Венец из пепла и свинца

— Снова ты. — рядом колонка, из которой голос. Он расслабился, даже не удивился, интонация была слишком характерной. — Биркин. — выдохнул мужчина, низко, с придавленной яростью. — Девочка заражена.  Она и правда была такой? Спокойной, расчетливой даже в момент, когда родная дочь лежит здесь ошибкой её работы? — О, серьезно? — он хрипло усмехается, резко поднявшись с пола. — А я-то, сука, думал, у неё аллергия на холодные помещения и смертельный стресс. Данте медленно подходит, лицо освещает лампа с потолка, отливает на скуле. Даже сквозь дрожание сигнала видно — с его внешностью что-то не так. Он тычет пальцем себе в лицо. — А это ты, блядь, видела? — глухо спрашивает он, в голосе плещется какая-то дикая, горькая ирония.  — Не знаю, насколько хороша ебаная камера, но ты точно должна разглядеть, что перед тобой не просто усталый мужик. В паузе техника гудит, фокусируясь на нём. Он делает ещё шаг ближе. Давай, мамашка, медосмотр онлайн, без смс и регистрации. Счёт запишите в долг. — Почему, ты сидишь в бункере, вещаешь с дистанции, и смотришь как твоя дочь сдыхает через объектив, а я — левый хер, неизвестно откуда, рву за неё жопу? Он выстреливает словами — быстро, не оставляя шанса вставить что-то. — Где в тебе вообще мать, а? Ответ приходит сухим, отрезанным. — Сейчас вам ничего не угрожает. В активной фазе G-вирус подавляет деятельность других зараженных. Они вас не тронут. В отличии от меня. Я человек, а вы уже нет. Охотник чуть отстраняется, моргает, словно ему сообщили очевидное и неразумное одновременно. Она нахуй не понимает, что он говорит, даже попытки не делает. Жёваную пластику завела. — Вы уникальный. G-вирус в подавляющем большинстве случаев отторгается носителем, если он не имеет генетической совместимости с доминирующим мутантом. Но вы… Женщина замолкает, видимо что-то сверяет, или просто не знает, как сформулировать. — Вы не сопротивлялись, организм приспособился. Он нашел в вас стабильную структуру. Не человеческую, другую. Это… интересный результат. Данте молчит, только по линии челюсти ходят мышцы. Слушает её с таким лицом, словно она читает лекцию по пыткам. Мужчина хотел бы задать множество вопросов, как-либо привлечь совесть к ответственности, но только отходит, проводя рукой по лицу, пытаясь стереть с себя сам факт этого пустого разговора. На языке вертится только один вопрос, ровный и спокойный. — Скажи мне, вы вообще нахуя ребёнка завели? — выходит риторически, и полудемон не ждёт ответа, опускаясь обратно к Шерри. Они брели в полумраке, почти на ощупь, батарейки в фонариках садились, и тусклый свет исправлялся лишь ударом по корпусу. Клэр шла чуть впереди, оглядываясь, и вдруг остановилась. Замерла. Наклонила голову, прислушиваясь. Леон почти налетел на неё, но вовремя затормозил. — Подожди, — прошептала она, — слышишь? Кеннеди нахмурился, бегая взглядом перед собой. Голос, приглушенный, рваный, но отчетливый. Мужской, грубый, с матом. Сначала он подумал, что это иллюзия. Гулкий тон, перекатившийся по металлическим конструкциям подземного комплекса, был похож на отражение — призрачное, искажённое эхом, вывернутое архитектурой. Но в следующую секунду сердце подло сжалось, кто-то неуловимо назвал его имя, хотя ни один звук этого не произносил. Лишь лёгкий, хриплый срыв в мужском голосе, интонация, по которой можно было узнать одного человека. Данте. Имя вспыхнуло в сознании не как мысль, а как вожделение, пробежавшее по нервным окончаниям быстрее реакции. И в ту же самую секунду всё внутри Кеннеди перевернулось — с