Венец из пепла и свинца

Тьма дышала. Не снаружи, а внутри. Она пульсировала где-то между рёбрами, у самого позвоночника, поднимаясь к затылку, как живая ртуть. Данте стоял… или висел? Пространство не поддавалось описанию — всё вокруг теряло форму, словно кто-то размешивал краску в воде: то белёсый туман, то багровые разводы, то чёрная пустота, разрытая когтями. Перед ним стояла она — Ева. Ласковое лицо, руки сложены перед собой, взгляд – не упрёк, хуже… Жалость. Пронзающая насквозь. Справа — Спарда. Глыба молчания. Черты лица скрытые в глубине тени, будто свет не смеет падать на того, кто держал в себе сам Макай. От него тянуло чем-то древним, как от статуй забытых богов. Он не сказал ни слова. Не пошевелился. Только осуждающая, тяжелая, невидимая воля давила Данте, требовала: встань, поднимись — ты же не человек. Не имеешь права быть слабым. И наконец — Вергилий. Он возник, как всегда, резко. Просто был, словно Данте не замечал его до этой секунды. Смотрел – без улыбки, только гнев. Такой, что казалось, под ногами треснет мироздание. — Посмотри на себя, — выплюнул он, шагнув ближе. — Подыхаешь в какой-то дыре среди людей. Позволил… заразе, — слово с отвращением, — вползти в кровь. Жалкое зрелище. Какой позор для того, кто носит вены отца. Данте попытался выдохнуть, сказать что-то, но рот не слушался. Грудь сдавило. Всё, что он пытался удержать, — силу, цель — растворилось. — Ты всегда был слабым, — Вергилий склонился ближе. Глаза его полыхали, как когда-то на вершине башни Темен-ни-Гру. — Но теперь ты не просто слаб. Ты грязен. Тварь притаилась в тебе, а ты даже не сопротивлялся. — губы брата искривились в омерзении, словно от Данте несло дерьмом. — Это не так… — прохрипел охотник, едва слышно. — Я… не сдался. — Ты отдался, — отрезал старший сын Спарды. — Как шлюха. И ещё тянешь за собой других. Ты хоть понимаешь, что всех их уже приговорил? Странное ощущение скользнуло за спиной, как возвращение детского ужаса, давно спрятанного в подкорке. Ледяной пот выступил у висков, но он не мог ни обернуться, ни вздохнуть. Сзади кто-то медленно обхватил руками подбородок и затылок, раздался глухой хруст — щелчок костей. Две массивные ладони, не просто мужские — потусторонние, — сомкнулись на голове Данте, как на сосуде, который вот-вот треснет. Он не вскрикнул. Не мог. Тело оцепенело. Шея поддалась под нажим, и в этот момент в груди родилась не боль — смирение. Вергилий плавно обнажил Ямато, клинок рожденный разрезать не только плоть, но и миры. Брат не говорил, за него это делал взгляд. В нём горело не просто разочарование, не ярость — разрушительная вера в то, что этот ритуал необходим. — Ты осквернен. И я исправлю это. Удар был быстрым. И абсолютным. Ямато вошел в грудь Данте ровно, как шип гвоздя в высушенное дерево. Он не издал ни звука, но всё внутри затрещало. От стыда, от осознания, что брат, тот, кого он бесконечно прощал, верит, что тем самым освобождает его. Кровь не вытекла, она горела. Пламя синих и красных искр разрасталось из раны. Вергилий посмотрел вниз, а затем в глаза Данте, и начал проворачивать клинок. Медленно. Как будто ключ в замке сердца. Данте задохнулся. Почему я не умираю? Сквозь расплывающийся взгляд, за плечом близнеца, он посмотрел на неё. Ева стояла одинокой, стеклянной статуей. Руки сжаты в узел, тонкие губы плотно сомкнулись, словно удерживали крик. А глаза — тихие, тяжёлые слёзы, ливнем по щекам. Он видел, как дрожит её подбородок, как плечи сотрясаются от сдержанной боли. Не крика, не мольбы остановить это безумие. В её молчание агония любви, которую никогда не должно было видеть то, во что превратился сын. Он закрыл глаза для того, чтобы просто моргнуть, и открыл их уже в другом месте. Узкий коридор вытягивался вперед, освещенный слабыми лампами. Слева серая стена, справа стекло, за которым свалка под землей. Мужчина почувствовал пульсацию в руках, поднял их. Вязкая, густая жидкость покрывала кожу до локтей. Не свежая кровь — что-то между мазутом и внутренностями. В складках пальцев застряли клочья, словно он не драл, а вгрызался. Резкий вдох, и запах прелости, гнили. — Блядь… Вот это трип. — пробормотал он, отряхивая руки, словно просто намочил их в грязной луже. Кровь срывалась медленно, тягуче, струилась по запястьям, но он уже не смотрел. Обернулся. Три тела, может четыре, непонятно. В изодранных белых халатах, вывернутых как оболочка после линьки. Серо-зеленая кожа, местами распухшая, втянутые кости. Они умерли не от дьявольского меча, не от пушки. Их разорвали, как игрушки, не вынесшие силы детской