The Best Lie is a Truth (My Best Mask is My Face)

      Эдди рассчитывал (надеялся — ехидно поправляет его внутренний голос), что Бак уже спит.              Но вселенная его ненавидит, поэтому Бак достаточно бодр, чтобы прижаться к нему.              Господибоже.              Эдди слишком хорошо помнит их совместные ночи во время карантина. Тогда он активно играл в «Ударь крота» со своими чувствами и старался игнорировать… игнорировать. То, как хорошо он высыпался, как комфортно и безопасно себя чувствовал, то, как жарко ему становилось, когда он просыпался по утрам с ощущением полутвёрдого члена Бака на своём бедре.              Если он просыпался первым, то либо аккуратно поднимался с кровати, либо отодвигался — это просто естественная реакция тела, не направленная на него конкретно, и он уж точно не хотел, чтобы Бак почувствовал себя неловко.              Реакция же его собственного предательского тела… её он яростно игнорировал.              Но сейчас… сейчас Эдди точно знает, что чувствует, а Бак наваливается на него, тёплый и тяжёлый, заземляющий. Бак прижимается к нему, тычется носом, как довольный кот, бормочет, что Эдди лучший.              Но Эдди всё равно обнимает Бака и запускает пальцы ему в волосы. Они никогда об этом не говорили. Ни о том, как Бак гладил Эдди по голове, пока тот плакал из-за Кристофера, ни о том, как Эдди делал для него то же самое, если они теряли пациента.              Сейчас он делает это снова, молча, утешая и утешаясь.              Иногда он хочет возненавидеть свою любовь. Заточить это чувство, живущее в груди, измять, превратить в обиду, чтобы использовать его как оружие против себя самого и наконец… перестать.              Но он не может. Просто не может ненавидеть то, что любит Бака. Иногда ему вообще кажется, будто любовь к Баку — единственное, что он сделал правильно с самого начала, единственное, что умудрился не испортить по пути.              Когда он впервые рассказал о своих чувствах Фрэнку, то добавил:              — … и я знаю, что это эгоистично.              Фрэнк спросил, почему он так думает, и Эдди ответил: Бак так много для него делает. Всегда рядом, всегда поддерживает. Бак бросил всё ради Эдди, когда его подстрелили, и сделал это снова, когда у него случился нервный срыв. Проводил с Кристофером почти столько же времени, сколько сам Эдди. Без всяких жалоб сидел с Крисом, пока Эдди встречался с Аной.              У Эдди даже хватило наглости ревновать, когда Бак сблизился с Тейлор, хотя тогда он даже не понимал почему. Эдди выбрал Ану только из-за того, что считал себя обязанным это сделать, ради Криса, он не любил её. Он не бросал Бака, будучи с Аной. Но Бак бросал его, выбирая Тейлор.              Конечно, Бак об этом понятия не имел, да и сам Эдди тогда едва ли что-то осознавал, поэтому просто бесился и огрызался.              После всего словесного потока, где Эдди подробно изложил все причины, по которым с его стороны было неправильно хотеть Бака, Фрэнк задал всего один вопрос: любил бы он Бака, если бы тот ничего из этого не сделал?              — Представьте, что в вас не стреляли. Представьте, что у вас не было срыва, что вы начали терапию намного раньше. Представьте, что вы никогда не встречались с Аной, или что Шеннон жива, и вы просто в разводе. Вы бы всё равно любили Бака?              Эдди задумался. Даже без поддержки Бака после смерти Шеннон или всех их опасных приключений…              — Конечно, — ответил он.              — Потому что вы любите Бака за то, кто он, — заметил Фрэнк, — а не только за то, что он для вас делает.              Эдди учится верить — в то, что он хороший человек, хороший отец, хороший друг — что он не эгоист, не сломанный — и в такие моменты у него действительно получается.              Ему не нужно, чтобы Бак для него что-то делал. Просто Бак рядом с ним, здесь, довольный — уже заставляет сердце Эдди выпрыгивать из груди. Он думает — почти уверен — что от его присутствия Бак становится счастливее. Что он чувствует себя с ним в безопасности.              Это стоит той адской смеси агонии и экстаза, которую он испытывает, имея Бака так, так близко, и при этом зная, что он никогда не получит его по-настоящему.       

