Венец из пепла и свинца

На втором открытом дыхании, Редфилд скользнула из фуникулёра, как только двери раздвинулись. Девочка на руках притихла, но была в сознании, как и мужчина позади. Кеннеди следом вытащил Данте, перекинув руку через своё плечо. Тот держался на ногах, но явно пересиливая тяжесть собственного тела. Дыхание сбивалось, а кожа приобрела тусклый серовато-пепельный оттенок, схожий с цветом спутанных волос. Мрак до этого висящий вокруг слишком неожиданно расступился, датчики распознали движение, и свет ударил по зрачкам. Перед тем, как войти в основной корпус их остановили массивные створки, тяжелая панель поднялась, но следующая за ней не давала пройти дальше. Парень и девушка переглянусь, выбора не оставалось. Леон шагнул первый, и замер от искусственно произнесенных слов. — Для дезинфекции пройдите и встаньте на отметку. — повторил голос. С потолка и стен — точнее, из незаметных прорезей — исходил ровный, отстранённо-вежливый тембр, принадлежащий синтетической женщине. Каждые три секунды одно и то же. С серьезным видом, он сделал шаг вперёд, подтянув полудемона, чтобы лучше его поддерживать, за ними последовала Клэр. Ворота сзади медленно опустились обратно, металл с щелчком заблокировался. Пространство между было тесным, без окон, лишь с едва заметными форсунками в стенах и потолке. С тихим шелестом в отсек выпустилось полупрозрачное облако. Воздух наполнился резким, химическим запахом, от которого першило в горле. Клэр инстинктивно прижала Шерри ближе, прикрывая ей лицо ладонью. Сын Спарды фыркнул, прикрыв глаза, и качнулся вперёд — на мгновение показалось, что он не выдержит. Юноша шагнул ближе, подсознательно готовый подхватить. — Просто обеззараживание. — попытался успокоить всех Кеннеди, включая себя, когда шипение начало стихать. Пар стоял ещё несколько секунд, потом ушёл так же внезапно, как появился. Решетки по периметру втянули остатки, оставив после себя лёгкий привкус спирта и чего-то металлического. Вторая дверь отворилась, пропуская вглубь. Они прошли — стерильные, промаркированные системой как безопасные. Но ощущение было, будто их только что обработали не для защиты, а как товар перед упаковкой. — Добро пожаловать у «Улей». Приятного времяпровождения. — разлился тот же голос, теперь уже звучащий слишком радушно. Помещение перед ними больше напоминало футуристическую клинику. Белоснежные, отполированные до блеска стены с полами, словно их каждые несколько часов драила сотня специально обученных сотрудников. Вытянутая стойка ресепшена, а за ним — эмблема и два слова, от которых хотелось вздернуться: «UMBRELLA corporation». Первая комната, в которую они вошли, напоминала палату одиночного содержания: стандартная медицинская койка, стол с закреплёнными мониторами, кушетка у стены, пара аппаратов для диагностики, камеры в углу. Клэр аккуратно уложила Биркин на покрытую стерильной простынёй поверхность. Леон, придерживая Данте под локоть, подвёл его к кушетке и помог сесть, стараясь не смотреть на то, насколько вымотан тот был. — Ну и где она? — пробормотал он, взгляд метался в поисках хоть какого-то намёка на нужного человека, технику, вакцину — чего угодно, что могло бы помочь. — Я же говорил, что её здесь не будет… — охрипший голос сына Спарды был едва слышен, но ухмылка на губах всё равно успела прорезаться сквозь усталость и жар. — Помолчи! — выпалил парень. Тон прозвучал жёстко, но под ним пряталась беспомощность — слишком сильная, чтобы её сдерживать. Он подбежал к консоли с дюжиной мониторов, торопливо пролистывая камеры одна за другой. Изображения сменялись рябью, застывшими кадрами или пустыми, обезличенными коридорами. Ни звуков, ни признаков — словно эта часть лаборатории была вычищена подчистую. Не истреблена, не захвачена… а просто