истерики. Данте не помнил, но чувствовал. В дрожи пальцев, в ломоте суставов, в тупой боли под ногтями, забитых чужой плотью. — Извиняйте, ребят. — бросил он мимоходом, перешагивая оторванную руку, как через мусор на тротуаре. Он знал, что всё это — спектакль. Не настоящий, не физический, а порождение какой-то въевшейся, мерзкой дряни, что теперь обживалась в нём, как таракан в черепе. Данте скривился — даже не в улыбке, а словно лицо само решило съёжиться от абсурдности происходящего. На ходу он с остервенением тер руки о всё подряд – плащ, колени, рубашку. Как будто ткань могла стереть с него не кровь, а само ощущение. Не помогло. Сознание трещало, как заклинивший проектор: он сохранял рассудок, и проваливался куда-то бесконтрольно. Теперь в оборот бреда его брал вирус, а не сучья демоническая женщина. Инородная гадость, страшно методичная. Охотник был готов поставить сотню баксов, чтобы глянуть кто из этих двоих более извращенный. Он не шутил. Но смех уже жил где-то в груди, свернувшись как червь — невыносимый. Всё понимал — и одновременно ничего. Особенно теперь, когда осознавал, что из-за такого вот состояния, Леону и остальным, будет опасно находится рядом. Или опасно будет ему? Сука, да насрать… Лучше бы он превратился в одно из этих безмозглых недоразумений, а детишки вышибли бы ему мозги нахуй при первой встрече. Потому что выбора нет. Потому что Кеннеди больше не увидит его прежним. Он снова дернулся, отбрасывая мысли. Угол поворота вытянулся панорамным окном, где у очередной панели стояло тело. Не шевелится, просто смотрит в стекло, словно там что-то важное, в горе мусора. Он не считал, сколько их уже было. Где-то вначале пути он ещё пытался разглядеть в них остатки людей. Теперь – просто серый шум на фоне. Его достало. До отвращения, до полного отупления, до грани, когда нервная система отказывается понимать, как ещё на это реагировать. Данте остановился, тяжело выдохнул, и вдруг, без всякого предупреждения, засмеялся. Сначала кратко, затем шире, громче – уже не удерживая ни дыхания, ни себя. Смех вырвался рваными волнами, почти сдавленно, будто в горле стоял дым. Лицо исказилось, плечи подрагивали. Это было не ради шутки, а от истерики. Он даже не пытался остановиться. Данте смахнул остатки слёз выступивших от хохота и отчаяния и медленно двинулся вперед. Его шаги глухо отдавались в пространстве, а перед глазами оставался только силуэт. Мертвец, безвольно уставившийся в окно, словно ему одному этот мир оставался понятным. Охотник остановился рядом, склонившись ниже, но стараясь держаться на безопасной дистанции от зловония. Бедолага был невысокого роста, что мужчине с его почти двумя метрами пришлось подогнуть колени, упираясь ладонями в них, поношенная форма обслуживающего персонала сидела на теле плотно. Данте скользнул взглядом по выцветшему бейджику, затем посмотрел в глазницы. — Вот скажи мне, приятель… — пробормотал он, словно они встретились на перекуре. Он говорил спокойно, почти лениво, и при этом слишком внимательно всматривался в перекошенное лицо, как будто действительно ждал ответа. — Другой-то работы не нашлось? Что ты тут, полы намывал? — сын Спарды не замечал глупости, которую городит, ему было глубоко поебать. — И сколько платили? Ты, наверное, и какую-нибудь бумажку подписывал о неразглашении, да? Молчание мертвеца только усиливало идиотизм, он покачивался едва заметно, застывший в моменте, за которым не последовало продолжения. — А дома, небось, жена или подружка трясется? Или родители? — бросает он, склонившись ближе. Эта фраза прозвучала почти тихо, с неожиданной нотой горечи. Данте и сам не знал, зачем спрашивает. И тут подкралась мысль — скользкая, как кровь под сапогами. А ждал ли его кто-нибудь вообще? Кто вспоминает о нём сейчас, если вообще вспоминает? Прошло достаточно много времени, но фокусами Вергилия даже не пахло. Где его умопомрачительная, уверенная быстрота, когда так нужна. Жив ли он вообще? А Неро, этот юный упрямец, как он там? Увенчался ли его великий план успехом, завести ту самую ячейку общества с Кирие, которой вроде бы, дорожит. Только вот кольца всё никак не было на пальце красавицы, — видно яйца ещё не доросли у суженого до того, чтобы решится. И Кеннеди с Клэр… Где они теперь? Бродят по этим катакомбам? Или.. уже нет смысла надеяться? Он отстранился от мертвеца, вздохнул сквозь нервный смешок, достал из кобуры «Хоук» и встал рядом с телом. — Ничего. Все там будем. Глухой щелчок, и мозги разлетаются в сторону, за ним летит и тело, сваливаясь на пол. Данте лишь скользнул