The Best Lie is a Truth (My Best Mask is My Face)

      Чёрт возьми, Эдди потрясающе смотрится в этой рубашке.              Ему вообще идут тёмные оттенки: пурпурный, бордовый, синий, хаки... Но Бак уверен — если Эдди откажется от классического чёрного смокинга в пользу чего-то яркого, то его привлекательность станет уже просто… опасной. Особенно теперь, с этой его новой стрижкой — короткой по бокам и длинной на макушке. В ней есть что-то небрежное, даже диковатое, будто Эдди наконец-то позволил себе расслабиться — вот так, по-своему.              И… эти джинсы всегда так греховно хорошо подчёркивали его задницу?..              Ахуенную задницу. Бак тренируется годами, и у него всё ещё даже близко не…              И тут он осознаёт, что откровенно пялится, издаёт какой-то странный звук и быстро отводит взгляд, чтобы не сделать что-то глупое. Например, не попросить Эдди ещё раз потренироваться в поцелуях.              Чёрт, он и так слишком долго обходился без секса — даже до окончательного разрыва с Тейлор. Им постоянно что-то мешало: сначала график Тейлор, потом Бак почти переехал к Эдди после его срыва, и в итоге они не спали неделями… Но чтобы настолько помешаться? Серьёзно? Ему почти тридцать, он не какой-то озабоченный подросток.              Он может себя контролировать. Может. То, что поцелуй с Эдди что-то закоротил в его мозгу, не значит, что он начнёт думать членом.              Просто…              Они спускаются на первый этаж, рука Эдди в его, их пальцы переплетены, и Бак чувствует себя в безопасности. Такая абсурдная мысль, но…              Он знает, что Эдди прикроет его спину. Будь здесь Тейлор, сделала бы она то же самое? Даже если бы знала всю правду? Бак не уверен. Но он знает, что Эдди это сделает, что он будет рядом. Эдди уже доказал это, удержав Бака, не дав ему разбиться.              Хочется утонуть в этом. Погрузиться в это чувство, вдохнуть его в лёгкие и никогда не отпускать.              Когда они спускаются, остальные уже обуваются.              Эдди улыбается той своей очаровательной улыбкой «Привет, я Эдди, пожалуйста, следите за фонариком. Сколько пальцев я показываю?» и говорит:              — Спасибо, что подождали. Мы готовы.              Улыбка — хоть сейчас в рекламу зубной пасты, но… ох, Бак хочет засунуть язык ему в рот.              Мэдди ждёт, пока они сядут в машину и поедут за родителями в ресторан, прежде чем спросить:              — Всё в порядке?              Таким тоном, будто уже знает ответ.              — Да, мы в порядке, — врёт Бак, не сводя глаз с машины отца.              — Эван… — начинает Мэдди, но затем Джи хнычет, и её внимание переключается.              Бак знает, что в какой-то момент им придётся поговорить об этом. Мэдди терпеливая, она может выжидать дни или даже недели, пока не выберет подходящий момент. Просто… не сейчас. Не в машине, не с Джи, требующей внимания, и не пока они все собираются с духом перед ужином.              Если Бак правильно разыграет карты, то разговор состоится уже на безопасной территории Лос-Анджелеса.              Эдди бросает на него взгляд, но молчит, просто протягивает руку и постукивает пальцами по бедру Бака.              Они в машине с Мэдди, знающей об их спектакле, и Джи, которой вообще плевать на них. Нет нужды притворяться. Но Эдди всё равно прячет насмешливую ухмылку в уголках губ и продолжает отстукивать какой-то ритм. Бак не будет это комментировать. Не тогда, когда его кровь гудит в ушах.              Каким-то образом Эдди всегда знает, что сделать, чтобы ему стало лучше. Это как особый язык, на котором говорят только они. Что-то внутри Бака подсказывает ему задуматься, покрутить эту мысль с разных сторон, рассмотреть поближе, как найденную на пляже ракушку, но потом его отец поворачивает, и он снова концентрируется на дороге.              Ресторан именно такой, как Бак боялся — абсолютно им не по карману. Ну, технически, они с Мэдди могут себе такое позволить — спасибо трастовым фондам — но Бак предпочитает тратить свой на Криса и аренду. Он использует его с умом. Ему не нравится… выпендриваться. Однако это место определённо не по карману Эдди, и Баку ненавистна мысль, что ему будет от этого некомфортно.              Не то чтобы им придётся платить, его отец настоял на том, что он сам закроет счёт. Но это как получить дорогой подарок, которого ты не хотел и о котором не просил — заставляет тебя почувствовать себя в долгу.              