Венец из пепла и свинца

Дверь захлопнулась, как последний аккорд их бега сквозь леденящие кишки проклятого здания. Втроем они рухнули к ней и стене спинами. Комната изначально задумывалась как пространство единства. Эстетика старого должна была переплетаться с утилитарной современностью, создавая иллюзию заботы, контроля и порядка. На деле всё выглядело беспокойно, почти болезненно. Потолки с лепниной. Тяжелые, бордово-винные шторы свисали с массивного карниза. Обои с потускневшим узором лилии, местами отслаивались. Справа начиналась другое, медицинское, безликое. Покрытые белым кафелем стены, под потолком лампы дневного света, из всех горело только две. И много утвари под стать месту. Шкафы, с прозрачным стеклом, за которым бинты, флаконы, инструменты, резиновые перчатки. На границе между двумя частями комнаты стол — хирургический, идеально чистый. Он был поставлен так, словно пытался связать обе половины в единое целое, но выглядел больше, как шов после плохо проведенной операции. И запах... смесь старого одеколона, хлорки и сырого дерева. Пока остальные осматривались, Клэр шагнула вперёд, обогнув перегородку. Там, у стены, в узкой нише — за шкафами, стеллажами — она увидела движение. Маленькая фигурка в пыльной одежде, прижавшаяся к стене. Глаза — испуганные, недоверчивые. Она словно не верила, что перед ней кто-то знакомый. — Шерри... — выдохнула Редфилд, и в тот же миг выключила фонарик, осознав, как сильно больно свет ранил ребёнка. — Прости, прости, я не хотела... Девушка сделала шаг вперёд, медленно, руки открыты, ладони вверх. — Это я, — дрожащим голосом произнесла она, вытягивая вперёд кисть. — Клэр... Помнишь? Я обещала, что мы найдём твою маму. Я пришла за тобой, милая... Маленькое тельце чуть дрогнуло. Биркин сделала крошечный шаг навстречу — неуверенно, как дикий зверёк, ещё не решившийся, стоит ли верить человеку. Но взгляд её начал меняться. В глазах мелькнуло нечто — узнавание. Доверие. И Клэр сделала ещё один шаг, уже не боясь, что спугнёт. — Всё хорошо, малышка... Я с тобой, —прошептала она. — Больше никто тебя не тронет. И тогда Шерри бросилась вперёд — коротко, почти неуверенно, но всё же — в её объятия. Данте отступил на шаг, давая им пространство. — В детсаде пополнение. — наблюдая за сценой, сын Спарды усмехнулся. Совсем скоро обстановка странно изменилась, на смену буржуазности и старины пришли какие-то служебные помещения и бесконечные лестничные пролёты. Они уходили вниз, в темноту. Сырость на ступенях предательски скользила под ногами. Каждое эхо шагов казалось слишком громким. Они спустились в туннель — низкий, с изогнутыми арками и трубами вдоль стен, влажный, пропахший ржавчиной. Канализация или что-то близкое. Свет от фонарей вырывал из темноты пятна кирпича и следы плесени. И тут, пока они двигались в относительной тишине, только звук капель и собственные шаги, Леон вдруг подал голос: — Данте… — он шёл чуть позади, ближе к плечу охотника. — Всё-таки… ты не из этого мира, да? Охотник замедлил шаг, не оборачиваясь сразу. Ответ был не из лёгких. — Не совсем, — произнёс он. — Место, откуда я пришёл называется Макай. Демоническое измерение. Но родился я на Земле. Только не на этой. — было заметно, что не привыкший к таким рассказам Данте, подбирает слова. — Там тоже был свой ад. Монстры, демоны, те, кто питался страхами людей. Мой брат… Вергилий… мы с ним долго воевали, каждый шёл своей дорогой. А потом — одна тварь. Она умела рвать ткань мироздания. Швырнула меня сюда, без предупреждения, без шанса вернуться. Только меч со мной и остался. Он тронул рукоять клинка за спиной. Леон молчал, давая договорить. — Здесь я другой. Ни силы, ни формы дьявола. Почти обычный человек. Не могу понять, та сучка