стерта, как несуществующая. — Пусто. — выдохнул полицейский, не веря собственным глазам. Он прошёлся по записям ещё раз, надеясь уловить хоть малейшее движение. — Леон! — раздался голос Клэр. — Здесь что-то есть. Она склонилась над терминалом у койки, где лежала Шерри, и в ту же секунду тревога в её голосе передалась Кеннеди. Он стремительно оказался рядом, вглядываясь в экран. Там, мерцая, загружался архивный файл. Редфилд, прищурившись, водила взглядом по строкам текста, автоматически развернувшимся в интерфейсе. — Это похоже на внутренний журнал. Медицинские записи или наблюдения, — пробормотала она. Парень перехватил мышь и быстрым движением прокрутил вниз. В их поле зрения вспыхнуло знакомое, будто вырезанное из благодати, слово — «Антидот». — Есть! — выдохнул юноша, и они с Клэр обменялись взглядами, в которых зародилось предвкушение, почти подростковый, как у тех, кто неожиданно сорвал джекпот. Данте приподнялся, едва сдерживая болезненный отклик в теле, и повернул голову в их сторону. — Если там действительно что-то стоящее — читайте вслух. Девушка не заставила себя просить. — В этом секторе была проведена первичная разработка вакцины от G-вируса. По отчёту, как минимум три образца всё ещё на месте. — на последних словах дыхание сбилось, голос дрогнул от не сдержанного облегчения. — Мы сможем вас спасти! — она обернулась к охотнику с неподдельной улыбкой, и сердце мужчины ёкнуло, от того насколько искренней была девчушка. Леон не терял времени: его глаза жадно скользили по схеме маршрута, ведущего в нужный отсек. Он вцепился в каждый обозначенный штрих, в каждую точку доступа, словно впечатывал их в подкорку. Сейчас его фотографическая память — то, над чем он насмехался во время учёбы в академии — могла спасти жизни. Мужчина с трудом поднялся с кушетки, вцепившись в её край, как в спасательный буй. Ноги ещё не слушались, но в глазах уже загорелось решимостью — та самая, которая перед каждой схваткой, будь то демон, монстр или глупая судьба. Он встряхнул шевелюрой, отгоняя остаточную дурноту, и хрипло выдохнул: — Что ж, по коням. Кеннеди резко обернулся, брови тут же сошлись на переносице. Он знал этот взгляд — упрямый, неоспоримый, готовый пройти через запалм. Но сейчас был не тот случай. — Нет. — коротко, с нажимом. — Ты еле держишься на ногах. Если на нас выскочит хоть одна тварь — ты будешь обузой. — Серьёзно? — хмыкнул Данте. — Ты хочешь в одиночку переться через «это» за антидотом, пока я тут валяюсь и жду, когда зажарюсь изнутри? — Не в одиночку, — вставила Редфилд, но Кеннеди уже шагнул к нему, не отводя взгляда. В его голосе прозвучала редкая интонация, парень брал на себя полную ответственность: — Вы останетесь с Шерри. А я схожу за вакциной. Один. Быстрее, тише, безопаснее. У тебя же хватит ума это понять? Мужчина зло усмехнулся, в голосе нарастал металл: — Что я слышу? Мой маленький шериф возомнил себя командиром? — Потому что кто-то должен думать, пока ты строишь из себя бессмертного с температурой под сорок! — рявкнул Леон, шагнув ещё ближе. — Ты не в том положении, Данте. Тут всё по-другому! — Не учи меня, как рисковать своей шкурой. Я этим жил, когда тебя ещё до горшка за ручку водили! Сын Спарды резко выдохнул, опуская взгляд на пол, а потом снова вскинул глаза на Леона, сдерживая раздражение. Не хотел доводить, и прежде, чем кадет предпримет попытку врезать ему, продолжил, переключая тему. — Заражённые меня не трогают. Кеннеди нахмурился, не сразу осознавая, о чём речь. — Что? — Я как фонарь с надписью «свой». Иммунитет. Или… нечто хуже. — он махнул рукой, делая шаг к юноше, очень близко. — Но это даёт тебе преимущество. Если они нас и заметят — обойдут стороной. Потому что я для них… не чужой. Леон сжал зубы. Позволить ему идти, и использовать как щит