Венец из пепла и свинца

— Ты потерян, или... только что нашёлся? Он не чувствовал тела. Ни рук, ни ног, ни крови, текущей из головы — ничего. Только вязкую, давящую пустоту. Она сжимала его, как болотная трясина — липкая, холодная, с гнилостным запахом, будто пыталась вобрать в себя. И чем дольше он погружался в эту безликую тьму, тем сильнее терял нити реальности — кто он и где. — Я умер? — подумал Леон. Но даже мысленно его голос прозвучал неуверенно, как капля воды, сорвавшаяся с потолка и застыла в воздухе, не достигнув пола. Тишина была абсолютной. Не звенящей, не напряжённой, а мёртвой. Глухой, как свежезасыпанная могила. Ни эха шагов, ни отголосков выстрелов. Всё исчезло. Раккун-Сити растаял, кошмар, проснувшись от которого, не остаётся даже следа на памяти — только тревожное чувство утраты. — Рай? — мелькнула мысль. Она казалась чужой, неуместной. Слишком священной для этого места. Нет. Рая не бывает. — Ад? — следующая была ледяной, безэмоциональной, как выстрел в висок. Но и это не было похоже на ад. Слишком пусто. Слишком спокойно. Не было ни огня, ни крика, ни кар навеки проклятых. Только серый, бескрайний морок. Лёгкий, как туман, он тянулся во все стороны, одинаково холодный, одинаково безжизненный. Это было нечто иное. Что-то посередине. Как чистилище, о котором рассказывал священник в церкви, куда его в детстве водила мать. Место, где душа замирает перед последним выбором. Где её судят не по поступкам, а по правде, которую она носила в себе. Но здесь не было света. Не было ангелов, не было голосов. Ни лика прощения, ни взвешивания грехов. Только мрак, дышащий одиночеством. Бесконечное... ничто. И вдруг — жар. Не просто тепло. Не уютный прилив, а резкий, агрессивный толчок, как удар раскалённого металла в грудь. Он ворвался внезапно, без предупреждения, будто кто-то плеснул кипятком на внутренности. Жгучее, извивающееся пламя всколыхнуло его изнутри — не как боль, нет. Как пробуждение. Чья-то чужая воля, проснувшаяся в плоти. Оно разлилось по венам — вязкое, тяжёлое, огонь, лизнувший пролитое масло. Сердце дернулось, сбилось, словно вспомнило, как работать. Или это вовсе было не сердце, а что-то иное, посаженное внутрь. Поначалу он решил, что задыхается — лёгкие стиснуло, воздух стал густым. Но потом осознал: он впитывает это. Вбирает в себя, как пересохшая земля впитывает яд. Как мёртвая плоть — разложение. Что-то проснулось. Тёмное и первобытное. Ждущее момента, чтобы раскрыться. И с этим пробуждением — голос. — А вот и он, — произнесло Оно. Голос не звучал. Он струился, как нота. Плавный, мелодичный, словно кто-то пел похоронный марш в ритме вальса. Безнадежно красиво. Безжалостно сладко. Парень попытался повернуть голову — и не смог. Мышцы не слушались. Попытался моргнуть — но понял, что глаза уже открыты. Просто не осознавал этого. Смотрел в ничто. В абсолютную мглу, где тьма становилась зримой. И тогда — свет. Он сочился из пространства перед ним, не ослепляющий, не очищающий. Красный, синий, глубоко чёрный.. Свет — как предсмертная вспышка мира. Из света — тень. Из тени — форма. Женская фигура. Но не женщина. Существо. Демон. Она возникла, будто уже была здесь, просто он раньше не мог её увидеть. Шла неспешно, грациозно, каблуки — тонкие, костяные, кажется выточенные из обломков чьих-то рёбер — постукивали по полу, которого не было. Её волосы, чёрные с отблеском серого пепла, ниспадали волнами, заплетённые в небрежную косу, словно сама смерть забыла про зеркала. Глаза — глубокие, алые, прозрачные. Они не просто смотрели — они пронизывали, выжигали, выносили приговор. Кожа — бледная, фарфоровая, почти стеклянная. Неестественная даже по меркам