The Best Lie is a Truth (My Best Mask is My Face)

      … итак. Эдди, эм…              Эдди потрясающе целуется.              Бак ловит себя на том, что сжимает пальцы в кулаки, чтобы не сделать что-то глупое, например, прикоснуться к горящим губам. Это правда было? Неужели Эдди Диас действительно только что поцеловал его — медленно, тщательно, до искр по позвоночнику?              Бак правда думал, что Эдди его просто чмокнет. Чтобы они почувствовали себя более комфортно и тогда, когда им придётся делать вместе другие вещи, они не будут выглядеть так подозрительно. Не то чтобы Филлип и Маргарет Бакли, ну… Они предпочитали вежливо игнорировать его романы со всеми, кроме женщин (а с ними обычно критиковали). Так что они в любом случае увидят в этих «отношениях» способ Бака показать им средний палец после всей той прошлогодней истории.              Они с Эдди должны сыграть безупречно. А это значит держаться за руки, целовать друг друга в щёки, прикасаться так, как никогда раньше — как будто знают каждый вздох, каждый изгиб, каждый взгляд друг друга. До самых костей.              Он и так знал всё это об Эдди. Ну, почти. Физиотерапия Бака после травмы ноги, уход за плечом Эдди после того случая — они видели и касались друг друга почти во всех возможных состояниях. Но видеть кого-то голым и вежливо отводить взгляд, потому что помогать принимать душ и одеваться и без того неловко, даже без разглядывания чужого члена и/или травмы — не совсем то же самое, что голыми сплетаться в одно целое, выгибаться, стонать, целоваться…              Эдди чертовски хорошо целуется. Он целовал Бака глубоко, горячо, жадно, заставив подаваться навстречу, так же легко, как Бак мог бы поддаться желанию опуститься на ко…              О нет. Блять, блять, нет, немедленно прекращаем думать. Господи, один хороший поцелуй и он уже фантазирует о своём лучшем друге? Да что с ним блять не так?..              Бак чувствует, что наконец-то понял, что ему нужно: кто-то, кто прикроет его спину. Будет рядом в худшие моменты. Кто ни на кого его не променяет, даже разбитого, слабого и потерянного.              Отношения с Тейлор его многому научили. И тому, как что-то строить, и тому, как легко он может это разрушить. Он больше не будет разъёбывать что-то важное только потому, что член его предал. И уж точно не поставит на кон своего лучшего друга. Эдди потрясающий. Эдди преданный, заботливый, щедрый, нежный, добрый, упорный… и как он владеет языком…              В общем, Эдди замечательный. И Бак не собирается разрушать лучшие отношения в своей жизни — лучшую дружбу в своей жизни — идя на поводу у члена.              Но теперь… когда это произошло, он просто не может перестать думать. Им ехать в Пенсильванию через несколько дней, а он не может престать, блять, думать о губах Эдди. Бак иногда ловит себя на том, что смотрит. Эдди всегда сверкал этими острыми клыками, когда улыбался? Он всегда так слизывал соус с пальцев, когда они ели крылышки? Всегда проводил языком по нижней губе, когда задумывался?              Бак сходит с ума. Определённо.              Ночь перед отъездом он проводит в доме Диасов, спит на диване. Ну как «спит» — ворочается. И дело не в неудобном диване (а он правда неудобный, как минимум для его комплекции), просто последние два раза он здесь ночевал, когда Эдди был в больнице, и когда он разнёс свою спальню, а Бак не хотел оставлять его одного.              Во второй раз Эдди хотя бы был рядом с ним на полу. Настоял на этом хотя бы на первую ночь, и Бак уступил, потому что из такого положения мог следить за его беспокойным сном.              После этого Эдди перебрался на диван, а Бак притворялся, что спит на надувном матрасе, который Мэдди сохранила с тех пор, как Бак мотался между их с Чимом квартирами.              Сейчас Бак знает, что Эдди в безопасности. Знает, что он в порядке. Но его тело, в отличие от разума, не готово так просто успокоиться. А если у Эдди очень тихий нервный срыв, но он отказывается попросить о помощи? Или ему снится кошмар? Или…              Рука опускается на его плечо, и Бак дёргается, просыпаясь, в его ушах всё ещё звенит голос Криса: папа, папа, папа, а на обратной стороне век отпечатался образ закрытой двери, за которой он готовился найти мёртвое тело…              — Ты в порядке? — тихо спрашивает Эдди.              Бак моргает. Уже утро, Эдди наклонился над ним, выглядит немного уставшим, но здоровым и спокойным.              — Прости, — Бак сглатывает. — Эм. Твой диван — дерьмо.              Эдди усмехается:              — Ну а кофе — нет, твоими мольбами. Пойдём.              Этого недостаточно — Бак даже не знает, чего могло бы быть достаточно, чтобы перестать видеть во снах мёртвого Эдди — но когда он смотрит, как Эдди возится с кофемашиной Hildy, чтобы сделать Баку именно такой кофе, как он любит…              Становится легче.       