холодной, методичной ясности на глухое, сдавленное возбуждение. Он не просто узнал тембр — ощутил его, как дыхание за спиной, как тёплый ветер на шее, как прикосновение в полуночной спальне. Что-то в нём, давно смолкшее, вдруг откликнулось. Не было паники. Не было облегчения. Он не заплакал, не улыбнулся, не бросился сломя голову вперёд. Вместо этого — внутри, на самом глубоком уровне, зашевелилось нечто, не принадлежащее ни эмоциям, ни разуму. Связь. Она была не метафорой, не условной близостью. Это ощущалось как живое, органическое слияние, спаянное кровью, воспринятое телом, прежде чем осознано умом. Там, где раньше он ощущал только физическую силу, вспышки реакции, выносливости, ускоренное восстановление ран, теперь всплывало нечто иное — медленное, тяжёлое осознание, что он больше не отделим. Что он не просто связан с Данте — он вписан в него. Всё, что спало до этого момента, вырвалось наружу. Воспоминания, не его собственные, чужие взгляды, чувства — фрагменты боли, усталости, гнева, горькой нежности, семьи — сквозили где-то между мыслями. Белокурая женщина, держащая в объятиях маленького ребёнка, лицо которого он не знал, но чувствовал. Существо что-то между насекомым и человеком, от него несло опаляющим могуществом, один посреди поля битвы, что не поддавалась никакому описанию. Седовласый мужчина, сидящий в одиночестве, с бутылкой и тяжестью в глазах, прикрытой смехом. Все они не говорили — они присутствовали, осязали. И это ощущалось в клетках организма. Был ещё один, слабый как если бы был на смертном одре. У него черты лица Данте, уложенные назад седые волосы, и совершенно иной стиль одежды. Словно прыгнул из самой викторианской эпохи. Он что-то кричит, стоя на полусогнутых ногах, клинок схожий с катаной в дрожащих руках вымазан кровью, но Кеннеди не слышит. Читать по губам тоже не выходит, картинка не чёткая. Парень чувствовал, что, если отвернётся сейчас — не просто предаст Данте. Он предаст всех, чья кровь шепчет в его венах. Пусть он и не был рождён в этом роду, не воспитан под его знамёнами. Он не учился владеть демоническим мечом, не жил между мирами. Но однажды он выпил кровь, чтобы не умереть. И вместе с нею проглотил часть его судьбы. Он не был братом. Не был сыном. Но он стал чем-то гораздо более редким — тем, кто пришёл по собственной воле. Они вышли на металлический подмосток, узкий, с проржавевшими перилами. Внизу — полумрак. Сквозь рваное освещение пробивались формы: горы мусора, перевёрнутые контейнеры, обломки старых лабораторных конструкций. И вдруг — голос. Женский. Плоский, как у диктора, читающего диагноз. — Мы не были идеальными родителями. Клэр резко вскинула голову. Лицо сразу нахмурилось, пальцы вцепились в прутья. Её глаза метались, выискивая источник. Где-то внизу щелкнула колонка, и звук зазвучал громче. — Хотите отчитать меня за это? Ответ пришёл не задержкой, а ударом: — Ох, блядь... Мужской баритон разнёсся эхом по помещению. В нём — раздражение, усталость и тот особый оттенок сарказма, который Кеннеди не спутал бы ни с кем. — Я женщин обычно не бью, но ты, Аннет, заслуживаешь куда худшего. Клэр резко обернулась к Леону, но он не смотрел на неё. Взгляд впился в свалку внизу, с надеждой и отчаянием, как будто пытался силой воли вытянуть силуэт. Сердце билось как бешеное. Он слышал — но не видел. И от этого внутри всё скребло, сводило под рёбрами. Голос — есть. А тела — нет. Он должен был увидеть. Его целиком. Потому что слов мало. Парень сжал перегородку до побелевших костяшек и наклонился чуть вперёд, выискивая, цепляясь