этого места, как у статуи, которую выточили не руки мастера, а намерение зла. И лицо… оно было безупречным. Идеальным в той степени, где красота становится извращением. Столь совершенным, что хотелось отвернуться, выцарапать себе глаза, лишь бы не смотреть. Потому что за этой безупречной оболочкой крылось нечто, что не имело формы, не имело имени. Но было голодно. Очень голодно. — Ты… — хотел выдавить Леон. Но звук так и не родился. Язык был ватным, рот — чужим, как если бы его челюсть больше ему не принадлежала. Он ощущал её, эту женщину, существо, но не мог выдать ни единой эмоции. Ни слова. — Не утруждайся, — её голос скользнул, как шелк по коже, — Твоё тело — всё ещё там. На полу ржавого грузовика. Приятное местечко. Аромат псины, засохшей крови и… картофельных чипсов. Ммм. Данте, как всегда, с неподражаемым вкусом. Умеет произвести впечатление. Имя врезалось в его сознание, как топор в лед. Данте. Где он? Жив? Или сбежал? Мгновение — и она, прочитав его мысли, прошептала: — Не волнуйся. Он рядом. Пока что. Забавно, не правда ли? Он решился. Подлил тебе каплю своей крови. Такой… особенной. Такой опасной. Это было глупо. Почти жалко. Она шагнула ближе, и её дыхание, тёплое и липкое, похожее на пар в заброшенной бане, скользнуло по его шее. Голос стал ниже, интимнее, и в нём прозвучала не только усмешка, но и предвкушение. — Так в его духе. Отчаянно. Смело. Безрассудно. Она наклонилась, и её губы почти коснулись мочки уха, оставляя за собой невидимый ожог. Каждое слово лилось медленно и тягуче. — И так… возбуждающе. По позвоночнику пробежала волна, но за ней — иное. Что-то внутри среагировало на её слова. Какая-то темная часть, о которой он сам не знал. Захотел взорваться — закричать, оттолкнуть, дёрнуться, хотя бы моргнуть. Но всё тело было камнем. Обломком. Он чувствовал, как в груди нарастает ярость. Тупая, оглушающая злость. Он жаждал врызться в её горло, разодрать ногтями это лицо, такое идеальное, такое лживое. Хотел почувствовать её боль, растянуть её усмешку в крик. Мышцы предали. Тело не отвечало. Он был пленником. — Ах да, — протянула она, как будто только сейчас вспомнила незначительную, но пикантную деталь. — Вергилий передаёт вам привет. Кеннеди внутренне вздрогнул. Имя, чуждое, но словно запечатанное в подкорке, отозвалось тревогой. — У него, скажем так, не лучший период, — продолжила демонесса с насмешливым акцентом. — Когда родной брат вдруг решает разбудить силу в каком-то сопливом человеческом детёныше… это его, мягко говоря, беспокоит. Издали донёсся сдавленный крик. Мужской. Рваный, хриплый, будто вырванный из горла раскалённым крюком. В нём не было просьбы о помощи — только боль. И ярость. — А он не умеет проигрывать, — добавила она, качнув головой, словно комментируя чью-то игровую неудачу. Она двинулась неспешным кругом, обволакивая Леона взглядом, змея, ползущая по неподвижной жертве. Её пальцы — длинные, с ногтями, напоминавшими стеклянные кинжалы, — лениво скользнули по его груди, оставляя за собой ощущение мурашек. — М-м… хрупкий, недоношенный, — протянула она с вкрадчивым интересом, будто рассматривала безделушку в лавке древностей. — И всё же Данте в тебе что-то разглядел. Её глаза сузились до тонких щёлочек. В них вспыхнул азарт. — О, ты злишься? — прошептала она, склоняясь к его уху, и её голос был как порыв гнилого ветра из склепа. — А зря. Ты ведь уже ощущаешь это… тепло внутри. Его нельзя назвать приятным — оно жжёт. Но разве тебе не хочется… поддаться? Вцепиться в кого-то? Кричать. Бороться. Жить по-настоящему. Он ощущал. Что-то, пульсирующее в глубине костей, словно вены наполнились ртутью. Не его. Чужим. Ненавистным. — Не