***

             Они отвозят Криса к Хэн, затем заезжают за Мэдди, чтобы вместе с ней и Джи поехать в аэропорт. Это будет первый полёт Джи, и Эдди видит, что Мэдди нервничает. Никто не хочет быть тем родителем, чей ребёнок кричит и плачет на весь самолёт. Но Джи ведёт себя на удивление спокойно.              Он любит Криса и ему нравится Джи, потому что она племянница Бака, дочка Чима, и они оба её обожают. Но он по-прежнему не фанат… детей в целом.              Эдди не знает Мэдди так хорошо, как Чима или Хэн, и уж точно не так, как Бака. Но Чимни не может перестать о ней говорить (даже сейчас, когда они якобы расстались), а Бак выболтал столько историй и секретов, что Эдди чувствует, будто знает её сильно лучше, чем мог бы, с учётом того, что они общались только на ужинах Грант-Нэшей.              Именно поэтому он замечает, как по мере пути её плечи становятся всё более напряжёнными точно так же, как то, что Бак начинает горбиться.              В LAX они оба улыбаются, сюсюкаются с Джи-Юн и болтают. Они проходят через контроль, и Бак шутит, что хотел бы получить медальку от TSA . Всё легко, непринуждённо, как и всегда между ними.              Грудь Эдди сжимается, когда он наблюдает, как Бак подбрасывает на коленях смеющуюся Джи. Он сидит у гейта в аэропорту, дышит спёртым воздухом, уже скучает по сыну, и всё же чувствует себя дома, потому что Бак сидит рядом.              Он так безнадёжен.              Перелёт проходит прекрасно. Бак даже засыпает, чему Эдди не особо удивляется. Когда Эдди разбудил его утром, тот выглядел так, будто вообще не спал.              Что немного более удивительно, так это то, как потом Бак прижимается к Эдди и кладёт голову ему на плечо.              Сердце Эдди стучит так громко, что он уверен — весь самолёт слышит. Он почти ждёт, что рядом появится стюардесса и спросит, не нужна ли ему медицинская помощь. Мэдди сидит с Джи на ряд впереди, и сейчас Эдди бесконечно этому рад. Он не знает, что сейчас написано на его лице, но определённо не хочет, чтобы Мэдди это прочитала.              Женщина на соседнем кресле, которая весь полёт печатала что-то на ноутбуке — похоже, работала — бросает на них взгляд, и Эдди замечает, как она прячет улыбку, возвращаясь к своему экрану.              Ладно, может, он просто положит руку на колено Бака — для устойчивости? Не будить же его, Баку явно не помешает отдых. Это ничего не значит. Друзья часто так делают — это называется «дружеская поддержка».              И всё же… Когда женщина снова погружается в работу, Эдди слегка поворачивает голову, чтобы прижаться носом к волосам Бака. От них слабо пахнет тем нелепо дорогим кокосовым шампунем, которым он пользуется. Эдди закрывает глаза и мечтает, чтобы так было всегда. Чтобы он был для Бака страховкой, которая всегда удержит. Опорой, на которую он может положиться. Тем, с кем Бак чувствует себя настолько в безопасности, что спокойно засыпает на нём.              Самолёт приземляется и Эдди отодвигается, не полностью, чуть-чуть. Не хотелось бы, чтобы Бак проснулся и понял, что Эдди нюхал его, как маньяк.              Он использует руку, всё ещё лежащую на колене Бака, чтобы мягко разбудить его.              — Эй, — говорит он тихо, будто будит Кристофера. — Мы прилетели.              Бак, о чёрт, только сильнее прижимается к плечу Эдди, как будто сейчас попросит ещё пять минут, но затем морщит лоб:              — Уже?..              — Чудеса авиации.              Бак смеётся прямо в шею Эдди, а затем медленно выпрямляется моргая. Эдди заставляет себя убрать руку с его колена и прикладывает героическое усилие, чтобы не провести пальцами по его волосам.              На выходе из самолёта он замечает, как Мэдди и Бак напрягаются, каждый по-своему.              Эдди ничего не говорит. Он вообще сомневается, что слова тут помогут.              Мэдди, вынужденная взять на себя роль родителя — ведь настоящих рядом не было. Вынужденная повзрослеть раньше времени. Вынужденная научиться стоять прямо, даже когда весь мир толкает её к краю.              