ты совершила. — Можно… Можно я присмотрю за Соней? — Зеркальщица опускает взгляд в пол и мнется, вцепляясь пальцами в подол платья. — Пожалуйста. Чувство вины за неправильно приготовленную мазь и усугубившиеся ожоги Сони еще гложет ее, и хотя Макс отправил ее спать еще час назад, оставшись наедине с котлами, она так и не смогла уснуть. Она делает полшага внутрь и снова пятится назад, прижимая руки к животу, будто защищаясь. Даже голос звучит тоньше, чем обычно. — Заходи, — Ангелина оттаскивает Макса за локоть и стреляет в него гневным взглядом. Не обижай моих девочек. — Сможешь ей повязки сменить через пару часов? Мазь на тумбочке. — Смогу, — Оля с готовностью кивает, радуясь, что Ангелина здесь. — Что-то еще нужно? — Вику через полчаса толкни, — на лице Оли отражается ужас. Будить Вику страшнее, чем спорить с Максом, вовремя ли она закинула мальву в зелье, но она лишь мелко кивает, пряча взгляд. — Х-х-хорошо, — чуть заикаясь, отвечает она и устремляется в безопасную зону, к кровати, где можно спрятаться от сурового взгляда Макса, который все еще смотрит на нее с недоверием и сомнением, можно ли ей доверить заботу о Соне. — Прекрати, — шипит Ангелина, толкая его локтем в бок. — Она справится. — Ага… Справилась уже один раз. Чуть не сгноила малой обе конечности. — Иди в спальню, — она практически выталкивает его из комнаты. — Я скоро буду. Оля уже устроилась на кровати рядом с Соней, раскрыв на коленях справочник магических трав и растений. — Хочу изучить свойства ингредиентов, — стеснительно говорит она удивленной Ангелине. — Для зелий. Макс столько всего интересного рассказал сегодня… — Ну да… — Ангелина незаметно прыскает, вспоминая, с какой экспрессией Макс доносит информацию до непосвященных в зельеварение людей. Скорее, он на нее наорал, выкинул все ее котлы и сварил все сам. — Следи за температурой, хорошо? Если поднимется — зови меня, не тяни. Дверь открыта. — Обязательно, — Оля энергично кивает и, поджав ноги, углубляется в страницы, боясь потерять хоть слово. Для нее эта книга сейчас важнее сна. Ангелина в последний раз окидывает взглядом комнату и, прихватив с подноса бутерброд с сыром, молча исчезает за дверью. Делегировать ответственность для нее странно и непривычно, но в искренней старательности Оли она впервые за долгое время чувствует опору. Детки взрослеют. Пора бы уступить им дорогу.

***

Ангелина влетает в спальню, закрывая за собой дверь, скидывает халат и платье и ныряет под одеяло к Максу, будто вбегает в спасительный огонь. Его руки тут же находят ее, жадно притягивая ближе, и на миг весь Дом перестает существовать. — Сколько у нас времени? — она говорит прямо сквозь поцелуй и сбивчивое дыхание. — Двадцать минут, — он с рыком сдирает с нее белье и подминает под себя, наваливаясь сверху. — Успеем, — ответ теряется в его горячем рту, которым он накрывает ее губы. Страсть, растущая из страха и тревоги, накрывает их обоих, стирая весь мир за пределами этой кровати. Когда-то они договорились не превращать секс в рутину. Не делать его тем, что зовут “супружеским долгом”, не превращать в обязанность, которую надо выполнить между ужином и сном. Учились чувствовать друг друга заново после долгих лет вместе, учились говорить и договариваться, быть романтичными и спонтанными. Макс знает, что Ангелина горит ярче, если прошла по грани, выдохлась и хочет просто заземлиться через тело и ощущения. Знает и то, что ей нужно удержаться за него, чтобы не сломаться, и дает ей эту точку опоры, даже если сам еле стоит. Ангелина знает, что он перехватывает инициативу, чтобы дать ей возможность не контролировать хоть что-то в этой жизни. Чтобы вернуть свое мужское спокойствие и устойчивость, стать тем плечом, на которое она может опереться, не думая о последствиях. Он держит ее, гладит и ведет, чтобы напомнить, что рядом с ним она женщина, а не Глава. Просто Ангелина — та, кого он выбрал, а она выбрала его. Его прикосновения и поцелуи пробуждают в ней дикое, почти первобытное желание, от которого кружится голова и слабеют ноги, и она с выдохом откидывается на подушку, позволяя ему проложить губами влажную дорожку из поцелуев от шеи вниз, к налитой груди и подрагивающему от рваного дыхания животу. Макс вдыхает запах ее тела и это сводит его с ума куда сильнее любых чар и зелий. Она пахнет как все лучшее в этом мире. Как самый сладкий цветок, как самый спелый фрукт, как дом, как все, о чем он только мог мечтать. Она стонет и прогибается под его уверенными руками, полностью отдаваясь в его власть, потому что знает, что дорога, по которой он ее поведет, будет и мучительной, и сладкой одновременно — знакомой до боли и все же каждый раз новой, как будто он заново пишет ее тело своими прикосновениями. Ангелина чувствует, что теряет себя, растворяется в этом ритме, и именно это опьяняет сильнее всего. Макс раздвигает ее дрожащие бедра и исчезает под одеялом. Горячее дыхание обжигает нежную кожу, заставляя ее вздрогнуть и резко выдохнуть, пряча вскрик, который так и рвется из груди. Его губы и язык