Венец из пепла и свинца

Кровь остановилась. Не сразу, не резко — но ощутимо. Рана на голове Леона, эта разверстая, залитая багровым ртом трещина, больше не плакала жизнью. Дыхание его стало ровнее, хоть и всё ещё поверхностным. Данте прижал ухо к его груди — сердце било, как старый барабан, изношенный и слабый, но не сдававшийся. Он выдохнул — тяжело, будто впервые за много дней. Воздух в помещении был несвежий, пропитанный пылью, потом и страхом, но сейчас он показался охотнику почти сладким. Сняв с себя плащ, Данте аккуратно укрыл им Кеннеди. Тот теперь выглядел маленьким, почти детским, как-то особенно уязвимым под этой тёмной тканью. — Не вздумай сдохнуть, — пробормотал Данте, проводя тыльной стороной пальцев по его щеке. Она была горячей, влажной, но живой. Он поднялся, растёр запястье, ещё сочившееся остатками демонической ихоры, и огляделся. Вернулся к стеллажам — вдруг, чёрт побери, всё-таки найдётся хоть что-то теперь и для него. Сигареты или дерьмовая трава. Сейчас он был бы рад и ей. Хоть какая-то передышка. Хоть что-то, чтоб притупить вой в голове. Данте подошёл к столу, где под ворохом бумаг лежала брошюра с яркой обложкой. На ней был изображён Раккун-Сити при солнечном свете — чистый, приглаженный, как будто городок из рекламного ролика. Улыбающиеся семьи, опрятные дома, аккуратные улицы с цветущими клумбами. В углу — эмблема «Umbrella Corporation», под которой красовалась надпись: «Надежный партнёр будущего!» Он пролистнул брошюру. «Население: около 100 000 человек. Идеальное место для жизни. Город славится высоким уровнем безопасности, современными научными разработками в медицине и заботой о жителях...» На развороте была карта города: жилые кварталы, центральный парк, госпиталь, школы, административные здания. А ниже — горделивое описание главного символа общественного порядка — полицейского управления Раккун-сити. Здание с колоннами и витражами. Подпись гласила: «Бывший музей искусств, ныне RPD. Историческое здание стало символом правопорядка в нашем городе!» Данте прищурился. — Ну да, музей... Прямо чувствую, как тут выставляли картины, а теперь выставляют тела. Великолепно. Его взгляд задержался на фотографии улыбающегося мэра и представителей Umbrella на открытии участка. Белозубые улыбки, ленточки, перерезанные ножницами. Пафос. Ложь. — Полиция в музее, щедрая фармацевтика, и всё это прикрыто буржуазной лепниной, — фыркнул он. — Раккун, дружок, ты был обречён с самого начала. Данте бросил брошюру на стол, будто та могла его укусить и продолжил мерить шагами комнату. Он почти прошёл мимо неё, этой неприметной двери. Шарил глазами по полкам, и вдруг краем зрения уловил тень, прямоугольник, не по-человечески молчаливый, чуждый. Потянул ручку — поддалась. За дверью оказался лестничный пролёт, и где-то снизу — пахло бетоном, асфальтом, свободой. Сын Спарды двигался быстро, бесшумно. Каждый шаг отзывался в коленях натянутыми тетивами мышц, взгляд сканировал каждый угол, как у хищника. Парковка встретила его тишиной. Здесь не было ни крови, ни следов борьбы. Лишь равномерный гул вентиляции, отблески света от слабых лампочек, да ослепляющие фары автомобиля, за ними, за воротами. Стальные. Решетчатые. Закрытые. Конечно. Данте не был бы собой, не попробуй открыть их самостоятельно. Не с помощью механизма и каких-то там ключей, а своими силами. Ну а чем дьявол не шутит? Вдруг истинная натура сына Спарды вернулась вот так, просто. Нет. Он не выругался. Просто вдохнул глубже, словно воздух мог в этот раз наполнить его не кислородом, а отрезвляющим холодом. Повернулся — и пошёл обратно. Леон всё ещё был без сознания, но не казался уже куском умирающего мяса. Данте подхватил его на руки, не напрягаясь. Веса он почти не чувствовал — не физически, по крайней мере. Тяжесть была иной. Он взглянул на его лицо, вымазанное в крови и тени, и хрипло выдохнул: — Ты хоть знаешь, сколько ты стоишь мне нервов, Кеннеди? Не дожидаясь ответа — и не надеясь — Данте двинулся вниз по лестнице, держа его крепко. Ступени скрипели под сапогами, воздух холодел, как перед бурей, но приятно. Мужчина не знал, что будет дальше. Не знал, сколько ещё гнили скрывается в этих стенах. Но сейчас, в этот момент, охотник нёс не просто тело — он нёс чью-то последнюю надежду. И плевать, сколько в нём самом осталось. На парковке стояла та тишина, которая не предвещала спокойствия, а, скорее, напоминала выдох после удара — короткий, полный напряжения и боли. Он двинулся сквозь серый бетон, будто плывя по вязкой воде, пока не нашёл то, что могло хоть как-то послужить им укрытием — грузовик. Цельнометаллический, с кузовом, оставленным открытым, словно кто-то слишком торопился