Бак… Бак, которого он хочет любить достаточно сильно, чтобы эта любовь его защитила. Чтобы он никогда больше не чувствовал себя нелюбимым, как приучили его родители. Эдди хочет любить достаточно сильно, чтобы сплести из этой любви безопасный кокон и укутать в него Бака.              — Как мы доберёмся до их дома? — тихо спрашивает он, перехватывая у Мэдди её ручную кладь, чтобы ей было удобнее нести Джи. — Нас встретят?              — Могли бы, будь у них машина побольше, — отвечает Бак. — Я арендовал нам машину.              В одной руке у него автокресло Джи, в другой — их с Эдди ручная кладь. В итоге они разделили чемодан — всего одни выходные, никто не брал много вещей.              Тот факт, что они делят багаж, не должен заставлять сердце Эдди дёргаться, но… да.              Мэдди и Бак молчат, пока они забирают машину и устанавливают кресло для Джи. Сама Джи явно устала от перелёта и, скорее всего, отключится, как только движение машины её убаюкает. Мэдди садится к ней назад, а Эдди занимает переднее пассажирское сидение.              Когда они выезжают на дорогу, Бак барабанит пальцами по рулю:              — Ты написала им, что мы приземлились?              — Да. Они сказали, что комнаты уже готовы, — Мэдди делает паузу. — Эдди, как ты себя чувствуешь?              Вопрос застаёт его врасплох:              — Нормально. Не так хорошо, как Бак конечно, у него получилось поспать в самолёте.              — Только потому, что у меня была хорошая подушка, — парирует Бак. Уголок его рта поднимается. Эдди чувствует, как что-то успокаивается у него в груди.              — Спасибо, я старался, — Эдди слегка напрягает мышцы, потому что, эй, он правда чертовски постарался, чтобы вернуть себя в форму пожарного стандарта после прошлого года.              Господи, целый год прошёл. Годовщина была два месяца назад.              Временами он всё ещё не может поверить — и в то, что это вообще случилось, и в то, что он выжил. Иногда кажется, что это произошло буквально вчера. А иногда — что десятилетие назад. Или с кем-то другим.              Взгляд Бака скользит по его плечам и бицепсам, затем резко возвращается к дороге, пальцы сжимают руль. Его лицо раскраснелось. Тоже вспомнил?              Они до сих пор не говорили о том дне. Фрэнк уже намекал ему, что Эдди стоит обсудить это с Баком: свою последнюю большу́ю травму, слона в комнате. Не то чтобы Эдди не хотел, не то, чтобы не знал, насколько это может помочь в его терапии, просто…              Он не может об этом говорить. Не с Баком. Не знает, как удержаться, если начнёт, как не признаться в том, что он понял там, лёжа на асфальте, чувствуя, как жизнь вытекает через дыру в плече. Как обсудить это, не выдав почти божественного откровения, которое на него снизошло.              Этого кота не засунешь обратно в мешок, если он вырвется.              Эдди не знает, как исправить, как облегчить то, что сейчас чувствуют брат и сестра Бакли. Но он рад, что здесь. Возможно ему и придётся притворяться парнем Бака, но если это значит, что он сможет лично его поддержать — и Мэдди, если получится — он готов на любой фарс.              — Эй, Мэдди, — говорит он вслух. — Я рассказывал, что твой брат сделал с моей кухней, пока тебя не было?              — Воу-воу-воу, — сразу же влезает Бак. — Не слушай его, он просто не ценит…              — Он поменял… Нет, Бак, ты не можешь скрыть правду! Мэдди, ты знала, что этот парень…              — Ты…              — Он не рассказывал тебе про вафельницу, да?              — Мэдди, он всё…              — Мэдди, твой брат болен.              — Болен? — смеётся Мэдди.              — Шопоголизмом. С обострением на формах для вафельницы! Он купил те в форме сердечек…              Он продолжает вываливать смешные мелочи, которые Бак делал в её отсутствие, выбирая те, что заставят Мэдди смеяться, а Бака — возмущаться и оправдываться. Например, как когда Бак заявил, что в их ближайшем Trader Joe’s завелись привидения. Или когда он пытался помочь собрать стол из Икеи для Кристофера и каким-то образом собрал его вверх ногами (Эдди до сих пор не понимает как). Или как они перекрашивали стену в спальне Эдди и рисовали очень неприличные вещи, а потом быстро закрашивали, чтобы Крис не увидел. Бак тогда признался, что рисовал граффити в школе.              — Я знала, что это был ты! — восклицает Мэдди, когда они съезжают с шоссе. — Знала!              — Меня ни разу не ловили! — отвечает Бак. — У тебя нет доказательств! Я невиновен! Ни один суд тебе не поверит!              — Жаль, что всё давным-давно закрасили, — смеётся Мэдди. — Мог бы похвастаться Эдди.              Бак закатывает глаза:              — Я понял. Это была ужасная ошибка. Эдди, ты сейчас же возвращаешься в аэропорт. Вам двоим запрещается дружить.              — О, Эван, он же ещё даже не слышал о том разе, когда ты на меня блевал.              — Мэдди.              — Он что? — радостно переспрашивает Эдди.              Мэдди наклоняется вперёд.              — Баку было лет пять, и он сказал, что у него болит живот. Я присела перед ним и спросила: тебя же тошнит, да?              Бак качает головой, сдерживая улыбку.              — И тогда он радостно говорит да и блюёт мне на колени!              — О боже, — у Эдди рёбра болят от смеха. — Ты просто… просто принял это за разрешение?!              — Да не знаю я! Мне было пять!              Они сворачивают на улицу, обсаженную деревьями, и Бак сглатывает, его смех затихает. Мэдди поворачивается к Джи и тихо ей что-то говорит.              Эдди понимает. Повторяет это себе из раза в раз. Его родители обожают Кристофера, и поэтому он тоже продолжает возвращаться к ним, как будто в этот раз всё будет иначе. Но для него это не… так. Бак на водительском сиденье скукоживается, становится всё меньше и меньше, уходит в себя, куда-то настолько глубоко, что Эдди боится, что не сможет туда за ним последовать.              Они заезжают на подъездную дорожку большого дома, такого же, как и все на этой улице — с аккуратно подстриженным газоном, дорожкой с цветами по бокам и чем-то вроде крыльца, достаточно широкого, чтобы один человек мог комфортно облокотиться на его перила.              — Эй, — тихо говорит Эдди.              На секунду он думает, что Бак его не услышал, но затем он смотрит на него. Эдди старается улыбнуться:              — Я рядом, хорошо?              Бак кивает.              Когда они глушат машину, открывается входная дверь. Хоть он и видел их только один раз, Эдди никогда не забудет лица Филлипа и Маргарет Бакли.              — Мэдди! — говорит Маргарет, спеша вперёд. — А вот и наша маленькая внучка!              Слишком громкое приветствие для Джи-Юн, которая видела этих людей только через экран компьютера и колеблется между удовольствием от проявленного внимания и испугом перед почти-незнакомцами.              Но это даёт Эдди возможность выйти из машины и взять сумки. Он наблюдает, как Бак пожимает руку отцу. Сложно сказать, пытался ли Филлип его обнять, а Бак уклонился, или Филлип сам передумал и ограничился рукопожатием. Эдди не уверен, что из этого хуже.              Он подходит к ним с багажом в руках.              — Хэй, мистер Бакли, куда мне положить вещи?              Филлип выпрямляется.              — Эдди, — он произносит это так, будто собирался сказать мистер Диас. Эдди плохой человек — ему нравится заставлять его чувствовать себя неловко. — Я могу показать, где вы остановитесь.              — Мы уверены, что вы проголодались, — говорит Маргарет, приседая перед Джи и показывая ей плюшевую игрушку. Джи, как и большинство детей в её возрасте, легко ведётся на такой подкуп и лепечет что-то пушистому розовому кролику. — Мы думали сводить вас в один милый итальянский ресторан.              Бак на удивление немного расслабляется. Возможно, из-за публичного места. Пальцы Эдди сжимаются в кулак. Он хочет обвиться вокруг Бака и зашипеть.              — Джи поспала, — говорит Мэдди. — Так что мне нужно только разложить наши вещи и переодеться.              Эдди вдыхает. Он играет парня Бака. А это значит… если он хочет к нему прикоснуться — он может. И если он хочет быть его щитом — он может.              Он берёт руку Бака и сжимает её.              — Думаю, нам не помешал бы быстрый душ. Так сказать, смыть с себя перелёт.              Бак выглядит ошеломлённым, его глаза расширяются… а затем он крепко сжимает руку Эдди. Уголок его рта поднимается, он кивает и снова смотрит на отца.              — Да, было бы прекрасно. Мы быстро.              — Конечно, — говорит Филлип. Маргарет бросает на Эдди быстрый взгляд, по которому сразу понятно, что она всё ещё на него злится.              Он сладко улыбается в ответ. Прекрасно. Зона боевых действий — его стихия, а сражаться за Бака? О, он не отступит.       