глазами за каждую тень, каждый намёк на движение внизу. Имя всплыло в сознании не как мысль, а как шорох за спиной, как эхо, на которое не знаешь — отозваться или испугаться. «Данте.» Звучало чужим и родным одновременно, сразу несколько голосов произнесли его вразнобой. Один — низкий, глухой, обожжённый горечью. Другой — мягкий, почти материнский, с той силой, что ломает без насилия. Третий — едва слышный, как выдох с дрожью. Он дёрнулся, и сердце словно провалилось куда-то в живот. Не было логики в происходящем — он не слышал слов ртом, никто рядом не говорил. Но имя звучало внутри, рассыпаясь на уровне, где звук превращается в вибрацию, а вибрация — в веление. Не просьба о помощи. Не сигнал бедствия. Что-то иное. Его звали обратно. Домой. Леон моргнул, глядя вперед, и в тот же миг, в совершенно ином месте — Данте замирает. Словно чей-то шепот прошёлся по позвоночнику — ни один конкретный, а сразу множество, наложенных друг на друга, как если бы не просто звали, а требовали его. Он отвёл взгляд от камеры, отрубив нить с Аннет, не потому что разговор закончен, а потому что он перестал иметь значение. Что-то… случилось. И это что-то не нуждалось в объяснении. Ноги сами начали движение. Сначала медленно, тело сомневалось. Потом увереннее. Шаг за шагом. Каждый звук подошвы по полу отдавался пульсацией в висках. Он шёл, ведомый, не анализируя, не думая. Его взгляд то и дело цеплялся за тени, за обломки конструкций, за металл, но ни одна из этих вещей не была целью. Огибая груду разрушенного оборудования, он на мгновение потерял ориентацию, снова вглядываясь наверх, зрачки сужены, плечи напряжены, грудная клетка раздута до предела, как у зверя, учуявшего след. Вспышка лоскута красного цвета, хрупкие плечи с автоматом на перевес — Клэр. Но не она вонзила лезвие узнавания ему под рёбра. Рядом полицейская форма. Пыльная, измятая, на бронежилете, в том месте, куда почти всегда первым попадает пуля, — белые, чёткие буквы: R.P.D. Сердце поверило сразу. Оно и не сомневалось. Оно продолжало быть убежденным, даже тогда, когда логика шептала обратное, когда каждый удар подсказывал, что чудес не бывает. Но вот он — стоит. И Леон... улыбнулся. Словно пацан, которому вдруг разрешили мечтать о хорошем. Улыбка простая, честная — такая, какой она была в его жизни слишком редко. Сквозь вымотанность, боль, сквозь серость пережитого — вдруг прорвалось это светлое, почти забытое: радость. Он хотел закричать его имя. Хотел броситься вниз, по лестнице, по обломкам — куда угодно, лишь бы сократить эту невозможную дистанцию. А снизу Данте смотрел на него. И в его взгляде было всё. Он заново учился дышать, глядя в эти уставшие, но живые глаза. Боже, Кеннеди всё ещё красив — пусть измазанный в грязи, с ссадиной на щеке и запекшейся кровью под скулой. Но… в этих проклятых голубых зрачках всё ещё горит что-то чистое. Беспощадно честное. Доброта. И она, как всегда, бьёт Данте в самую суть. Без брони. Он рад его видеть. Чёрт возьми… пиздец как рад. Эта радость, едкая и светлая, почти душит изнутри. Сдавливает грудь, выжигает из лёгких воздух — не потому что больно, а потому что живо. Потому что, несмотря на всё, что случилось, всё, что сгорело и сгнило — он стоит перед ним. Леон. Живой. Упрямый до ебени, как всегда. Сердце знало — выжил. В глубине жила уверенность. Что этот щенок не сдохнет просто так. Что прёт наперекор всему — и доберётся. Конечно, он же, блядь, Кеннеди. Но вместе с этим — надлом. Разум, злющий, трезвый, безжалостный, шепчет ледяным тоном: Он не должен быть рядом. Ты опасен. Ты больше