выбраться отсюда и не вернулся. Охотник осторожно уложил Леона внутрь, как ребёнка, стараясь не задеть те места, где ткань пропиталась кровью. Плащ, уже насквозь мокрый и тяжёлый, не слишком годился в роли одеяла, но, к счастью, в грузовике нашлись те самые спасательные одеяла— серебристые, шуршащие, слишком тонкие, чтобы дать настоящее тепло, но всё же лучше, чем ничего. Схватив меч, Данте выскользнул наружу. Его движения были тише, чем ветер, острее, чем тень. Пистолет в одной руке, клинок в другой — он проходил вдоль машин, одна за другой. Сначала — труп, самоубийца. Остывший коп, наполовину вывалившийся из седана с пробитой башкой. Данте не обратил внимания, будто не было перед ним туши из мяса и костей, обшарил бардачок. Аптечка. Два магазина к пистолету. Электрошокер. И дробовик бедолаги. Всё пошло в дело. Во второй машине — банка энергетика, вторая — пива. Он хмыкнул, глядя на них: — Завтрак чемпиона. Данте сел рядом, склонившись к раненому. Снял кожаные перчатки. Его пальцы были грубее, чем хотелось бы — ссадины, мозоли, затвердевшие костяшки. Но сейчас он прикасался к Леону осторожно, с почти болезненной бережностью. Расстёгивал одежду, снимал запекшуюся ткань, очищал кожу, обрабатывал раны — неумело, коряво, временами тихо ругаясь себе под нос, когда не получалось наложить бинт ровно. Но он старался. Он вытирал кровь и шептал что-то бессвязное, будто это могло удержать Кеннеди на этой стороне бытия. Закончив, охотник прислонился к борту кузова, отдышавшись. Леон выглядел как призрак, но теперь — живой призрак. Это было всё, что имело значение. Мир подождёт. Монстры — нет. Потом наткнулся на автомат с закусками — стекло, конечно, целое. Но ненадолго. Рубаха натянута на кулак, один быстрый удар — и десятки упаковок с треском рассыпаются по полу. Он сгрёб всё: батончики, чипсы, бутылки, соки, шипучки — словно голодный енот на складе. У него не было плана, кроме одного — накормить, напоить. Пусть даже завтра весь мир превратится в руины, сегодня этот парень в плаще с пулями в заднице — заботится. Вернувшись, он поочерёдно выкладывал припасы в угол. Внимательно смотрел на лицо Леона, пытаясь угадать, морщится ли он, дышит ли ровнее. Мужчина сидел на краю кузова, сгорбившись, плечи опущены — будто вся тяжесть прожитых лет, всех боёв, потерь и тех, кого он никогда не спас, вдруг навалилась на него одним неумолимым грузом. Парень лежал рядом, укрытый и неподвижный. Тихий, белёсый, как мраморная статуя в тени кладбищенского клена. На парковке стояло абсолютное безмолвие. Ни звука, ни движения. Пустые машины, ровные линии — словно смерть прошла мимо и не заметила это место. И всё же Данте был настороже. Он смотрел на банку пива в одной руке, на энергетик в другой. Хмыкнул. Краем глаза взглянул на кадета, и мысль — пугающая, острая — пронзила его: если он умрёт, я точно выберу не банку, а ствол. Не сегодня. Не пока можно что-то сделать. Он вздохнул, тяжело, как старик, который вдруг понял, что никого рядом не осталось, кроме призраков. Ставил банку на край и залпом выпил пиво, даже не поморщившись. Хмель, легкая горчинка, и тепло разливающиеся по горлу. Вергилий. Вечно надменный, вечно правильный, с этим вечным "я сильнее тебя". Но Данте помнил, как однажды, ещё в детстве, тот разбил колено о валун, упав, поскользнувшись, как простой сорванец. И ревел, как ребёнок, хоть и молча, сжав зубы. Данте тогда сел рядом, обнял его — неуклюже, как умел — и сидел, задувая рану, пока боль не прошла. Они не говорили. Но Вергилий позволил. Мама. Она всегда пахла корицей. Всегда умела сказать нужное, даже если ничего не говорила вовсе. Добрая до глупости. Слишком чистая для этого мира. Данте чувствовал, как её образ всплывает в голове не словами, не действиями, а ощущением — тепла. Тепла, которого не было с тех пор, как её вырвали с этого света. Он встал. Ноги ломило, но это была старая боль, привычная. Он оглянулся на Леона — и его лицо снова пронзило: слишком молод, слишком живой, чтобы быть вот так — недвижимым, изуродованным, тлеющим, как пепел. Данте не был ни врачом, ни святым. Но, чёрт возьми, он знал, как защищать. Он умел только это. Проверил пистолет. Заряжен. Меч — на спине. Убедился, что Леон лежит удобно, укутал плотнее, потом захлопнул дверь грузовика, защёлкнув замок. Машина, конечно, не крепость. Но сейчас — это всё, что у них было. Маленький гроб без смерти. Данте поднял ворот плаща, нахлобучил его — не от дождя, а спрятать лицо. Чтобы не видно было того, что выражает даже одна мышца лица. Потому что страх за другого — самый отвратительный вид страха. Он прожигает изнутри. Делает тебя уязвимым. А он не мог позволить себе быть таковым.