***

             Бак просыпается от резкого стука в дверь.              Всё его тело мгновенно напрягается — этот стук он бы узнал где угодно.              — Да? — тихо спрашивает он.              Его тёплая «подушка» шевелится и ворчит.              — Просто проверяю, проснулись ли вы, — говорит мама. — Вам нужно выйти из дома к девяти.              Точно. Сегодня вечером вечеринка, а значит, скоро придут уборщики, за ними организатор с командой декораторов, и наконец кейтеринг. Бака и Эдди впустят в дом только за два часа до начала, чтобы они могли «привести себя в порядок».              — Всё в порядке, мы уже встаём, — отвечает Бак и задерживает дыхание, вслушиваясь в её удаляющиеся шаги.              А потом перекатывается на бок и зарывается лицом в изгиб шеи Эдди. Он чувствует себя капризным подростком, ведо́мым гормонами и иррациональностью.              По его спине легонько скользят пальцы, и желание поцеловать Эдди так сильно давит на кости, что он приподнимается и…              Стопстопстоп, нет. Это Эдди. Эдди — его лучший друг. Эдди, который в него не влюблён.              Бак отскакивает и валится с кровати, переоценив её размеры. Кинг сайз его разбаловал.              — Господи! — вскрикивает Эдди, внезапно лишившись и одеяла, и Бака. — Бак, какого хрена?              — Прости-прости, — он спешно придумывает ложь. — Я… я был ещё сонный и подумал, что твоя рука — это паук.              Рот Эдди на мгновение приоткрывается, а затем он разражается смехом, в уголках его глаз появляются морщинки:              — О боже.              Бак поднимается на ноги, но его достоинство остаётся валяться на полу.              — Мама сказала, что нам нужно вставать и валить.              Лицо Эдди напрягается так, как когда он старается не закатить глаза.              — Ладно. Хочешь пойти куда-нибудь позавтракать?              — Можно в круглосуточную забегаловку, в которую я раньше ходил, — вспоминает Бак. — В основном в два часа ночи, когда возвращался домой с тусовок.              Эдди фыркает, но улыбается:              — Тогда вперёд. Хочу посмотреть на твои места былой славы.              Бак швыряет в него одеяло, но от мысли, что он покажет Эдди свой родной город, день перестаёт казаться таким мрачным.              Не то чтобы у него здесь было много приятных воспоминаний. Но это место — часть его, нравится ему это или нет, и он хочет показать его Эдди. Показать ему всего себя.              Часть его сознания шепчет: если это сделать, Эдди увидит его уродливые куски и уйдёт. Я скрываю свои истинные чувства, — признался он доктору Коупленд… почти два года назад. Он так долго этим занимался, и во многом, безусловно, из-за страха, что эти его части — испуганные, злые, болезненные — не примут.              Но он знает, что делать так — нездорово, и пытается исправиться. Хотя бы с самыми близкими людьми, а Эдди определённо один из них. И был им ещё задолго до того, как Бак разобрался в своих чувствах.              Просто он оказался гораздо важнее, чем Бак осознавал.              Они одеваются, и Бак по старой привычке кое-как заправляет кровать. Возвращение в родительский дом заставляет его снова чувствовать себя ребёнком, и он это ненавидит.              — Хочешь позвать Мэдди? — спрашивает Эдди, натягивая хенли.              Бак сглатывает. Эдди набрал массу после возвращения на службу, и то, как ткань обтягивает его руки…              Это просто возмутительно. Чёрт, да он видел порно, которое выглядело приличнее.              — Мама и папа хотят как можно больше времени провести с Джи-Юн, а я не думаю, что Мэдди оставит их наедине, — они с Мэдди знают, что их родители будут с Джи пылинки сдувать и не сделают ей ничего плохого, но всё же. Никто из них им не доверяет.              Что довольно грустно, если задуматься.              Они спешат вниз и уже добираются до последней ступеньки, когда Бак чувствует, как рука Эдди скользит в его. Он чуть ли не подпрыгивает, кожа вспыхивает, и Бак почти инстинктивно отдёргивает руку, но потом он вспоминает: это часть их прикрытия.              