***

             Бак знает, что это была его идея, но он честно забыл обо всей этой истории с фальшивыми отношениями, пока Эдди не взял его за руку.              Он надеется, что не вызвал у родителей подозрений своим слишком шокированным взглядом. Не то чтобы это был шок со знаком минус. На самом деле это было приятно. Очень.              Хватило одного взгляда на его родителей, чтобы он снова превратился в обиженного, раненного, брошенного двенадцатилетнего мальчика. Он так это ненавидит. И самое ужасное, что он даже не знает, кого ненавидит сильнее — их, за то, как они с ним обращались, или себя, за то, что не может просто забыть об этом и двигаться дальше.              Он уже пожалел, что приехал. Но разве он мог поступить иначе? Оставить Мэдди одну отбиваться от их расспросов? К тому же если бы она приехала без него, это бы вызвало ещё больший скандал. Лучше уж стиснуть зубы и терпеть.              А потом… Эдди.              Эдди берёт его за руку и прижимается плечом, улыбается ему. Эдди здесь, с ним, Бак не один.              Эдди прикроет его спину. Всегда.              А затем он вспоминает — ах, чёрт, они же должны притворяться парой. Точно. Бак сжимает его руку в ответ — и для вида, и искренне благодаря — и не отпускает её, пока их ведут внутрь. Он мог бы убедить себя, что это тоже для вида, но на самом деле ему просто нужно что-то, за что можно держаться. Мама уже ведёт себя так, будто его не существует, поглощённая своей внучкой, а папа выглядит напряжённо и неуверенно.              Это будут очень, очень долгие выходные.              Их ведут наверх, через комнаты и коридоры, которые Бак помнит с детства. Похоже, мало что изменилось.              Мама открывает дверь, за которой раньше был папин кабинет.              — Когда твой отец вышел на пенсию, мы подумали, что будет мило сделать комнату специально для Джи-Юн.              Ноги Бака отказываются двигаться, он стоит позади, сжимая руку Эдди так, что, наверное, перекрывает ему кровообращение, пока мама показывает прекрасно обустроенную детскую. Она оформлена в светло-розовых и жёлтых тонах, с радугой на стене, милой кроваткой, полкой с детскими книжками и сундуком, наверняка наполненным игрушками.              — О, мам, — Мэдди звучит озадаченно, но в хорошем смысле. — Она чудесная. Но вам правда не нужно было.              — Мы хотим, чтобы наша внучка чувствовала, что её здесь ждут, — говорит мама.              — И любят, — добавляет папа.              — И мы не могли просто переделать твою старую комнату, — фыркает мама, обращаясь к Мэдди. — Мы до сих пор храним все твои награды…              — Мам! — смеётся Мэдди. — Да там просто медали за участие…              — Но ты так гордилась, когда их получала.              — А где будем спать мы? — спрашивает Эдди. Его голос безупречно вежлив, но Бак узнает этот тон. Тот же, что он использует с «трудными» пациентами. Отец из Мексики, мама шведка. Я мог бы помочь шведской половиной…              — О, — мама выходит обратно в коридор. — Прямо здесь. Бак, ты должен помнить.              Она ведёт их к старой комнате Бака в конце коридора, и Бак собирается с духом. Он так хорошо её помнит: обои, их цвет, полки, забитые книгами и игрушечными динозаврами…              Мама открывает дверь и Бак чувствует, будто его ударили по лицу.              Комната… безликая. Светло-серые стены, такого же цвета покрывало с каким-то белым цветочным узором, широкая кровать, большой комод у стены, который Бак не узнает.              Он быстро моргает, сжимает челюсть. Он не расклеится из-за такой мелочи. Он вообще не собирается расклеиваться, особенно когда его родители могут это увидеть…              Эдди отпускает его руку, и Бак едва не хватает её снова, почти стонет, тонущий человек, лишившийся единственного спасательного круга…              Вместо этого рука Эдди обвивает его талию. Колени Бака почти подкашиваются.              — Спасибо, миссис Бакли, мы будем готовы где-то через… полчаса, — он улыбается, но это больше похоже на волчий оскал.              Мама улыбается в ответ, слегка напряжённо, и уходит. Мэдди занимается Джи в её новой комнате и Бак… Бак не хочет, чтобы она это видела.              Он заходит в комнату и закрывает дверь, оставляя за ней только себя и Эдди.              Грудь сдавливает. Эдди что-то говорит, но его слова будто доносятся через толщу воды.              — …Бак. Бак?              Бак садится на край кровати. Осторожно.              — Мэдди отмечала мой рост раз в полгода, — он не знает, зачем говорит это. — На стене. Там, у двери.              Теперь там ничего нет. Закрашено.              Эдди смотрит на это место, затем на Бака.              — Ещё одна блядская детская шкатулка. Не знаю, почему я ожидал чего-то другого, — он пожимает плечами.              Эдди бросается вперёд и так крепко обхватывает Бака руками, что всё, что он может сделать — немного раздвинуть ноги, чтобы впустить Эдди, и обнять его в ответ. Он понимает, что дрожит, и ещё сильнее сжимает спину Эдди, зажмуривая глаза.              — Я так рад, что ты существуешь, — шепчет Эдди.              Бак рвано выдыхает. Он не уверен, чего ожидал услышать от Эдди, но явно не этого. И всё же, он сказал именно то, что Баку нужно было услышать.              Его родили на запчасти. Потом игнорировали. И теперь стёрли. Ты ведёшь себя так, будто тебя можно заменить, но это не так. Эдди всегда знает, что сказать.              — Я выжму всё из наших фальшивых отношений, — бормочет Бак. Вряд ли ему будет сложно в процессе. Чёрт, да Эдди просто напряг руки в машине, а он почти выехал на встречку, залипнув.              Но свою странную зацикленность на привлекательности Эдди (спровоцированную тем дурацким поцелуем) можно отложить. Бак с первой их встречи знал, что тот несправедливо красив. Первое время это натурально сводило Бака с ума — словно зуд, который не почесать. Но затем этот факт стал чем-то привычным, настолько обыденным, что о нём почти можно было забыть.              Но не теперь. После того поцелуя это, кажется, единственное, о чём Бак способен думать.              Эдди смеётся.              — Хочешь поиграть в Леди и Бродягу, Казанова? — спрашивает он. Его пальцы вплетаются в волосы Бака, и тот снова закрывает глаза.              — Думаю, Мэдди от этого стошнит, — отвечает Бак. — Но звучит заманчиво. Может, если бы они уже помирились с Чимом, то сами делали бы что-то настолько же тошнотворно милое.              — Ты правда думаешь, что они помирятся к концу лета? — Эдди цокает языком. — Нет-нет. Они будут медленнее, и я выиграю спор.              — Ага, в твоих снах.              — В моих снах деньги шепчут мне Ээээдди… Эээдди, ты такооой ууумный, и ты поведееешь Криса в Диснейлееенд когда выыыиграешь.              — Боже, ты невыносим, — Бак невольно смеётся и слегка отстраняется, его руки соскальзывают на бицепсы Эдди.              Те самые, на которые он пялился ранее. Господи.              Эдди ухмыляется ему, глядя сверху вниз:              — Зато я заставил тебя смеяться.              — Над тупостью твоих шуток? Конечно.              — Я выиграю спор, — настаивает Эдди. — И отвезу Криса в Диснейленд, а ты поедешь с нами, и вы двое попробуете это мерзкое голубое молоко в Крае галактики , — Эдди сжимает его плечи, и Бак слышит невысказанное: Потому что мы хотим, чтобы ты был там. Потому что мы рады, что ты существуешь.              Бак понимает, что это странно — они никогда раньше и не прикасались друг к другу так, но… все его предыдущие партнёры были такими маленькими — он мог положить подбородок на макушку Тейлор, даже когда она была на каблуках — а Эдди такой... большой. Бак, возможно, впервые чувствует, что обнимают его. Так приятно…              Поэтому он наклоняется вперёд, обхватывая талию Эдди, и прижимается лицом к его груди.              — Я тоже чертовски рад, что ты существуешь. И что существуешь ты прямо здесь. Со мной. В эти блядские выходные.              — И я не хотел бы быть где-то ещё, — и когда такое говорит Эдди Диас… Бак ему верит.       