бойся, — хихикнула она, склоняя голову, подобно учительницы к ученику. — Это не заражение. Пока. Просто… метка. След. Данте пустил в тебя искру. А теперь она ищет… куда ударить. Её губы сложились в нечто похожее на ласковую улыбку, но в ней не было ни капли доброты. Только лукавое удовольствие. — А ты уже к нему прикипел, да? — её голос стал почти материнским. — Он взрослый. Сильный. Прячется за маской шута. Но внутри… о, внутри он трескается. Он чудовище. И ты это чувствуешь. Она наклонилась ближе, её дыхание обдало лицо Леона густой, тошнотворной влажностью. Едкий запах серы и железа ударил в ноздри, и его потянуло блевать. — Осторожней, мальчик, — прошептала она почти с мягкостью. — Его мир и твой несовместимы. Данте, конечно, идиот. Но щедрый. Он дал тебе то, чего даже не понимает сам. С усилием, сквозь окаменевшие мышцы и боль, он повернул голову. Медленно. Сломанно. Но смог. Их взгляды встретились. В её глазах — забава. В его — злость. Он больше не дрожал. — Упрямый, — выдохнула она, смакуя слово. — Прекрасно. Это делает игру интересней. И с последним изгибом губ она растворилась, словно клубы пепла, унесённые порывом ветра. Оставив после себя жар. И вопрос. Всё пропало — голос, свет, её лицо. …Воздух. Он не просто заполнял лёгкие — он давил, цеплялся за внутренности, обволакивал изнутри липкой плёнкой. Жара стояла глухая, клаустрофобная, как в тесной камере без вентиляции, где стены подступают всё ближе с каждым вздохом. Леон разлепил пересохшие губы. Сразу же — терпкий, металлический вкус. Кровь. Её было много — густая, подсохшая, словно он жевал ржавую монету. Горло саднило. Жажда скребла нутро — будто кто-то вычерпал из него всю влагу и оставил выжженную пустыню. Он застонал. Попробовал пошевелиться. Мышцы откликнулись, но… по-другому. Без ожидаемого крика боли. Голова — да, ныла, как после удара кувалдой, каждое биение сердца отзывалось в черепе глухим эхом. Но тело… чувствовалось не разбитым, а каким-то натянутым, налитым скрытой силой. Мускулы под кожей словно гудели, в жилах текло что-то другое — вязкое, плотное, несвоевременное. Он нащупал что-то, покрывающее его — шуршащий, лёгкий материал, тонкий, как фольга. Спасательное одеяло. Кто-то укрыл его. Торопливо, но не без заботы. Воздух был затхлым. В нём смешались запахи пота, сырого железа, застоявшейся крови… и сладковатого, гниющего аромата, от которого невольно тянуло скривиться. Он сделал усилие, вдохнул глубже — через нос. Вспомнил дыхание по инструкции: медленно, через диафрагму. Не поддаться панике. — Жив… — сорвалось с его губ, и голос прозвучал, как сквозь вату. Слабый, хриплый. Пальцы дрожали, но слушались. Он пошёл на ощупь. Рёбра — целы. Живот — без резей. На груди — бронежилет, расстёгнут. Сверху — форменная куртка и рубашка, тоже распахнуты. Кто-то снял с него давление. Его проверили. Помогли. Он дотронулся до головы. Там — повязка. Мокрая. Пропитанная то ли антисептиком, то ли кровью. Наложена аккуратно. Данте? И тут сквозь серый шум в памяти проскользнул образ. Рвано. Ярко. Как кадр из фильма ужасов. Её лицо. Её голос. Красные, как расплавленные угли, глаза. И её слова. «Он рядом. Пока. Данте пустил в тебя искру…» Словно по команде всё внутри сжалось. Леон стиснул зубы, и в голове ударило осознание: она знала. Где он. С кем. Что произошло. — Это… — пробормотал он, — чёртов бред… Но даже собственный голос прозвучал фальшиво. Он не верил себе. Если это был бред — то почему в нём так много правды? Почему её слова, словно гвозди, оставались в сознании? Он сжал веки, но темнота не ушла. Если сон — то слишком реальный. Если реальность — то он оказался в центре кошмара, который только всё усложнял.