Блять. Это была худшая идея из всех, что когда-либо приходили ему в голову. Неужели он не мог осознать свою любовь к лучшему другу до того, как открыл свой тупой рот и сказал, что они встречаются? Ну или ещё лучше на следующей недельке, когда они бы уже были дома?..              Он делает глубокий вдох и переплетает их пальцы. Судя по взгляду Эдди — быстрому, но сочувственному — он заметил вспышку Бака, но списал её на его родителей.              Внизу мама уже суетится, папа читает газету, а Мэдди кормит Джи. Бак машет рукой:              — Мы уходим.              — Да? — папа смотрит на них поверх газеты так, будто Бак снова пытается улизнуть на вечеринку. — Куда?              Эдди обнимает Бака за талию и улыбается. Какой же он ахуительно красивый, когда улыбается — у Бака колени ватные, пульс в висках заходится, и блядский боже, да какого хуя он раньше не понял, что это значит?!              — Бак покажет мне местные достопримечательности, — говорит Эдди. — Погуляем, может, сходим на фабрику Hershey . Не волнуйтесь за нас.              Его рот пересох, поэтому Бак кивает и разворачивается, а Эдди засовывает руку ему в задний карман, сжимая ягодицу. За их спинами Мэдди издаёт что-то среднее между кашлем и хрипом.              Бак знает, что это сделано для его матери — краем глаза он видит её недовольное лицо — и, может, отца, но предобморочное состояние немного мешает ему насладиться победой.              Им удаётся выскользнуть за дверь, и Бак облегчённо стонет.              — Итак. Еда, шоколадная фабрика, перекус, парк, в котором я лазал по деревьям, и возвращение в пыточную?              Эдди ухмыляется ему через коробку передач:              — Отличный план.       

***

             Закусочная выглядит точно так же, как помнит Бак, что одновременно и радует, и угнетает. Сейчас субботнее утро, поэтому народу много, но своим двойным обаянием они выторговывают себе кабинку. Как только они садятся, нога Эдди прижимается к его от лодыжки до колена. Бак почти отодвигается — здесь нет его родителей, незачем притворяться — но потом до него доходит, что они всегда так делают.              Ходят куда-нибудь поесть, обычно с Крисом, и прижимаются ногами. Молчаливое напоминание: я здесь. После всего дерьма, через которое они вместе прошли, кому-то из них обычно нужно заземление.              И Баку это нравится. Он всегда был тактильным и радовался, что с самого начала их дружбы Эдди не возражал. Причём без всяких оговорок или «no homo», даже во время карантина.              Но теперь, теперь это стало проблемой, потому что Баку хочется, чтобы эти прикосновения значили что-то другое. Оглядываясь назад, они касались друг друга гораздо чаще, чем кого-либо ещё, и гораздо чаще, чем это обычно принято у друзей (А сколько раз Бак почти спотыкался, потому что они ходили, соприкасаясь плечами? Да он уже даже не считает).              Чёрт, он всё это время переходил границы, потому что часть его знала? Было ли это странным для Эдди?              Ему нужен кофе.              Бак стучит лбом об стол и слышит, как Эдди смеётся:              — Не унывай, Бак, твои шансы пережить это всё ещё в районе семидесяти пяти процентов.              — Очень смешно.              Пальцы Эдди отстукивают ритм по тыльной стороне ладони Бака.              — Я серьёзно, Бак. Ты хорошо справляешься.              Приближаются шаги.              — Я бы пожелала вам доброго утра, но, кажется, кто-то слишком хорошо провёл ночь, — говорит официантка.              Бак начинает поднимать голову, но Эдди уже отвечает, посмеиваясь:              — Что-то в этом роде. Можно два кофе? Один с молоком и тремя кубиками сахара, а второй только с сахаром, два кубика.              — Конечно, милый, — заламинированное меню шлёпается о стол. — Дам вам минутку.              — Спасибо, — рука Эдди скользит по спине Бака. — Давай, поднимайся, или я закажу за тебя. Ты же хочешь омлет со шпинатом, да?              