взглядом по «собеседнику», не задерживаясь. Что-то сильнее, почти инстинктивно, тянуло его в окну. За ним раскинулась площадка, заваленная хламом: покореженные обломки, детали, панели. Он подошел ближе, почти вплотную, вглядываясь пристальнее, цепляя фокус на каждой неровности, словно разум пытался выудить из хаоса хоть что-то осмысленное. И он увидел. Край ботинка, детского, до боли знакомого. — Шерри… — выдохнул, когда всё сжалось — отголосок чужого присутствия, того самого вируса, который он теперь чувствовал так же, как ощущал в себе свою силу когда-то. Не просто сигнал — зов. Охотник резко отступил от стекла. Взгляд — вверх, в стороны, по контуру рамы. На прочность. Обход искать было некогда. Да и нахуя? Он же Данте, и чтец, и жнец, и на дуде игрец. Не из тех, кто ищет двери, когда можно вышибить напролом. Вот только стекло казалось слишком толстым, почти бронированным, а в обойме всего три патрона. Он перехватил пистолет поудобнее, на секунду оценивая угол, замер. — Блядь, ну была не была. — тихо выругался, вставляя магазин на место. Три выстрела. Один за другим, с отчаянной точностью, словно каждый из них должен был стать последним словом в этом разговоре с реальностью. Пули вонзались в стекло, трещины расползались медленно, оставляя после себя лишь издевательскую паутину. Но Данте уже не думал. Не рассчитывал. Вскочил на скрипучую панель и бил, кулаками, локтями, плечом. Грохот не заглушал рёва внутри него, того самого, что копился с момента пробуждения, первого зомби, с первого взгляда Леоновых глаз, непроходимой несправедливости и того, что он оказался здесь вот так. Он выбрасывал наружу всё: усталость, злость, страх, и вину, которую сам себе навязал. Хруст. Преграда, наконец, поддалась, осыпавшись вглубь сектора шквалом обломков. Мужчина не медлил, прыгнул вниз, не рассчитал – и не собирался. Четыре метра были пустяком, особенно сейчас. Удар о бетон отдался в ступни, но он бежал – к телу, к девочке, ради которой вообще двигался. Шерри лежала на боку, словно уснула. Но неестественная бледность кожи, синева под зенками и тонкие, извивающиеся под кожей сосуды возле виска и особенно под левым глазом – всё кричало о другом. «Отец» добрался до неё. Он опускается рядом с ней на колени, не сразу понимая, с чего начать — коснуться? Разбудить? Да, точно. Осторожно склоняется ближе, упираясь ладонями в грязный пол, и затаивает дыхание, вслушиваясь. Она дышит. Едва слышно, с сипением, но всё же — жива. Поднимает руку, но пальцы застывают в воздухе, не дотрагиваясь. Он боится — не за себя, за неё. Словно перед ним не девочка, а хрупкая антикварная кукла, и малейшее движение может сломать её. А он — просто грубый громила, который никогда не умел обходиться с вещами бережно. — Эй, принцесса… — шепчет он с тревогой в голосе, зовёт не как пострадавшую девочку, а упрямую школьницу, которую пора поднимать с постели. И всё бы ничего — если бы не вонь, грязь и свалка, наполняющие это место вместо солнечного утра. Откуда, ёбаный в рот, в нём столько нежности? Её веки дрогнули. Не сонливо, а с трудом, болезненно. Один глаз мутный, как у старика с катарактой; другой — живой, полный узнавания. Она смотрит на него, и спустя пару секунд уголки губ чуть приподнимаются. — Данте?… — голос почти не слышен, ослабевший, как и она сама. Но в нём есть главное — понимание, что её нашли. Он тяжело выдыхает, коротко, как будто выпуская из груди целую неделю напряжения. Осторожно накрывает её голову ладонью — бережно, насколько вообще способен. Большим пальцем проводит по коже возле виска, стараясь не надавливать. — Тебе тоже досталось? — Шерри вдруг дрожит, сжимаясь в себя, как от холода. Смотрит на него с жалостью — по-детски чистой, непритворной. А сын Спарды вдруг вспоминает, как выглядит. Вернее, кем стал. Он зажмуривается. Сухость в глазах, что-то неестественное в веках. Радужка алого цвета. Белки — тёмные, графитовые. Лицо расчерчено венами, выступающими прямо под кожей, будто на учебном пособии по анатомии. — Бывало и хуже. — отвечает он с попыткой улыбки, чтобы хоть немного успокоить девочку. И, конечно, врёт. Потому что так хуёво не было никогда. Полудемон, которого едва ли мог остановить кто-то, кроме брата или разве что племянника, теперь выглядел как ошибка природы. Как нечто, что вообще не должно было родиться на свет. Внезапно — скрип. Помехи. Где-то под самым потолком вспыхивает красная лампочка — камера видеонаблюдения, полускрытая в тени, мигает тревожным огнём. Данте поворачивает голову на звук — и хмурится, нависая над Шерри словно щит.