не тот, кого можно подпустить близко. И мужчина это понимает. Каждой клеткой, каждым проснувшимся сосудом, каждой судорогой от вируса. Эта радость — как смех на похоронах: разрывает, но её нельзя показать. Потому что стоит только протянуть руку — и смерть потянется в ответ. Лестница скрипит. Он двигается быстро, по инерции, не чувствуя тяжести в ногах, пропуская ступени. Шагает, как магнитом тянет. На лице всё ещё та самая улыбка — немного безумная от счастья, почти детская. Идёт к Данте, и только бросает без приветствия: — Где Шерри? Она в порядке? Он не забывает. Никогда не забывает тех, кто ему дорог. Даже когда глаза затоплены тем, ради кого сердце пульсирует вдвое сильнее. Данте хочет ответить. Поднять руку. Сказать, что Шерри дышит, что она рядом. Но слова застревают в горле, а голова еле заметно кивает. Потому что в следующий миг Леон подбегает ближе — и замирает. Резко. Почти спотыкаясь. Его лицо меняется. Взгляд застывает, скользит ниже, где на полу лежит маленькая фигурка, затем обратно. Уголки рта опускаются вниз, словно улыбки никогда не было. Он по-настоящему видит, близко, желанно целиком. И осознание врезается в него, словно нож в живот. Вены, как ожог по коже. Алые, нереальные глаза. Серый оттенок кожи, глубоко запавшие скулы. Он выглядит так, будто смерть прошла сквозь него — и что-то оставила после себя. Парень хотел обнять, шёл ради этого. Но теперь руки повисают безвольно вдоль тела, пальцы дрожат, удерживая незаметно ставший пиздец тяжелым дробовик. Клэр молча спустилась следом. Шаги её были лёгкими, но в каждом ощущалась осторожность. Она замирает на пару секунд, взгляд зацепился за сына Спарды, за его странную, искривлённую внешность, за то, каким он стал. Лицо хмурится, пальцы сильнее обхватывают автомат. Она проходит мимо — медленно, боком, не поворачиваясь к нему спиной. Данте чувствует это напряжение. Внутреннюю установку Редфилд — не доверять тому, что не укладывается в картину привычного. И он, чёрт возьми, не укладывается. Девушка не произносит ни слова. Только бросается к Шерри, приседает рядом. Ласково касается девочки, трясёт её за плечо, выдыхает сквозь зубы. Увиденное явно её тревожит: тёмные сосуды под кожей, слабое дыхание — всё это говорит само за себя. И вот — тишина. Всё словно упирается в Кеннеди. Его присутствие гудит в пространстве сильнее, чем любой из звуков. Данте смотрит — открыто, с тем углом боли, который не спрячешь даже за самым толстым слоем бравады. Он выдыхает с усмешкой, не громко. — Прости. Я облажался. — выдает криво. И смотрит прямо в глаза. Алые, отравленные — в голубые, полные всего: шока, горечи, и чего-то другого, невыносимо знакомого. Охотник ждёт. Поднятого дробовика, холод дула между глаз. Понятного и принимающего. Он опасен и сдался, пора быть честным. Но парень не двигается, не шевелит рукой и не тянет оружие. Словно осознает всё, что видит, не до конца понимает, но признает. И это… Данте отворачивает взгляд на миг, машинально, потому что становится стыдно. Перед ним в первую очередь. За свой феноменальный проёб, который может повлечь за собой уйму последствий. А этот пиздюк, до невозможности светлый внутри — всё ещё смотрит на него как на человека. Воздух застыл между ними. Леон вонзался — в лицо, в глаза, в трещины на коже. В этот изломанный образ, который никак не хотел соединяться с идеалом Данте, которого он знал. Всё внутри него сопротивлялось. Каждая частица — отвращение к «Амбрелле», к мутациям, к тому, во что она превращала людей. Он ненавидел это. Смертельно. Без права прощения. Но