Венец из пепла и свинца

— Ты когда-нибудь любил, Данте? Триш сидела напротив, за небольшим столиком уличного кафе, подперев подбородок ладонью. Длинные светлые волосы выбились из-за уха, взгляд был внимательным, пытаясь нащупать ответ заранее. Он только вопросительно хмыкнул, не прекращая есть, и снова уткнулся в буррито. — Не строй из себя дурочка. — мягко протянула она, не теряя интереса. Демон не ждала исповеди, тем более не примеряла этот вопрос на себя. Ей было важно другое — понять, мог ли такой, как сын Спарды, вообще испытывать чувство, которое у людей принято называть любовью, странное, уязвимое состояние. Охотник стал жевать медленнее, словно рассчитывал выиграть немного времени, но прекрасно понимал: с её лицом, с характером, от ответа не уйти. — Ну… —произнес он наконец, — я люблю тебя. Леди люблю, Неро, брата. Сраный мир и людей в нём тоже. — он поднял чашку кофе, нарочито громко отхлебнул и искоса посмотрел на подругу. Поздняя осень в этот день была неожиданно ясной: небо чистое, солнце яркое, но толком не приносящее тепла, воздух свежий и морозный, раскрывал легкие. Прохлада заставляла прохожих кутаться в пальто и шарфы, но их двоих это, казалось, не волновало. Триш, как обычно, не меняла привычного гардероба, лишь для приличия накинула сверху на кожаный корсет короткую искусственную шубку из овечьей шерсти, а Данте сегодня и вовсе отказался от плаща, сидел в тёмно-сером свитере, изрядно потрёпанном, надетым на голый торс. — Я не про это, — отмахнулась она и подалась вперёд, теперь уже внимательно вглядываясь в голубые глаза напротив. — Я про бабочек в животе, желание быть рядом, защищать, делать всё возможное и невозможное, трепет от прикосновений… Она говорила и говорила, спокойно, перечисляя вещи, которые были обыденными, о вожделении не по зову хера между ног, а сердца. О взаимной поддержке и умении идти на компромисс в спорах, а для него всё звучало как набор абстракций. Данте успел переварить только первую фразу. — Какие ещё бабочки? Этого оказалось достаточно. Девушка тяжело выдохнула, вытянула руки вперёд и уронила на них голову. — Ты неисправим, — констатировала она и, помолчав, кивнула куда-то в сторону. — Вон, посмотри. Он лениво перевёл взгляд. Неподалёку, на скамье сидела парочка подростков — неловких, слишком близких друг к другу, будто им всё ещё не верилось, что можно вот так, открыто проявлять вырывающиеся наружу. — Они друг друга сожрать хотят. — без колкости пробормотал Данте с набитым ртом, с легким любопытством наблюдая за ними. — Человеческая юность прекрасна, — тихо сказала блондинка. — Открыто множество дверей, и такая манящая, первая любовь, наивность и всепоглощение. Она сложила ладони под подбородком и позволила себе редкую, умиротворённую улыбку. Парень заботливо грел руки своей спутнице, что-то шептал ей на ухо, а она смеялась — тихо, искренне, словно в мире в этот момент не существовало ничего важнее его слов. Охотник не был круглым идиотом и прекрасно понимал, что именно имела в виду подруга. Он не спорил — просто не привык задерживаться на подобных мыслях. После короткого взгляда на молодых людей его внимание само собой сместилось дальше. Через одну лавочку расположилась самая обычная семья. Мужчина, женщина и ребёнок лет пяти — ничего примечательного, если не считать того, как естественно они существовали рядом друг с другом. Выходной день, пакеты с покупками из ближайших магазинов, негромкий городской шум и лёгкие разговоры, такие же, как у десятков людей вокруг. Женщина, не глядя, придвинула к себе стакан с тёплым напитком мужа, заметив, что тот опасно приблизился к краю. Ребёнок возился рядом, а отец охотно подыгрывал, позволяя маленьким ладоням тянуть себя за пальцы, уговаривая побегать в маске не то монстра, не то сказочного героя. Данте задержал взгляд дольше, чем собирался, и поймал себя на неестественном чувстве. Это не была зависть — скорее, отголосок давно забытого знания. Вероятно, именно так могла бы выглядеть его жизнь, сверни он однажды в другую сторону. Если такое место вообще существовало. Чувство семейного уюта охотник помнил смутно. Тогда он был всего лишь мальчишкой: брат, с которым можно было спорить и соревноваться, и мир, с наивным пониманием безопасности. До того самого момента, когда отец и Вергилий исчезли, а дом сгинул в агонии, как и мать. Детство оборвалось раньше, чем успело стать чем-то по-настоящему цельным. Психика — вещь избирательная, которая способна блокировать травмирующие воспоминания будь они вырезанные из ужасов или приятного и дорогого сердцу. Из всего откликался лишь сухой факт: когда-то много лет назад он знал, что такое безопасность и материнская преданность до последнего. В сознательном возрасте Данте никогда не жил, как эти люди напротив, и вряд ли когда-нибудь начнёт. Его дни давно отданы делу — постоянной жертве ради чужих семей. Возможности заботы о ребёнке, ради того, чтобы кто-то мог думать о подарках к Рождеству, о горячем какао в холодный день, о простом счастье быть рядом. Как и ради тех двоих подростков, что сейчас, переполненные гормонами и