между собой и ордой? Это было ещё большим безумием. И в то же время — чертовски разумным предложением. — То есть, ты хочешь, чтобы я прикрывался тобой? — выдохнул он, сдерживая всплеск эмоций. Данте оскалился, с ебучей уверенностью на выбеленном лице: — Ну, ты же сам решил приказы раздавать. Вот ресурс. Я весь твой, пользуйся. — Глянь сюда, — он указал на Шерри, которая смотрела в упор, настолько неестественно, что внутри замерло. — Ещё немного и ей пиздец. Решение проблемы этой принцессы у нас есть, нужно только взять. Будем дальше кидаться херами и запретами, или двинем? — Как ты заебал. — сквозь зубы вырвалось раздражение, поделенное на отчаяние. Путь до следующего отсека казался длиннее привычного коридора, для полицейского он растягивался, как пленка в старом проекторе — скрипящий, неумолимый, и, черт возьми, слишком откровенный. Каждый шаг позади Данте будто заставлял его пересматривать кадры — не из прошлого, нет — из вымышленного будущего, где всё могло сложиться иначе. Он шёл позади, прикрывая спину охотника, но чувствовал себя не защитником, а тем, кто спрятался за фигурой посреди пути. И даже это злило. — Как же, наверное, было с тобой сложно девушкам... — пробормотал он вслух, больше себе, чем спутнику. Полудемон не обернулся, но плечи вздрогнули — от смеха или оттого, что понял, о чём речь. Леон продолжал двигаться, не ускоряя шаг, и мысли его плотно обвивали голову, как слишком тугая повязка. Даже если бы всё вышло по-другому. Если бы мужчина не был на грани, не сражался с вирусом внутри себя, не был наполовину чудовищем, а просто стал его... его человеком — выносил бы он его? Этот характер — как вечное лезвие на языке, ирония вместо кольчуги, отторжение вместо привязанности. Это был бы не роман — пожарище, нескончаемый танец на грани разрушения. Он бы сгорел. Он это знал точно. Но стоило только взгляду скользнуть по мышцам скрытым плащом, как все внутренние доводы лопались, как плёнка в катушке. Да, может быть, он не смог бы вынести. Но и потерять — точно не смог бы тоже. — Я никогда не был в отношениях. — проговорил Данте просто, без драматичности, будто сообщал о привычке пить кофе без сахара. Леон на мгновение опешил, словно услышал нечто абсурдное, и уставился на него с выражением: серьёзно? — Ты что, девст... Он не успел договорить — мужчина перехватил реплику. — Нет. Я не давал обета безбрачия. Просто приоритеты другие. Я падок на женщин, ровно, как и на секс. Но я не создан для дел амурных. — прозвучало твёрдо, без фальши. Как если бы ставил точку в биографии, чтобы избежать лишних догадок, без особых пояснений. А Кеннеди... черт бы его побрал. Кольнуло. Не в сердце — в предплечье, чуть ниже локтя, как спазм от легкого удара током. Саморазочарование. Такое, от которого хочется выдрать собственную мысль из головы, как занозу, которая вроде и мелкая, но ноет. Вот ты и додумал. Видишь в поступках то, чего нет. Считал прикосновение — жестом. Слово — подтекстом. Глаза — намёком. А это, оказывается, была просто рука помощи, обычная поддержка. И ты уже неосознанно достраивал дом, садил вишню, блядь, и заводил собаку. Он злился. На себя. Потому что позволил слишком много. Потому что даже в аду — умудрился очароваться светом, который не принадлежит никому. Ебать ты, конечно… Какого чёрта… Леон не заметил, когда стал дышать тише. Даже шаг осторожнее, словно каждый звук, каждое движение теперь напоминали о собственном мнимом спектакле. Перед кем? Перед собой? Перед ним? Он не был таким. Не думал о подобных вещах. В его жизни были девушки — немного, но достаточно, чтобы чётко очертить себе привычные границы влечения. Он влюблялся, флиртовал, терпел неловкие свидания и даже пару раз терял голову. Всё — по классике. Всё — как должно было быть. А теперь… его вывернули