лишила меня всего или просто запечатала. — Данте оскалился. Леон нахмурился, вглядываясь в его спину. — Ты ведь думаешь, что я окончательно ебнулся, да? Леон ни слова, но взгляд выдал — он был близок к этому выводу. Данте усмехнулся — как-то грустно, но с тем оттенком честности, которого парень в нём раньше не видел. Он перевёл взгляд на Кеннеди. Серьёзно. Почти сдержанно. — Хорошо. Я скажу тебе. Не потому, что ты должен знать. А потому, что… я хочу, чтобы ты знал. Сделал вдох, словно собирался с силами. — Моя мать была человеком, с самой настоящей светлой душой, доброй, сильной. Она назвала меня Данте в честь поэта. Романтично, да? — кривая улыбка коснулась его лица. — А мой отец... был демоном. Но не просто одним из них, он был защитником человечества, как бы пафосно это ни звучало. Предал свой род, чтобы спасти людей от Преисподней, остановил войну и запечатал врата. Остался с нами — ради неё. Ради нас. Данте на мгновение замолчал. Его голос стал тише, глубже. — Он исчез, когда мы с братом были детьми. А вскоре пришли те, кто стремился отомстить. Мать убили. Дом сожгли. Вергилий… мы потерялись. Каждый пошёл своей дорогой. И вот с тех пор я остался один. Жил на улице, перебивался подработками. Полукровка. Ни туда, ни сюда. Ни в одной системе координат не укладываюсь. Он усмехнулся. — Я много лет жил с мыслью, что могу стать кем угодно. Спасти мир, уничтожить зло. А потом понял, что самое сложное — просто не проебаться внутри себя. Он снова взглянул на Леона, на его лицо в полумраке. И умолчал. О том, насколько долго не мог принять свою природу, которой сейчас, казалось бахвалился налево и направо. Что никогда больше так и не познал родительской любви. Как ненавидел всё, что связано с демонами и мстил, не зная усталости и сна. Всем и всему, что погубило его семью. Леон замедлил шаг. Мысли о недавнем ведении, о криках, разрывающих сознание, вернулись, словно отголоски чужой боли, застрявшие в его памяти. Он нахмурился, не зная, как спросить. Потом всё же решился. — А ты уверен, что твой брат в порядке? — голос прозвучал глухо, но ровно. Охотник не сразу ответил. Слегка прищурился, будто пытаясь понять, откуда вообще мог взяться такой вопрос. Потом только хмыкнул — не злобно, скорее с усталым весельем. — Вергилий? — переспросил он, словно имя само по себе анекдот. — Этот кусок говна, буквально, мечтал сесть на трон Макая, когда в последний раз сражались по-серьёзному. Мужчина щёлкнул пальцами, как если бы вспомнил нечто приятное. — Мы с Неро тогда здорово надрали ему задницу. Почти семейное собрание получилось, — всё та же улыбочка, но в голосе дрогнула странная нота — горькая, запоздалая. — Мой братец, — наконец продолжил он, вновь возвращая в голос лёгкость, — не из тех, кого так запросто получится подловить. Буквально машина для шинкования демонов. Хладнокровная, безупречная и упрямая, думаю там всё не так просто. Леон слушал и молчал. Не потому что не верил. Напротив. Чем больше Данте говорил, тем явственнее ощущалась пропасть между ними — не разница в возрасте или происхождении, а в пережитом. За плечами этого полудемона было столько… всего. Битвы с братом, другие миры, могущественные твари, семейные раны, про которые он даже не пытался звучать трагично. И всё же — в этом безумии, в этой щепотке весёлости — Кеннеди чувствовал искренность. Данте не притворялся. Он просто таков. И, чёрт подери, его жизнь была насыщеннее, чем весь Голливуд за двадцать лет. — Ты прожил тысячу жизней за одну, — тихо заметил парень, не удержавшись. — И всё ещё ухитряешься шутить, как подросток. Данте бросил на него взгляд через плечо и усмехнулся. — А что, по-твоему, даёт повод не сойти с ума? — Ну а ты, шериф? — сын Спарды обернулся, идя задом