надеждами, подпитывались дофамином, никак не желающие отлипнуть друг от друга. Мысли эти вызывали у него короткую, почти незаметную усмешку. Покой рядом с кем-то был призрачным, и он сомневался, что сумел бы удержать его, даже если получит шанс. Но впервые Данте подумал о другом: возможно, именно этого ему всегда и не хватало больше всего. Не разгоряченной влюблённости и не слепой страсти, а простого ощущения дома. Зуд накрыл внезапно — прошёлся по лицу, черепу, вцепился в виски так, словно под кожей зашевелилось. Данте резко отпустил Кеннеди и ударил его кулаком в плечо, отталкивая от себя. Леон не удержался: ботинок скользнул по луже испорченной крови, металлический пол предательски ушёл из-под ног, и он рухнул на колено. Охотника повело. Рука взметнулась к голове, к тому месту, где, казалось, скопился целый рой. Парень смотрел на него с неподдельным ужасом и, поднимаясь, машинально отступал в сторону. Внутри бились две несовместимые части: тот, кем он стал за последние часы — растерянный, влюблённый, цепляющийся за человека, — и молодой полицейский, приученный думать о выживании прежде всего. Ему оставалось одно — держать дробовик наготове. На случай, если Данте сорвётся окончательно. Если придётся стрелять. Сын Спарды мычал сквозь сжатые зубы, вгрызаясь ногтями свободной руки в собственную щёку, возле лба, словно пытался выдрать из себя что-то чужое. Он не мог остановиться. Меч с глухим лязгом рухнул на пол, а Данте уже обеими руками терзал лицо, не щадя ни кожи, ни мяса. Под пальцами оставались борозды, влажные, черные, искажая черты до неузнаваемости. Юноша пятился — медленно, почти незаметно для самого себя, короткими шагами, пока охотник спускался ниже, к груди. Пальцы вцепились в плоть, рвали её, тело перестало быть своим. Кожа поддавалась, ткань хрустела, и в какой-то момент сквозь разодранную плоть проступил белёсый блеск кости. Кеннеди сглотнул, чувствуя, как холод поднимается изнутри. Это уже не выглядело как приступ, а походило на саморазрушение, на отчаянную попытку удержать контроль ценой собственного тела. Полудемон почувствовал их раньше, чем звук докатился до человеческого слуха. Резко вскинул голову, и в следующую секунду его уже не было рядом. Фокус внимания моментально сместился не на вынужденное саморазрушение, а на нечто куда более важное. Он сорвался с места, рванул вглубь коридора, туда, от куда они держали путь. Пронесся мимо Леона так близко, что полицейского качнуло воздушной волной, оставляя впечатление, словно его здесь не существует вовсе. Не снижая скорости Данте врезался в первую фигуру всей массой тела, его руки ушли внутрь грудной клетки, пальцы пробили рёбра, и что-то внутри с хлюпающим сопротивлением поддалось. Охотник дёрнул в разные стороны, разорвав туловище пополам. Неизвестный рухнул вниз, оставляя возле себя анатомическую смесь. Свет слегка бил Леону в глаза, превращая происходящее впереди в резкие контуры и тёмные пятна. Но среди неуклюжих марионеток, он четко различал высокую, собранную в своем исступлении фигуру. Следующий зомби успел открыть рот, но звука не издал. Мужчина схватил его за нижнюю челюсть и верхнюю часть черепа и провернул голову в сторону с такой силой, что шейные позвонки лопнули один за другим. Голова повисла под неестественным углом, язык вывалился, а тело ещё пару шагов шло вперед, прежде чем осесть. Кеннеди, пересилил светобоязнь и смотрел, как Данте уничтожает одного зараженного за другим, утопая в крови, а та блестит в лучах искусственного освещения. Честная, неприкрытая ярость, двигала мужчиной по прямой вперед, от мертвеца к мертвецу. Как запрограммированный он двигался по пути истребления. Двое мертвецов навалились разом. Одного охотник ударил кулаком в лицо, продавливая нос внутрь, кость ушла вперед и вверх, под давлением расплёскивая мозг вокруг. Второго он схватил за шею и вогнал большой палец в глазницу, одернул голову в бок и с отсутствующим взглядом, но выражением лица полного жажды вцепился зубами в плоть, разрывая ткани и отделяя голову от тела. Алый вперемешку с черным цвет был повсюду, стекал по стенам, под ногами, делал пол скользким. Данте сплюнул гнилостный кусок, прежде чем один из мертвецов подобрался сбоку. Удар ногой не для того, чтобы оттолкнуть, а сломать, пришелся в колено. Сустав щёлкнул и вылетел, кость вылезла наружу, теряя опору туша рухнула. Тут же получая удар тяжелого ботика по черепу, раздался чавкающий хруст. Когда последний труп упал, шахта наполнилась тишиной, нарушаемой только тяжелым дыханием. Полудемон стоял среди тел, залитый кровью, с опущенными руками, с которых капало на металл. Не обращая внимания ни на то, что сейчас произошло, не на окружающую картину скотобойни, он развернулся и шаг за шагом направился к Леону, на ходу бесполезно утирая рукавом окровавленные губы. Твердый и уверенный, он вынудил в последний момент поднять дробовик. Парень смотрел на приближающегося сына Спарды и понимал, что должен быть готов, но палец так и не лёг на курок. Не смог. — Больше так не делай. — хрип из уст мужчины пролетел мимо остолбеневшего кадета.