касаются ее ровно так, как ей нравится, со знакомым и таким умопомрачительным упорством, что ее тело тут же напрягается, отправляя во все стороны толпы мурашек. Он скользит кончиком языка от входа к клитору, ощущая, как она дрожит и подается на него, раскрываясь сильнее. Пальцы проникают внутрь нее, ловя каждую вибрацию ее тела, и находят нужную точку, пока язык танцует вокруг чувствительного бугорка, вырывая из нее новые и новые стоны, которые она старается скрыть, прикусывая пальцы, чтобы не разбудить весь Дом. Макс чувствует ее финал и ускоряется, наращивая давление и темп, не давая ей даже секунды на передых. Время поджимает, эмоции зашкаливают и внизу живота закручивается тугая, готовая вот-вот лопнуть, спираль. Бедра двигаются в такт его ритму, дрожь поднимается от поясницы вверх по позвоночнику, расходится по плечам и уходит в пальцы, сжимающие простыню до побелевших костяшек. — Не могу… Не могу, не могу, не могу, — шепчет она сквозь стон, прикусывая губу до крови, и зажмуривается, зажимая рот ладонью. Горло перехватывает, дыхание рвется, тело горит и вибрирует, и она понимает, что больше не может держать себя в узде. Каждое его движение отдается фейерверком где-то в голове, тело больше не выдерживает — волна захлестывает ее целиком, обрывая дыхание и вырывая глухой, задушенный стон сквозь ладонь. Она рассыпается на мириады мелких искорок под его четкими, уверенными движениями, и отпускает. Отпускает все, что тяготило ее этими бесконечными днями и ночами, все, что грызло и не давало заснуть, все, что выбивало землю из-под ног. Судорога проходит по животу и ногам бедра сами сжимаются вокруг его плеч, не отпуская, пока она растворяется в удовольствии. Мир на секунду гаснет, как после вспышки молнии, и остается только он, его ритм, его тепло и его власть над каждым ее нервом. Она цепляется за это чувство, забывая про усталость и тьму последних дней, и понимает, что именно здесь, с ним, можно быть уязвимой и любимой. Макс выныривает из-под одеяла и накрывает ее губы жадным поцелуем, давая ей почувствовать собственный вкус, смешанный с его дыханием. Он гладит ладонью ее волосы, проводит пальцами по щеке, пока она все еще дрожит и пытается поймать воздух. — Вот так… моя, — выдыхает он, прижимаясь лбом к ее лбу. — Люблю. — Люблю, — вторит она и обвивает его руками за шею, притягивая к себе ближе. — Время? — Еще десять. — Успеем, — Ангелина проводит ладонями по его спине, словно хочет убедиться, что он действительно здесь. Живой, тяжелый, горячий. — Раньше я тебя не отпущу. Макс касается ее щеки губами, сжимает пальцами подбородок, продолжая отсчитывать секунды в уме. Его дыхание снова сбивается и он шепчет ей в губы: — Дыши, — он делает первый аккуратный толчок в нее и она коротко стонет, подаваясь вперед. Он на секунду замирает внутри, давая возможность выдохнуть, и продолжает двигаться, наращивая темп. Ангелина нетерпеливо дергает бедрами, принимая его в себя. Ногти впиваются в его спину, поцелуй становится глубже, разделяя кислород на двоих. Он без сомнений продал бы свою душу всего лишь за одно прикосновение ее горячих губ к своим, да только кому его прогнившая душонка сдалась. Кроме нее. Она льнет к нему, продолжая двигать бедрами, и негромко вскрикивает, чувствуя его пальцы на чувствительном клиторе. — Быстрее, — просит она, сжимаясь вокруг него. Он рычит и ускоряется, с силой вбиваясь в нее. Прижаться, войти, раствориться. Рука между её ног не останавливается, заставляя тело дрожать, а воздух разрезают ее пронзительные стоны. Красивая. Невозможно, невыносимо, ангельски красивая. Эти приоткрытые губы, закрытые глаза с подрагивающими ресницами, капельки пота на шее и груди, каждую из которых хочется собрать поцелуями. Я бы решил, что это сон, если бы не то, как ты сжимаешься вокруг меня, как дергается бедро, как ногти впиваются в спину, требуя еще. Во сне так не бывает. — Посмотри на меня. Глаза, говорят, зеркало души. Но твои — зеркало вселенной. В них отражается все — звезды, Солнце, Луна и… я. Такой, как есть, настоящий, без прикрас. Такой, каким ты меня любишь. Я ни на секунду не пожалел о своем решении, которое отпечаталось тонкими шрамами на наших ладонях. Я всегда буду за тебя. — Будь рядом. Даже один день без тебя кажется ночным кошмаром. Еще хуже, когда этот кошмар наяву, потому что ты не просыпаешься. Рядом с тобой все кажется правильным. Особенно сейчас, когда мы сливаемся в одно, делим дыхание на двоих, и мир за пределами перестает существовать. Роли, маски и обязанности забываются, и мы принадлежим друг другу поровну, без иерархии и правил. — Всегда. Их стоны нарастают с каждым движением, все сжимается в одну маленькую, пульсирующую точку и взрывается пронзающим изнутри жаром, что разливается по телам, как расплавленный металл по тонкому стеклу. Стекло их терпения не выдерживает и трескается, осыпаясь мелкими осколками вскриков и вздохов. И в этих осколках отражаются они — такие, какими были всегда: живые, настоящие, бесконечно нужные друг другу. До гроба и после гроба.