наизнанку. Где-то на уровне ненормального, запретов, страха — плотно обосновалось чувство. Не то чтобы желание, да и не похоть. А что-то куда более оголенное. Странное зарево. Оно не просилось наружу — оно смотрело на Данте его же глазами. Ты ведь никогда… Да, он не испытывал такого к мужчинам. Ни разу. Не замечал взглядов, не ловил себя на мыслях. И теперь, когда всё рушится, когда в мире почти не осталось будущего — он выбирает его. Грубого, саркастичного, наполовину демона, дважды старше. С судьбой, выпитой до дна и нравом, с которым ни одна живая душа не ужилась бы вблизи. Именно в него ты, дурак, вцепился всеми корнями. Стыдно не перед людьми. Стыдно перед собой. За то, что допустил, чтобы это разрослось. Не смог вовремя остановиться. За то, что поверил в момент — как в обещание, когда был всего лишь жест спасения, благодарности, не больше. А теперь внутри гремит что-то нелепое. Как будто подвёл кого-то. Себя. Его. Всех сразу. Он сглотнул, и это движение отдало тяжестью где-то в груди. Пиздец, Кеннеди. Первый зомби попался им, когда они уже пробирались по вентиляционной шахте. Идея подняться туда принадлежала Леону: по памяти, этот путь вёл к вспомогательному корпусу лаборатории, минуя часть коридоров. На удивление, план сработал. Как и было сказано, мертвые не трогали полицейского. Выглядело это странно, но охотник оказался прав. Никто не задавал лишних вопросов. Особенно Данте. Он даже не пытался вернуться к разговору, оборванному ранее. И Леон был за это почти благодарен. Почти — потому что обида осталась. Застряла где-то внутри, колючей, закоченелой. Теперь он знал, как это бывает — пройти через пекло рядом с кем-то и перепутать всё к херам. И сейчас, в этой железной глотке подземелья, он шёл рядом с тем, к кому не имел права ничего чувствовать. И тем более не должен был надеяться. Держался позади, не из тактических соображений — из глупой, болезненной привычки отдалиться, когда не знаешь, куда девать себя. Мы же были друг другу никем. Просто двое выживших среди разрухи. Почему же тогда болит так, будто потерял нечто большее? В то унизительное мгновение, когда эти мысли вырвали у него ещё один горький вздох, он допустил ошибку. Замешкался. Ослабил внимание. Заражённый. Один из тех, что всё же не проигнорировал его запах, ощутив отделённость от Данте. Сухой клац разорванной пасти — и тяжёлое тело навалилось сбоку, рванув вперёд с бездумной яростью. Леон среагировал в последний момент, оттолкнул корпусом ружья: рука дернулась на дробовике, пальцы нажали спуск — и дробь разнесла мертвецу череп в жалких сантиметрах от плоти. Тот завалился на пол с глухим хрипом, кровь хлестнула по броне парня. Впереди скрипнули шаги, и Данте мгновенно развернулся. Он стоял с мечом в руке, двуручный клинок с лёгким эхом отозвался в замкнутом пространстве. Данте оглядел сцену: мёртвое тело у ног Кеннеди, залитая багровым форма. — Не спи, кадет. — хрипло бросил он. Без насмешки. Только сдержанная тревога. Он прищурился, замечая, как Леон не отвечает. Он упорно избегал взгляда, словно одно движение глазами способно выдать всё, что он изо всех сил пытается спрятать. — Всё в порядке? — спросил полудемон и сделал шаг ближе, опуская меч. Юноша кивнул. Молча. Слишком резко. По вентиляции гулял воздух, лаская кожу. Здесь дышалось легче. Но только не ему. Сердце колотилось так, что, казалось, эхом отдаётся по всей шахте. Мужчина слышал его — как слышит голодная тварь движение артерий под кожей жертвы. Этот ритм, рвущийся наружу, не давал покоя, заставляя нахмуриться. Что-то было не так. Подступил ещё — ближе, чтобы увидеть. И в этом полушаге Кеннеди перестал быть двадцатилетним офицером полиции. Данте посмотрел сверху вниз — разница в росте была незначительной, но в этот момент она ощущалась