Бак поднимается и выхватывает меню:              — Садист.              — Эй, это у тебя отвратительный вкус на напитки…              Приносят кофе, и он именно такой, как любит Бак, потому что его заказал Эдди, и ох, как же безнадёжно он влюблён.              Бак просто не может перестать об этом думать, в его голове постоянно крутится: Я люблю его. Вау, я люблю его. Ох, чёрт, я так сильно его люблю.              Как будто мозг навёрстывает упущенное время и период (блаженного) неведения.              Пока они ждут еду, Эдди звонит Крису, жестом приглашая Бака придвинуться, чтобы они оба поместились в кадр. Бак чувствует, как его лицо растягивается в глупой улыбке, как только он видит Кристофера.              — Папа! Бак!              Это чувство… как там говорил Бобби? Быть родителем, это как иметь сердце, гуляющее вне твоего тела. Вот что Бак чувствует каждый раз, когда видит Криса после долгой разлуки. А вместе с этим всегда приходит чувство вины: он не твой ребёнок, ты не его родитель.              Но… Эдди сказал, что завещание просто закрепило на бумаге то, что у них уже есть. Что оно нужно только для защиты Бака и Криса в том случае, если Эдди не сможет говорить.              Может, Бак сможет приглушить чувство вины. Немного.              (Может, если бы он не был влюблён в Эдди — если бы не был таким жадным и не продолжал хотеть большего — то смог бы избавиться от него полностью)              Они болтают с Крисом о последних двух днях, о новых приёмных детях Хэн и Карен, рассказывают ему о том, что пойдут в место, где делают шоколад. Вешают трубку они, только когда им приносят еду, но Бак всё равно хочет остановить время, чтобы иметь возможность слушать Криса вечно.              — Вот, пожалуйста, — официантка расставляет тарелки. Бак собирается пересесть обратно на другую сторону кабинки, но она машет рукой. — О, не пересаживайтесь ради меня. Это был ваш малыш?              — Да, — говорит Эдди прежде, чем Бак сформулировал объяснение.              — О, сколько ему?              — Одиннадцать, — с гордостью отвечает Эдди. — Мы гостим у семьи, но это всего на пару дней, так что мы решили не нарушать его расписание.              — Он только что вернулся из летнего лагеря, — добавляет Бак, потому что его мозг может потерять соединение с сервером, но рот помнит факты о Крисе и всегда хочет ими поделиться.              Эдди сияет так, словно Бак как минимум сальто сделал.              Кстати, Эдди не врёт, говоря «мы». Он спрашивал у Бака, стоит ли брать с собой Криса, и именно Бак сказал — он только вернулся домой, тебе не кажется, что это будет слишком? — и что будет неправильно втягивать в разборки семьи Бакли ещё одного ребёнка. Так что Эдди правда не принял это решение в одиночку.              Но то, как он об этом говорит, звучит словно… словно они… ну, да. И официантка думает…              — Это восхитительно, — она улыбается так, будто они — самое милое, что она видела за день. — Приятного аппетита!              Бак всё равно смущённо пересаживается и тщетно ищет новую тему:              — Я рад, что мы его не взяли. Не… я по нему скучаю, ты знаешь, просто я… рад, что не нужно ему объяснять, почему моя мама так на тебя смотрит.              — Я ей не особо нравлюсь, — посмеивается Эдди, принимаясь за яичницу.              — Я, конечно, знал, что мама с папой игнорируют, эм, мою бисексуальность, но…              — Думаю, не в этом дело, — говорит Эдди с набитым ртом.              — Она тебя не знает, так что это не личное.              Эдди краснеет и проглатывает еду так, будто иначе ей подавится.              — Кхм… — и хватается за кофе.              В голове Бака зарождается подозрение.              — Эдди?              Эдди ставит чашку.              — Да, Бак?              — Моя мама тебя знает?              Эдди морщится:              — Немного.              Это… будет интересно.              — Не хочешь пояснить?              — Не особо.              — Эдди.              Эдди допивает кофе и отодвигает чашку в сторону, будто та его обидела:              — Они приехали на станцию. После той ночи в больнице.              Бак кивает. Да, он это помнит. Не-извинения, которые всё равно зажгли в нём надежду, потому что он идиот, дающий людям слишком много вторых шансов. Который верит, что люди изменятся. Это началось не с Эбби или Тейлор, а с детства.              — Они сидели у нас, и я просто… — Эдди качает головой. — Они думали, что можно просто извиниться, и всё резко станет хорошо? Они думали, что могут просто прийти и… — он замолкает, сжимая челюсть. Эдди не смотрит на Бака, уставившись на посетителей закусочной. — Слушай, я знаю, что это не моё дело. И надеюсь, что не наделал тебе этим проблем. Но кто-то должен был сказать. Кто-то должен был поговорить с ними… так, как они заслуживали. Кто-то, кроме Мэдди, должен был тебя защитить.              Бак осознаёт, что сидит с открытым ртом.              — Что… что, чёрт возьми, ты им сказал?              Эдди пожимает плечами:              — Больше, чем собирался. Больше, чем было уместно.              — Эдди…              — Я сказал, что ты спас моего сына. Я почти… почти сказал про завещание, про то, кто ты для Криса, я был так зол, но… это было не для них. Я не хотел, чтобы они узнали об этом до тебя, — челюсть Эдди напрягается. — Я просто хотел, чтобы они знали, какой ты. Что ты каждый день собой рискуешь. Что ты никогда не задумываешься, а просто берёшь и помогаешь.              Ей нужно было, чтобы ты был в этом вместе с ней. Может, Эбби и сделала ему больно, но Бак всё равно ей благодарен. Если бы не она, Бак, возможно, не смог бы дать Эдди то, что ему было нужно.              Блять, он мысленно сравнивал Эдди с Эбби как минимум год… особенно после срыва. И всё равно не понял, что влюблён в этого человека.              Он что, совсем тупой?!              — Скорее ты просто не понимал, что такое любовь, — голос в его голове подозрительно напоминает Афину.              — Ты был рядом со мной, — продолжает Эдди. — Ты был рядом с моим сыном. Ты самый любящий человек из всех, кого я знаю, Бак, и этому не они тебя научили. Но, думаю, именно они убедили тебя в том, что тебя никогда не будет достаточно.              — Звучишь как доктор Коупленд.              — И кто в этом виноват, мистер «Я Перестал К Ней Ходить»?              Он прав, но Бак всё равно кидает в него кусок картошки. Когда Эдди подстрелили, Бак забросил терапию. Он убеждал себя, что ему некогда, что он нужен Эдди, что у него и так всё в порядке, что у него есть Тейлор…              — Да ладно, Бак, — Эдди невозмутимо закидывает в рот брошенную картошку. — Ты не можешь отрицать, что чувствовал бы себя мудаком, если бы тебе пришлось мне сказать: прости, сегодня я не могу помочь. Не думаю, что у тебя вообще есть границы.              Наверное, его выражение лица говорит само за себя.              — Они тебя этому научили. И я просто подумал, что они должны об этом знать. Чтобы они понимали, что если ты когда-нибудь… если ты… — Эдди качает головой. — Это была бы их вина.              — Эдди.              — Знаю, знаю. Это было тупо. Но мне было всё равно, — он наконец смотрит Баку в глаза, — и до сих пор всё равно.              Круглосуточная закусочная в его родном городе и десять утра субботы — не лучшее время и место для предложения руки и сердца, но Бак всё равно всерьёз об этом задумывается.              Но он довольствуется тем, что берёт Эдди за руку, и переплетает их пальцы. Они же типа встречаются, да и вдруг их увидит кто-то из знакомых родителей?.. Надо продолжать притворяться, так, на всякий случай.              — Эдди.              Это всего лишь его имя, но Бак не может выдавить из себя большего.              К счастью, Эдди всегда его понимал без слов. Он сжимает его пальцы:              — Да.              Они возвращаются к еде, но Бак так и не отпускает руку Эдди.       