Бак не хочет, чтобы Эдди так себя чувствовал.              Их усаживают за столик в центре ресторана, и Бак внезапно вспоминает сцену из «Дряни» . Надеюсь, наш вечер не закончится сломанным носом.              Хотя Эдди бы ахуеть как горячо смотрелся в костюме священника…              — Так мило, что ты смог присоединиться к Эвану, — говорит мама, обращаясь к Эдди. — Я удивлена, что Ховард не сделал того же.              О Боже.              — Чи… Ховард уже брал отпуск, — указывает Бак. — Заботился о дочери и пытался найти Мэдди. Он потратил на это все отпускные.              Кажется, его тон оказался резче, чем он планировал — Мэдди отдавливает ему ногу под столом.              — Бак всегда был рядом, когда был мне нужен, — отвечает Эдди всё тем же тоном «для трудных пациентов». Бак моргает. Эдди продолжает использовать его прозвище, хотя определённо знает, как родители его ненавидят. — Я был рад сделать то же самое. Он, по сути, помогает растить моего ребёнка. Кстати, он рассказывал о том, как помог мне сделать Крису доступный скейтборд?              У Бака почти отвисает челюсть, а Эдди действительно начинает рассказывать эту историю. Помогает растить моего ребёнка…              Какого чёрта?              У него нет возможности загнать Эдди в угол до смены блюд, когда тот встаёт, чтобы пойти в туалет.              Бак следует за ним, жалея, что там нет отдельных комнат, чтобы запереть дверь.              Эдди поднимает бровь:              — Ты думал, я потеряюсь?              — Что ты творишь?! — слова выходят жёстче, чем он хотел.              — Пошёл в туалет, как и планировал.              — Ты понимаешь, о чём я.              — Я показал твоим родителям, что, если они тебя не ценят, это не значит, что этого не делают другие, — Эдди подходит к раковине, чтобы помыть руки.              — Ты сказал, что я помогаю растить Кристофера.              Эдди смотрит на него через зеркало. У Бака ощущение, что он вытянул весь воздух из его лёгких одним взглядом:              — И? Ты думаешь, я соврал, чтобы досадить твоим родителям?              — Последние полчаса моя мама выглядит так, будто проглотила лимон, и мы оба знаем, что у тебя по венам вместо крови течёт пассивная агрессия, так что…              Эдди вытирает руки.              — Бак. Я не врал. Во-первых — зачем, если правда их достаточно выводит?              Он поворачивается и опирается руками о раковину.              — Как думаешь, почему я сделал тебя опекуном Криса? Ты — первый, кому я звоню, когда что-то происходит. Ты — его второй экстренный контакт в школе. Все его врачи тебя знают. Ты был в его жизни…              Эдди замолкает, его лицо кривится, как когда ему больно о чём-то думать, но он отмахивается от этого чувства. Бак делает шаг вперёд, но Эдди поднимает руку — как во время физиотерапии, когда он не хотел, чтобы Бак ему помогал. Когда он хотел справиться самостоятельно.              — Это не… она умерла, — голос Эдди напряжённый и тихий. — Но перед этим… она ушла. На три года, молча. Никто не заменит её для Криса, и я не хочу, чтобы кто-то пытался. Я… мы с Фрэнком о ней говорили. О моих чувствах. И их… очень много.              Эдди фыркает, растягивая губы в раздражённой улыбке — дежурной маске, которую он надевает, когда иных социально приемлемых реакций не остаётся:              — Я это к чему. Я не знаю, чем бы всё кончилось, если бы она не… Она бы ушла снова? С учётом того, что она говорила… боюсь, она бы могла. Но я стараюсь об этом не думать, потому что…              — «А что, если» тебя убьёт, — говорит Бак, потому что знает, какого это. Он много раз слышал это от доктора Коупленд на терапии.              — Ты был в его жизни дольше, чем его мать, — тихо говорит Эдди. — Вот что я пытаюсь сказать. И не как Пеппа или Карла, или ещё кто-то. Не то чтобы… конечно я рад, что они есть, и я люблю их, ты знаешь, но…              — Я понимаю, — прерывает его Бак, прежде чем Эдди воспламенится, пытаясь подобрать слова.              Он никогда не думал об этом так. Не всерьёз.              — Но… это ведь просто запасной план, страховка. Ты же знаешь. Просто… просто на случай, если с тобой что-то случится.              Эдди смотрит на него, как на идиота. Возможно, за дело.              — Эван.              Его имя всегда звучит по-особенному, когда его произносит Эдди. В такие моменты оно ему даже нравится.              — Я это сделал, потому что ты уже семья. Я просто хотел, чтобы это было прописано на бумаге. На случай если я не смогу говорить за себя. Если… если мои родители попытаются что-то сделать.              Бак до сих пор помнит тот визит в Эль-Пасо, когда они ездили помогать с лесными пожарами. Им было не по пути, совсем, но он знал, что Эдди не может отказаться точно так же, как сам Бак не мог не приехать сюда. В ту ночь Эдди рассказал ему правду — о том, что хотели сделать его родители.              Как они пытались забрать Кристофера.              Он рад, что Эдди старается наладить отношения с отцом (Бак до сих пор не в курсе, как обстоят дела с матерью, и не знает, как спросить, но Эдди сам расскажет, когда будет готов). И он будет его поддерживать, потому что этого хочет сам Эдди. Но Бак? Он бы скорее спрыгнул с крыши, чем доверился этим людям. Целее будет.              — Вот почему я это сделал, — Эдди смотрит прямо на него. — Не для того, чтобы… Тут нет никаких условий.              Бак отводит взгляд, его глаза горят, и грудь тоже горит, будто пушистое существо внутри подожгли. Но это не больно.              Он прочищает горло:              — Рад это слышать.              — Так что да, — Эдди отталкивается от раковины. — Если я хочу ткнуть этим в твоих родителей, когда они намекают на твою незрелость — я это сделаю. Никто не может безнаказанно говорить гадости про моего лучшего друга. Уж точно не в мою смену.              Лучшего друга. Впервые от этих слов Бак чувствует… разочарование?              Хм.              — Ты просто мстишь мне за тот пассивно-агрессивный спор с твоей матерью, да? О соке?              — Господи, — Эдди хватает его за локоть и выталкивает за дверь. — Заткнись.       

***

             Обычно Бак не глупый, уж Эдди-то знает.              На самом деле Бак невероятно умный. Просто если мозг большинства людей — подробная карта города, то у Бака это доска с красными нитками из «В Филадельфии всегда солнечно».              Так что он рад — так рад — что Бак достаточно отвлечён родителями, чтобы не уловить… ну.              Была причина, по которой Эдди не вдавался в подробности, когда впервые рассказал Баку о завещании.              Тогда он ещё не осознавал. Когда на следующий день после того, как его практически похоронило под сорока футами земли, пошёл к своему адвокату и изменил завещание. Эдди знал, что это что-то значит, чувство казалось огромным и пугающим, глубже любого колодца, оно могло за секунду утянуть его на дно и потопить.              Но он не дал ему имени. Не задумывался о нём. Просто пришёл и внёс необходимые изменения.              А потом он истекал кровью посреди улицы и понял, что уже утонул. Чувство жило в нём всё время, в лёгких и горле, в венах вместо крови. Просто Эдди не хотел этого признавать.              Объяснить Баку что-то означало рассказать ему… всё, поэтому Эдди придерживался фактов. Да, он трус, но сегодня Эдди не позволит Баку принести себя в жертву из-за того, что он снова решил, будто его жизнь ничего не стоит.              К сожалению, сдержанность Эдди (страх, шепчет его подсознание), дала Баку неправильное представление о том, что это значило.              Теперь Эдди исправился.              И, слава богу, Бак ничего не прочитал между строк.              Если бы Бак что-то понял — он не смог бы скрыть это от Эдди (он на это надеется). Бак всегда был для него открытой книгой. Есть что-то болезненно-утешающее в том, что, если их дружба разрушится из-за его безответных чувств, это хотя бы не подкрадётся незаметно.              Они возвращаются за стол, и Эдди оправдывает себя тем, что они сидят перед родителями Бака, когда протягивает руку и мягко сжимает его колено.              Бак опускает голову и улыбается, его ресницы трепещут, и Эдди знает, что это искренняя реакция, а не кокетство. Эдди чувствует, что может потерять сознание прямо на этом стуле.              Кажется невозможным, что Бак не понимает, насколько сильно эти улыбки, эти маленькие жесты бьют по Эдди.              Разговор между Мэдди и её родителями звучит немного натянуто, но вежливо, и её улыбка не кажется слишком напряжённой. Хоть это радует. Бак сосредотачивается на еде, а Эдди — на заполнении пауз в разговоре.              Как хорошо, что на их работе редко бывают скучные дни. У него в запасе куча историй. К тому же он теперь знает ребят из диспетчерской и тонкости их работы, так что может спокойно поддержать рассказы Мэдди о новом парне Джоша и кулинарных советах Линды.              — Эдди прославился в твиттере, — говорит Бак. — На несколько месяцев. У него даже свой тэг был.              Эдди не уверен, благодарить ли Бака за то, что он присоединился к разговору, или смущаться из-за того, что он ему припомнил.              — О да, многие жаловались, когда он перестал вести твиттер, — добавляет Мэдди с заговорщической ухмылкой, пугающе похожей на Бака.              Эдди указывает на неё вилкой:              — Две секунды назад ты была моим любимым ребёнком Бакли. Теперь ты ходишь по тонкому льду.              — Так и знал, что от меня тебе нужно только тело! — говорит Бак, театрально прикладывая руку к сердцу. — И пароль от Hulu.              В этом-то и проблема, серьёзно. Любить Бака — легко. Эдди не знал, что такое возможно.              Любовь к Шеннон была головокружительным вихрем, американскими горками, с которых он отказывался слезать, а потом: беременность, армия, ссоры... Это была борьба — друг с другом, с самими собой, за сохранение отношений. Любить Шеннон, быть с ней — ощущалось работой.              А вот это, между ним и Баком? Да это самое лёгкое, что Эдди когда-либо делал. Конечно, здесь тоже приходилось прилагать усилия, как и с любыми отношениями, но это никогда не ощущалось работой.              — Разве это не легко? — хочет закричать Эдди. — Видишь, как хорошо нам было бы вместе?              Конечно нет. Неважно, насколько они подходят друг другу. Чтобы из отношений вышло что-то хорошее, оба человека должны их хотеть.              Они заказывают десерты, и Эдди мысленно выдыхает. Всё почти закончилось.              А затем Маргарет говорит:              — Просто удивительно, как хорошо ты с ней справляешься, Мэдди.              Эдди до сих пор не может до конца осознать, что Мэдди — её полное имя, по паспорту (похоже, Бакли поняли, что все всё равно будут называть её Мэдди, и заранее прописали это в документах, чтобы так странно самоутвердиться), но об этом он подумает позже.              — И что это значит? — спрашивает Бак, крепче сжимая стакан с водой.              — Мы все знаем, как тяжело было Мэдди, — говорит Филлип. — Мы просто рады, что ей удалось сблизиться с Джи-Юн.              Скорее всего, это была попытка сгладить ситуацию, но, если судить по вспыхнувшим глазам Бака, она не сработала. Эдди смотрит на Мэдди.              Забавно, раньше он никогда не думал о том, что мог бы её понять. У него никогда не было абьюзивного партнёра. Он никогда не боялся за свою жизнь. Ну… э… вне зон боевых действий. Он был совсем на неё не похож. Мэдди практически вырастила Бака, имея настолько эмоционально отстранённых родителей, что их с тем же успехом могло не быть в принципе.              Родители Эдди его душили. Полная противоположность поведению Бакли. Он пытался заменить отца, быть «главой семьи», пока тот был в отъезде, все от него этого ожидали. Это давило (и иногда давит до сих пор) по-своему. Но его боль не такая, как у Мэдди.              Но теперь… после того, как Мэдди сбежала, после того как она вернулась домой, чтобы быть матерью, Эдди думает…              Может быть, у их боли всё же общие оттенки.              Эдди быстро кладёт руку на запястье Бака, но не сжимает его, а стучит подушечками пальцев по месту, где он мог бы замерить пульс. Эдди знает, что Бак понимает азбуку Морзе, ведь именно Бак научил ей Криса, и потом они все вместе пересылали сообщения через стол, смеясь и стуча вилками по дереву.              Ж-Д-И              С-Т-О-П              Д-Ы-Ш-И              На секунду он думает, что Бак не послушается. Бросится вперёд и сделает прямо противоположное тому, чего хочет Мэдди. Или нет. Может, это Эдди ошибается. Может, Мэдди хочет, чтобы Бак защитил её честь перед всеми. Но Эдди держит эмоции при себе, и, если бы он был Мэдди, последнее, чего бы он хотел — это чтобы весь ресторан слышал, как его защищают. Потому что последнее, чего бы он хотел — это чтобы люди поняли, что ему причинили боль.              Он делает ставку на их с Мэдди схожесть, общие оттенки боли.              Бак замирает, и Эдди замечает, как взгляды Филлипа и Мэдди скользят по его руке, лежащей на запястье Бака.              Он старается не чувствовать себя уязвимым из-за этого.              Не получается.              