***

             Эдди — ветеран войны в Афганистане.              Эдди — высококвалифицированный медик.              Эдди слушает с Баком подкасты о настоящих преступлениях по дороге на работу.              Смысл в том, что Эдди, теоретически, мог бы убить Бакли так, чтобы ему это сошло с рук.              Этой заманчивой идеей он наслаждается в тёмном, уродливом уголке своего сердца, пока Бак принимает душ. Ночь, когда Бак плакал у него на крыльце, до сих пор выжжена в его памяти, как и каждая мелочь, которую Бак когда-либо рассказывал о том, как с ним поступали родители.              Конечно Мэдди собрала свою версию детской шкатулки для Бака. Эдди понимает, он тоже в каком-то смысле заменил своим сёстрам отца, но это совсем не то же самое. Мэдди была матерью Бака во всех действительно важных смыслах, и Эдди так ей за это благодарен, за всё, что она сделала. Она была первым человеком, который дал Баку почувствовать себя любимым. Она была той, кто заложил фундамент того удивительного мужчины, в которого Эдди влюбился.              Но как бы она ни старалась, Мэдди не может защитить Бака от всего.              Да кем нужно быть, чтобы сделать подобное? Считай стереть комнату своего сына, оставив не тронутой комнату дочери? Ещё и сделать, помимо этого, специальную комнату для Джи? Как будто они вскрыли Бака и засыпали рану солью.              Бак не должен быть здесь. Он вообще не должен был сюда приезжать. Как только Чим и Мэдди вытащат головы из задниц и снова будут вместе, Эдди скажет Чимни, что отныне в семейных визитах участвуют только он, Мэдди и Джи-Юн. Бак не поедет. Больше никогда.              Эдди осознаёт, что это останется лишь его фантазией, подпитанной злостью. Не ему указывать Чиму. Да и Бак — взрослый человек, способный сам принимать решения. Но, блять, как же ему хочется.              Именно в такие моменты его больше всего тянет признаться Баку в своих чувствах. Потому что это было бы не об Эдди, не для него. Любой страх или паника сгорают, и всё, чего он хочет — это чтобы Бак знал, чувствовал, как сильно его любят. Чтобы понял, насколько глубоко он пророс в сердце Эдди.              Эдди привычно отмахивается от этого желания.              Бак так это не воспримет. Он расстроится, растеряется, и это только ухудшит ситуацию. Тем более что тогда Бак потеряет возможность на него опереться и постарается держать дистанцию.              Эдди ещё многое предстоит проработать, но он учится принимать свою… ценность, и он осознаёт, что Бак от него зависит. Он знает, что с ним Бак чувствует себя в безопасности. Когда его родители приехали в город, Бак прибежал именно к нему, к Эдди. Он плакал и разваливался именно на его крыльце, под его руками. Такое доверие — драгоценный дар, и Эдди не может его предать.              В худшие дни его жизни Бак был рядом. И Эдди рад, что может отплатить ему тем же.              Бак заходит в комнату, тут же закрывая за собой дверь. Эдди не уверен, потому ли это, что он торопится оказаться в уединении, или Бак просто не хочет, чтобы Мэдди случайно увидела эту комнату изнутри. Наверное, и то и другое.              — Душ свободен, — Бак выглядит немного лучше. Сразу и не скажешь, что он недавно плакал.              Эдди хлопает Бака по плечу и берёт свои вещи. Он моется быстро — армейская привычка, которую он учится перебарывать, но вне службы в игру вступают ещё и счета за воду.              Когда он возвращается в комнату, его не удивляет Бак, сидящий на краю кровати. Чего он не ожидает, так это того, что он будет сидеть там без рубашки и даже не застегнув джинсы.              — Штаны, рубашка, обувь, — говорит Эдди. — На случай, если ты забыл порядок.              Бак фыркает от смеха:              — Не дашь расслабиться ни на минуту, да?              — А кто постоянно критиковал мою готовку?              — Это было за дело.              — А ты всё ещё сидишь без рубашки, так что это тоже за дело, — как будто пялиться на голый торс Бака – наказание, а не то, чем бы Эдди с удовольствием занимался весь день. Каждый день.              Ох уж эти смущающие вещи, которые он хочет сделать с Баком. Например, укусить его за сосок.              Бак закатывает глаза, но, наконец, тянется за рубашкой. Эдди тоже отворачивается, чтобы переодеться. Обычно было бы неловко переодеваться в тесном помещении с кем-то ещё, но даже вопреки неуместным романтическим чувствам, которые он таскает в груди, как негабаритный багаж, он привык одеваться и раздеваться рядом с Баком на станции. Они постоянно это делают.              Эдди заканчивает одеваться — те самые тёмные джинсы, которыми он обычно заменяет более официальные брюки, и бордовая хенли — и поправляет причёску, когда позади раздаётся сдавленный звук.              — Бак? — он поворачивается, но Бак отводит взгляд в сторону, слегка покраснев.              Господи, какой ты красивый в этой оранжевой рубашке.              — Всё в порядке?              — Да, — Бак прочищает горло и снова смотрит на него. — Я просто… ты здесь, понимаешь?              — Да, я здесь.              Бак улыбается и опускает голову. И это та самая его улыбка, почти застенчивая, ради которой Эдди готов совершить много глупостей. Эта улыбка как запах свежеиспечённого печенья или тёплый плед холодной ночью.              — Просто… я не воспринимаю тебя как должное.              — Я знаю.              — Но ещё до того, как спросить, я знал, что ты согласишься. Понимаешь?              Понимает. Это называется «доверие».              — Ты знаешь, что всегда можешь на меня рассчитывать. Я прикрою твою спину, помнишь?              — Помню. А я всегда прикрою твою.              Эдди фыркает и обувается.              — Да. Ты поддерживал меня весь этот год. Это меньшее, что я могу сделать в ответ, — прозвучало неправильно. — То есть, нет, я не делаю это потому, что чувствую себя обязанным или что-то вроде того. Я этого хочу. Сам. Просто хотел, чтобы ты знал, что я всё помню. И благодарен за это.              Бак ухмыляется:              — Как будто мы лучшие друзья.              Лучшие друзья. Да.              — Нет, звучит безумно.              Эдди рад быть лучшим другом Бака. Он обожает их дружбу. Любовь Бака, независимо от того, какую форму она принимает — дар. Просто это похоже на… укол. Напоминание: ты никогда не сможешь иметь всего того, чего хочешь.              Он провёл бо́льшую часть своей жизни, мечтая о том, чего не мог получить, или имея то, с чем не знал, что делать. Я к этому привыкну, повторяет он себе. Привыкнет к цунами, сметающему всё внутри него, к желаниям, бурлящим под рёбрами.              Прошёл уже год с его прозрения, после стольких лет неосознанной любви, и всё ещё…              Нет. Он привыкнет. Должен. Бак в его жизни в роли друга лучше, чем жизнь совсем без него.              Он протягивает руку:              — Пойдём?              Бак на секунду выглядит озадаченным, но затем его лицо проясняется, и он берёт Эдди за руку с таким видом, словно вот-вот засмеётся, будто им по десять лет, и они готовятся набедокурить.              Эдди сжимает его руку, Бак отвечает тем же, и на секунду всё в мире кажется правильным.