с легкостью, словно они гуляли по парку. — Братья, сёстры? Девушка? — последнее слово произнесено нарочито сладко, с той самой насмешкой, которой не раз уже цеплял Леона, особенно в самом начале их пути. Кеннеди фыркнул. Не от злости — просто из раздражения. Но потом, почти неожиданно для самого себя, не отмахнулся, не промолчал. Просто ответил. — Нет, никого. Семья... погибла. Никто толком так и не объяснил, во что именно они вляпались. — Он говорил просто, без пафоса. Как о факте, который давно прижился под кожей. Данте слушал, заметно замедлив шаг. — Но приют был не так уж плох. — Леон чуть пожал плечами, взгляд его был устремлён куда-то в темноту туннеля. — Каменный пол, облупленные стены, еда из консервов... ну, ты знаешь, классика. Но были и друзья. Мяч, разбитые коленки, драки за пластмассовых динозавров... Нам хватало. Он усмехнулся, воспоминая, и это была настоящая улыбка — тёплая, редкая. — В академии было по-другому. Уже не «пристройся и выживи», а «докажи, что ты достоин». Я старался. Тренировки, учёба, стрельба. У меня, если честно, хорошо получалось, лучший на курсе. Особенно с тактикой. И с бегом. Всегда любил спорт. Мне это помогало… не думать. — А насчёт девушек? — Данте всё же не удержался, бросив с притворным интересом, но уже мягче, без прежнего нажима. — Была одна. — Леон на секунду задумался. — Мы встречались пару месяцев перед выпуском. Она была умной, с характером. Но... мы оба знали, что это не навсегда... И, знаешь, я не жалею. — Я был готов поспорить с кем угодно, что девчонки не давали тебе проходу. — охотник иронично удивился, — Ты же само олицетворение влажных фантазий. — Ой, иди нахуй. — стараясь скрыть смущение, Кеннеди кулаком ударил его в плечо, вынуждая развернуться и шагать вперед. Клэр и Шерри идущие впереди них вдруг остановились. Девочка словно вросла в место, замерев на одной из скользких плит туннеля. Редфилд тут же наклонилась, стараясь разглядеть её лицо в тусклом свете фонаря. Она присела на корточки рядом и, мягко касаясь плеча: — Что такое? Девочка чуть покачнулась и прошептала, почти неслышно, будто боясь, что даже её голос — лишняя тяжесть в этом подземелье: — Я устала... Сердце Клэр сжалось. Они и сами почти выбились из сил, и представлять не нужно, каково было ребёнку. Она подняла фонарь и осветила дорогу впереди — покрытая ржавчиной решётка, а за ней — зияющая пасть люка. В этот момент к ним подошли Леон и Данте. Их шаги, глухие в тесном пространстве, подтвердили — назад пути нет. Только вперёд. Клэр обернулась, неловко поправляя волосы и сдерживая вздох. — Я совсем забыла... — сказала она с запоздалым осознанием. — Мама Шерри... она работает в лаборатории. Леон сразу наклонился к девочке, голос у него стал тихим, почти отеческим. — Эй, а как зовут твою маму? Он говорил так, будто спрашивал, знает ли, где её дом — с тем самым добрым терпением, с каким общаются с потерявшимися детьми. Охотник же сдвинул брови, настороженность в его взгляде была почти ощутима. — Твоя мама случайно не Аннет? — спросил он, хмурясь всё сильнее. В его голосе не было мягкости, лишь сухой интерес и недоверие. Полудемон не умел обращаться с детьми — ни ласково, ни заботливо. Говорил так, словно перед ним стоял взрослый, способный давать ответы. Он вспомнил запись с диктофона, который лежал мертвым грузом в кармане, и голос женщины, что упорно не хотела отвечать на вопросы горе-журналиста Бена. — Данте. — Леон поднял на него глаза, всё ещё стоя на коленях рядом с Шерри. — Ты её пугаешь. И правда — девочка медленно отвела взгляд от Кеннеди, но не осмелилась поднять на мужчину, и опустила в пол. Маленькие плечи вздрогнули едва заметно. Она кивнула. Молча. Будто признание это давалось ей с тяжестью в груди.