сейчас перед ним стоял тот, кто тащил на себе Шерри. Кто спасал его, когда нужно было. Кто шутил и отмахивался, даже когда мир валился. Он шагнул, а затем — бросился. Сила объятий была неожиданной даже для него самого, грубой. Он врезался в мужчину всем телом, уткнувшись в плечо, зажмурившись, этим действием стирая увиденное. Тело билось лёгкой дрожью, как у человека, который слишком долго держался, а потом сорвался. Юноша вцепился в плащ — яростно, судорожно, стискивая складки ткани. Губы сжаты в тонкую линию, глаза пустые, направленные в никуда. Он чувствует запах: кровь, пот, сгоревший металл, опаленная кожа. И сквозь — лёгкий, еле уловимый запах одеколона. А Данте… Он стоял, как вкопанный. Ноги приросли к полу. Плечи напряжены. Не двинулся ни на дюйм, потому что просто не ожидал. Он, мать его, не знал, как это принять. Мягкий вес на груди. Сердце, что бьётся с такой яростью, как будто рвётся наружу. Всё это было слишком живым, слишком настоящим, слишком... Слишком болезненным. И он не мог ответить. Просто застыл, чувствуя, как в его изуродованное тело впивается эмпиризм, которого у него, как думал, больше нет. В этот момент он понял: Кеннеди — не умеет наполовину. Если самозабвение — до дрожи. Если прощение — всей душой. Если объятья — так, что хочется сдохнуть, лишь бы не раздавить ответным. — Леон, нет… — сорвалось у Данте почти беззвучно. Голос предал его, остался где-то в горле, едва касаясь воздуха. Он склонил голову, не сопротивляясь, и подбородком упёрся в плечо. Естественный запах Леоновой шеи, едва уловимый аромат пота и крови, чужого тепла — всё это вспыхнуло лавиной воспоминаний, тех, которых могло и не быть. Сердце рванулось в грудной клетке, как зверь в капкане, — обнять в ответ, прижать к себе, раздавить между собой и этим адом… Но тело не повиновалось. Как скованный канатами труп. Вирус — голодный, пронзительный — отозвался. Неярко, не болезненно, но ощутимо, словно где-то в животе завелась горячая змеиная спираль. Она шевельнулась. Он почувствовал: зараза узнала его. Уловила родственное, но не родное. Учуяла кровь Данте, ту, что не должна была быть вне охотника. И возненавидела. Рефлекс шептал — отстраниться, оттолкнуть, сбросить прикосновение, прежде чем станет поздно. Но Леон только крепче схватил, сжал руками, как будто боялся, что, если отпустит — тот исчезнет. И именно это разрушало Данте куда сильнее, чем боль в ранах, страх перед мутацией, чем сама бездна, уже разверзшаяся внутри. Никто, никогда, ни разу в жизни не держал его вот так. Не вопреки, а в ответ. Не за силу. Не ради спасения. А просто — потому что не может иначе. Леон всаживал в изъеденную душу полудемона цветы — острыми стеблями с шипами. Срезанные, без корней, цепкие, упрямо вросшие в то, что давно считал не частью себя. И с каждой нитью этого прикосновения Данте чувствовал: он не просто стоит на грани обрыва. Уже падает — в того, кто сжимает его крепче. Он не позволит твари взять контроль над телом. Никогда, ни при жизни, ни после смерти не простит себе, если с ним что-нибудь случится благодаря его грубым рукам. — Это опасно, — слова мягкие, с просьбой, у самого уха, — Пойми. Он едва заметно отстранился. Движение вышло сдержанным, точным, почти бережным — как если бы от прикосновения могло треснуть не только тело, но что-то более хрупкое. И только теперь, на расстоянии в сантиметры, он увидел взгляд. Эти глаза — ясные, глубокие, уставшие, но не потухшие. И в них не было страха. Неужели ты всё ещё видишь во мне — меня? Он ожидал выстрела, обвинения, отвращения. А получил тепло.