сильнее, чем когда-либо. Свет, скользнувший по каплям крови на бронежилете, переломился на скулах и ресницах. Лицо было опущено, но и без зрительного контакта полудемон видел, как грусть — та, что прячется в уголках рта, в сведённых бровях, в дрожи подбородка — тихо разливается по чертам. Орган, гоняющий клетки по венам, бился так громко, что его, казалось, можно было бы принять за сигнал тревоги. — Ты уверен, что всё нормально? Но ответа не последовало. Молчал как партизан. Пальцы на оружии слишком мертвы. Он дышал неглубоко, старался спрятать не смятение — панику. Или то, что даже сам не хотел признавать. Голову накрыло лёгким шумом. Не от усталости, не от страха. От чувства, что приходит в подростковом возрасте, когда стоишь рядом с тем, кого боишься, настолько сильно тебя к нему тянет. А сын Спарды всё стоял. Близко. Глядя прямо сквозь, но не давя. И чем тише становился коридор, тем громче отзывалось между ними это странное, нежеланное, но уже неотвратимое напряжение. Кеннеди не сразу заметил, как прокусил губу изнутри — слишком сильно. Острый медный привкус разлился во рту ощутимо, словно «стоп» по нервной системе. Боль вытолкнула из ступора. Он поднял взгляд — прямо на него. Металлический проход не давал ни выхода, ни свидетелей, ни спасения от собственных мыслей. Парень чувствовал, как в груди растёт — отголосок невыраженной эмоции, жгучей и тупой, — злость. На этот гнилой город, который довел до того, что он вообще думает о подобном. Но он не просто думал. Он решался. Знал, что скорее всего получит по ебалу. И даже ждал. Потому что физическая боль — лучшее подтверждение, что чувства были настоящими, и их не стоило тащить за собой. Это больше не про надежду, а про сраный эгоизм. Про правду, которая не умещалась в груди. Пальцы на рукояти дробовика напряглись, но вот левая рука дрогнула — и в ней не было оружия. Только желание. Блядь… А что я вообще теряю?.. На нет и суда нет. Данте отвлекся — мимолётный взгляд в пустоту коридора сзади. — Думаю, на твои фейерверки сейчас сбежится вся местная фауна… — начал он, но фразу так и не закончил. Резкий рывок за ворот плаща, плечо дёрнулось вперёд и ниже, в следующий миг их губы столкнулись. Без предупреждения. Сухие, горячие у Данте — и напряжённые, чуть припухшие у Леона. Никаких прелюдий, не попытки понравиться, только сдержанная ревность. Воздух между ними сгорел в одно мгновение. Охотник не успел нихуя, только моргнул — и почувствовал прикосновение, тёплое и дерзкое, полное безрассудства. Поцелуй с вызовом. Сжатая до предела досада. И отчаянная, чёртова просьба — замолчи, просто почувствуй. Мелкий засранец углублял его — грубо, неловко, но с напором, пробивая обшивку к хуям. Грязная, прямая исповедь с задержанным дыханием. Губы сына Спарды дрогнули, он дёрнулся назад, в попытке отстраниться, ладонь взметнулась и обхватила шею спереди — чтобы остановить, но не оттолкнуть. Потому что тело, предательски горячее изнутри, не подчинялось. Он хотел этого. Желал с первых часов встречи. На секунду он остался в этом исступлении. В тишине, где существовал пульс под пальцами, и короткая, почти угнетенная близость. И только когда металлический привкус запёкся на языке — Данте резко изменился. Уста сжались, он стиснул челюсть, запрещая, и пальцы перехватили парня за волосы на затылке, рванули назад. — Ты что, мать твою, творишь?! — прорычал он, облизываясь. Его зрачки сузились, в них полыхнуло побуждение. Мутное, голодное, чавкающее, что-то просилось, извращённо разделись их единение. Которое парень не переживет. От вкуса вожделенной крови, Леоновых губ, невыносимых глаз. Пальцы держали за волосы — больно, крепко. Он дышал тяжело, и на секунду будто видел перед собой не родного человека, а источник искушения, который надо было уничтожить.