Венец из пепла и свинца

Железная дверь захлопнулась с грохотом, будто крышка гроба. Эхо прокатилось по стенам, вздрогнул воздух — и снова тишина. Живая, плотная, дышащая затхлостью. Данте стоял во мраке, тяжело дыша. Спина ломилась от веса — не физического, морального. Он чувствовал, как кровь Леона пропитывает воротник его кожаного плаща. Горячая. Живая. А значит — ещё есть шанс, если он не помрёт от потери крови прямо на его плече. — Держись, Кеннеди, — процедил сквозь зубы. — Я тебе ещё не разрешал сдохнуть. Помещение было небольшим, никаких окон. От того казалось давящим. Света — ни хрена. Только темень, в которой можно было заблудиться в себе. Или сойти с ума. Пахло деревом, и старой утварью. Данте медленно шагнул вперёд, ощупью, вглубь, по инстинкту. В голове — глухая какофония: шум жидкости по венам, удары сердца, и шаги того чудовища по ту сторону двери. Потом — и они стихли. Это было даже хуже. Он опустил Леона на пол, аккуратно, насколько это вообще возможно, когда твои руки трясутся от ярости, усталости и… страха. Да, страха. Он не боялся чудовища. Боялся потерять. Как мать, как брата когда-то. — Ну ты и заноза, Кеннеди… — пробормотал, проверяя пульс. Всё ещё бился. Слабо. Но был. Он взял со своей разгрузки фонарик и направил в сторону ближайших стеллажей. Свет выхватил номера на ящиках, пыль, что взвилась от его движений. Комната вещдоков. Как музей судебных ошибок. Старые улики, чужие преступления. Данте выпрямился и обвел взглядом помещение. В голове — чёртова каша. Мысли путались, лезли сквозь сознание без спроса. Вот он — человек. Настоящий. Без ничего. А реальность слишком вязкая и острая, как стекло и жидкий гудрон под ногами. Он провел ладонью по лицу. Челюсть сжата, зубы скрипят. Он злился. На себя. На этот город. На ведьму. На мир, который выблевал их сюда, как что-то инородное. И в этой безнадёжности родилась мысль. Глупая. Отчаянная. И такая по-человечески честная. Может, среди этих ящиков и полок найдётся хоть что-то — сигареты, пакетик с дурью, старая фляжка с выдержанной водкой. Что угодно, что даст ему глоток забвения. Хоть на минуту. Но нет. Он хмыкнул. Губы искривились в вымученной полуулыбке. — Да уж… Вот тебе и проклятый антигерой, — пробормотал, и начал рыться в ближайшем ящике. Пусто. Бахилы, старые наручники, какие-то бумажки, фото. Он откинул всё это прочь. Дальше — ещё одна коробка. Патроны. Старые, ржавые. Он взвесил их в руке. Возможно, ещё выстрелят. Возможно — нет. Он вернулся к Леону. Тот всё так же был без сознания. Бледный, как смерть, но в этом лице была капля желания жить. Её нельзя было отдать. Но вот кровь, она не останавливалась, блестела, словно чёрная смола. Данте сорвал серую повязку со своего запястья и присел рядом, прикладывая к ране. Взял кипу бумаг и положил под голову парня. Пальцы снова прошлись по шее, по скуле, по волосам, размазывая кровь Кеннеди по коже. И вдруг он понял — этот хрупкий мальчишка цепляется за жизнь с таким отчаянным упорством, каким не цеплялся даже он сам. Леон ещё дышит, но дыхание становится всё слабее, словно из него вот-вот выпорхнет последнее. Данте чувствует это — каждой клеткой, каждым внутренним нервом, натянутым до звона. Паника подбирается к горлу, как зверь из темноты, но он сжимает челюсть и гонит её обратно в клетку. Не сейчас. Он не имеет права паниковать. Встаёт, бросает взгляд на темноту помещения и идет к другим стеллажам, к шкафам, к столу, на котором скопилась пыль и чужие следы давно забытых дел. Шарит по ящикам — пусто. Всё не то. Никакой аптечки, ни бинтов, ни спирта. Ни даже дурацкой ваты. — Сука, сука, сука! — срывается с губ, и с этой короткой, отрывистой руганью он швыряет один из ящиков в стену. Грохот разносится по комнате, отражается от стен, как крик отчаяния. Данте сразу замирает. Шум — враг. Да и гневом тут не поможешь. Ни Леону, ни себе. Он медленно выдыхает. Слишком медленно. Сердце гремит где-то в горле. И тут, в мутной голове всплывает мысль. Безумная. Опасная. Но может быть — последняя. Кровь. Кровь демона, что течёт в его жилах с рождения. Сила, которую он всегда выбирал, когда того требовал случай. Иногда — проклятие. Иногда — дар. А сейчас, может быть — лекарство. Он не знает. Не уверен. Может, это убьёт Леона. Может, свихнёт его разум. А может… может, спасёт. Но выбора нет. Данте опускается на колени рядом. Его алый плащ шуршит по полу, как саван. Он берёт Леона за плечи, аккуратно, почти по-отечески, и притягивает к себе. Тот — горячий, как уголь. Дышит судорожно, почти неслышно. Данте глядит в его лицо. Как же оно юное. И при этом — столько боли. Он проводит пальцем по окровавленной повязке, что раньше была на его запястье, теперь — на лбу кадета. — Потерпи, парень. Ты бы сделал то же самое, — шепчет он, больше себе, чем ему. Он сжимает руку в кулак и резко впивается зубами в своё запястье, в то самое место, где до недавнего времени была повязка. Прокусывать кожу оказалось сложнее, чем он ожидал. Плотная, жилы тугие, зубы скользят по ней с металлическим привкусом. Он сдавливает челюсть ещё сильнее, до боли в висках. Кожа поддаётся. Хлещет кровь — густая, тёмная, почти чёрная. Не человеческая, вязкая. Он подносит запястье к губам Леона. — Дыши, чёрт тебя побери… — бормочет с верой святого в глазах, кистью направляя поток жизни в приоткрытые губы парня. Пальцами он легко касается подбородка Кеннеди, заставляя глотать. Медленно. Осторожно. Как будто вливает в него не кровь, а надежду. Надежду с привкусом железа и чего-то древнего, чужого. И в этот момент, тишина в помещении кажется оглушительной. Словно весь мир застыл, наблюдая, рискнул ли он правильно. Или он только что превратил мальчика в чудовище. Но Данте не думает. Он просто держит Леона. И продолжает, пока сердце того хоть слабо, но бьётся. — Давай, приятель… Ты же полицейский. Значит, должен быть упрямым ублюдком. Покажи мне это.