***

             Эдди не планировал, что Бак узнает о той маленькой… стычке с Бакли.              Да, вначале он думал, что родители Бака ему нажалуются, расскажут о его «грубом и некультурном» коллеге. Но когда этого не произошло, Эдди просто понадеялся, что это… ну, никогда не всплывёт.              Маргарет и Филлипу, очевидно (по мнению Эдди), было слишком неловко признаваться во всём Баку. А если они молчали, то, что ж, Эдди тоже ничего не сказал. Сначала по тем же загадочным причинам, которые запрещали ему рассказать о завещании или заставляли злиться, когда Бак флиртовал с Тейлор. Потом, после… всего… он молчал, потому что уже слишком много времени прошло, да и такой разговор только приблизил бы его к признанию своих чувств.              Ты ведёшь себя так, будто твоя жизнь ничего не стоит, но ты ошибаешься — самое близкое к признанию, что он мог себе позволить. Отдать Баку своего ребёнка, своё сердце — самое смелое, что он когда-либо совершал из своей любви. И он не уверен, что сможет сделать что-то большее. Иногда его это устраивает. Иногда он не может смотреть на своё отражение.              Но Бак заметил взгляды Маргарет. И хотя Эдди не планировал об этом рассказывать, он также не собирался ему врать. Филлип, кажется, готов забыть старые обиды, или просто слишком устал для открытой вражды, но если Бак окажется в эпицентре холодной войны между матерью и своим лучшим другом/фальшивым парнем, он заслуживает хотя бы узнать её причину.              Эдди не знает, как реагировать на выражение лица Бака или то, как он взял его за руку. Это вызывает в нём глупую, нелепую надежду.              Но благодарность — это не романтическая любовь. Нельзя об этом забывать.              Он доедает свой завтрак одной рукой, ему несложно. Неясно, чувствует ли себя Бак уязвимым или он просто привык к их новому уровню близости, пока они изображали пару, но Эдди его не отпустит. Особенно когда Бак в нём нуждается, а сам Эдди так эгоистично наслаждается всем этим.              Он понимает, что, возможно, перешёл границы в своём разговоре с Бакли. Это могло обернуться против него, Бак мог разозлиться, что Эдди говорил от его имени. Но Бак любит всем сердцем, ярко и открыто, и никто не делал для него того же. И Эдди… как друг или кто-то больший, неважно, он хочет любить Бака столь же громко, как сам Бак любит других. Блять, да Эдди будет об этом с крыш кричать, если Бак захочет.              Когда они заканчивают есть, официантка приносит счёт (и доливает им кофе) с умилённой улыбкой. Она явно считает их парой, и… Эдди её не винит.              На самом деле, эта мысль глупо согревает его изнутри. На секунду он позволяет себе представить — каково это, жить так каждый день. Они часто едят вне дома, как правило с Крисом, но иногда и вдвоём, когда Крис в школе или с друзьями. Может, это было бы в их любимой кофейне? Той, где есть сиропы со странными вкусами, которые обожает Бак, и булочки, которые нравятся Эдди.              Он держал бы Бака за руку, бариста бы их узнавал и называл «Диасами», а поцелуи были бы на вкус как кофе…              Эдди так глубоко погружается в мечты, что слишком поздно замечает, как Бак оплачивает счёт.              — Эй!              — Ты здесь как мой гость, да ещё и терпишь моих родителей. Я плачу, — большой палец Бака скользит по его костяшкам, и Эдди по-новому понимает слово «самовозгорание».              Бак, похоже, тоже замечает своё движение, потому что краснеет и бормочет:              — Кто-то из знакомых родителей может нас увидеть.              А. Это — хотя бы отчасти — для вида.              Понятно.              Эдди сглатывает ком в горле.              — Итак… Фабрика Hershey? Купим Крису шоколада.              — Он будет в восторге, — Бак улыбается, и сравнить бы его с солнцем, но то светит слишком ярко, ослепляет, не даётся, а Эдди никогда не хочет переставать смотреть на улыбку Бака.       