Затем Бак делает вдох и резким движением сбрасывает его руку. Но прежде, чем Эдди успевает отстраниться, Бак её перехватывает и крепко-крепко сжимает его пальцы.              — Это же прекрасно, да? — говорит Эдди. Кровообращение в его руке почти останавливается, но ему всё равно. — Помню, как я впервые встретил Мэдди. Бак тогда попросил помочь перевезти её вещи в новую квартиру. Она как будто освещала собой всю комнату. Я сразу подумал, что она станет прекрасной мамой.              Это не совсем правда, потому что Эдди тогда вообще об этом не задумывался. Но ему пришлось иметь дело с постоянно паникующим Чимом, когда все они жили в лофте Бака во время пандемии, а Мэдди осталась одна (пока Чимни не уговорил Альберта переехать к ней во время третьего триместра). И тогда он не раз ловил себя на мысли, что, если кто и создан стать хорошими родителями, так это Чимни Хан и Мэдди Бакли.              Медленно, будто разжимая тиски, Бак ослабляет хватку. Эдди не станет врать: приятно, что его пальцам больше не грозят переломы, но он уже начинает скучать по этому чувству. Ему нравится быть спасательным кругом для Бака.              Не то чтобы ему хотелось, чтобы Бак нуждался в спасении. Просто в такие моменты он знает, что помогает Баку, делает для него что-то хорошее, а это всё, чего Эдди когда-либо хотел. Бак так много для него делает, он просто хочет ответить ему тем же. Хочет сделать всё правильно, даже если это «всё» ограничится дружбой.              Приносят десерты, и им каким-то образом удаётся съесть их без новых происшествий. Они обсуждают планы на завтра, Маргарет и Филлип упоминают гостей, которых Мэдди и Бак знают (или должны знать — Эдди подозревает, что Бак понятия не имеет, о ком они говорят). Эдди едва сдерживает облегчённый выдох, когда счёт оплачен и все они встают, чтобы уйти.              Он пропускает Филлипа и Маргарет вперёд, тянется в карман за кошельком, но тут замечает зелёную бумажку в руке Бака и понимает, что этот мерзавец его опередил.              Бак усмехается так, словно точно знает, о чём подумал Эдди.              — Я докидываю чаевые с шестнадцати, — шепчет он, прижимаясь к спине Эдди, почти касаясь губами его уха.              — И почему меня это не удивляет? — фыркает Эдди.              Конечно же, Бак заметил скупость своих родителей. Конечно же, он тихо и не привлекая к себе внимания это исправил. Эдди уверен: если вскрыть грудь Бака, можно увидеть, как его сердце сверкает. Такой уж он человек.              Эдди отдал бы всё за право оберегать это сердце.              — Я должен был догадаться, что ты заметишь, — продолжает Бак, на мгновение сжав бок Эдди, прежде чем поравняться с ним. — Ты здесь по моей просьбе, Диас. Так что ты ни за что не будешь платить, ясно?              — Вот чисто из-за этого, — Эдди шлёпает поверх денег Бака ещё двадцатку, бросая вызов.              Бак сдерживает смех:              — Мудак.              — Я только что оставил чаевые нашей прекрасной официантке, а ты называешь меня мудаком? Тебе нужно пересмотреть приоритеты.              — Мы чем-то меряемся, Диас?              — Кажется, это моя фраза, Бакару. И напоминаю — мы встречаемся, так что мериться мы…              — Голубки! — кричит Мэдди от дверей, так громко, что, кажется, услышал весь ресторан. Лицо Бака заливается румянцем. — Мне нужно уложить ребёнка!              Эдди готовится провалиться под землю, но Бак хватает его за руку и утаскивает от стола. Уши Эдди наверняка пылают, но это, по крайней мере, заставит людей подумать, что их застали за флиртом, а не… Ну ладно, может, он и правда флиртовал, но не специально.              Ведь всё это не по-настоящему.              Они выходят на парковку, где Мэдди уже усаживает Джи в автокресло. Эдди думал, что Бак отпустит его руку, но вместо этого он только сжимает её сильнее:              — Знаешь, мы как будто поменялись ролями… Спасибо. За то, что был крут под давлением.              — Это не совсем то же самое, что вытащить гранату из ноги человека, — Бак не специально кокетничает, он просто… Бак. И он не виноват, что Эдди хочет засунуть руку ему в штаны.              — Думаю, я бы предпочёл гранату, — смущённо признаётся Бак, свободной рукой доставая ключи от машины.              Эдди ловит себя на мысли: в Лос-Анджелесе он не сможет так просто взять Бака за руку — и от этого ему становится пусто.              — Я прикрою твою спину. Что бы ни случилось.              Бак улыбается:              — А я твою.