***

             Очевидно, Эдди и раньше бывал на шоколадной фабрике. Он лично спас Бака от падения в чан с горячим шоколадом. Так что он не может понять причину хитрого блеска в глазах Бака, пока они не подъезжают к фабрике.              А точнее, к Hershey’s Chocolate World .              И только тогда Эдди осознаёт, что лучший друг, возможно, его подставил.              — Бак?              Когда они выходят из машины, Бак улыбается так широко, что у него от этого должно болеть лицо.              — Да, Эдди?              — Что это за хуйня?              — Ну, — улыбка Бака теперь определённо гаденькая. — Настоящую фабрику Hershey закрыли для экскурсий ещё в семидесятых. Вместо неё построили это, — он указывает на огромное здание, похожее на Диснейленд, — шоколадный мир!              Спустя полчаса и пять минут, когда они катятся куда-то на аттракционе в стиле It’s a Small World, а три овцы поют ему о том, какой шоколад потрясающий, Эдди наклоняется и шепчет:              — Я тебя придушу.              Бак просто шепчет в ответ:              — Не соблазняй.              Эдди почти выталкивает его из кабинки.              Каким-то образом, после убойного количества щенячьих взглядов, он соглашается сделать свой шоколадный батончик (тёмный шоколад с крендельками) и продегустировать чёртово печенье. Бак, скотина, всё фотографирует и скидывает в чат 118.              Но он категорически отказывается от фотосессии с человеком в костюме антропоморфного шоколадного батончика.              После всех этих пыток Бак ведёт его в музей, посвящённый истории компании, и это оказывается на удивление интересно. В какой-то момент Бак берёт его за руку, чтобы потянуть в другую сторону, и они… просто не расцепляют руки.              Это теперь их новая норма? Лучшие друзья, которые просто абсолютно платонически держатся за руки? Не то чтобы это действие обязательно должно подразумевать романтику, но у Эдди сердце словно стеклянное, и оно просто не выдержит…              Когда ему наконец разрешают сбежать из Шоколадного Ада, Бак везёт его в свою старую школу.              Пока Бак ведёт машину, Эдди листает групповой чат, ухмыляется подколкам и даже закатывает глаза для вида. Бак, конечно, не ведётся, но вся суть в процессе.              Телефон вибрирует от сообщения сына, и сердце Эдди наполняется радостью.              — Надо в следующий раз привезти Криса, ему понравится делать батончики, да и музей тоже.              Машина немного виляет.              — Да, — говорит Бак, сжимая руль. — Ему бы понравилось.              Когда они останавливаются на пустой парковке, Эдди спрашивает, как они вообще собираются попасть внутрь:              — Разве летом в субботу она не закрыта?              Ну, разумеется, Бак умеет взламывать замки.              Разумеется, блять.              Эдди героически не смотрит, как длинные, ловкие пальцы Бака возятся с личинкой. На улице, конечно, жарко, но блядское солнце не имеет никакого отношения к капле пота, скатывающейся у него между лопаток.              А вот мысли об этих пальцах внутри него, твёрдых, гибких, заставляющих его стонать…              Замок щёлкает, и дыхание вырывается из груди Эдди. Бак ухмыляется ему, всё ещё согнувшийся, очевидно, не подозревая, насколько непристойно выглядит — самодовольный, с отставленной задницей. Эдди не уверен, хочет ли он оставить Бака в этой позе и проверить, насколько быстро он взломал бы замок с его членом внутри, или хочет, чтобы Бак нагнул его.              Он называет всё это вре́менным помешательством и списывает на жару.              — Та-да, — Бак распрямляется и открывает дверь. — После вас.              В коридорах полумрак, ламинат под их ногами тихонько потрескивает. Это похоже на путешествие в прошлое.              — Мы здесь по какой-то конкретной причине? Хочешь устроить сюрприз старому учителю?              Бак смеётся, и звук отражается от шкафчиков. Эдди надеется, что тут нигде не прячется уборщик или охранник.              — Нет. Просто хотел показать тебе, где я вырос. На самом деле одно конкретное место.              — Дай угадаю — трибуну, под которой ты целовался с девчонками?              Бак фыркает:              — Как ни странно, я не был особо популярен в школе. Ну, вроде как. Я типа тусовался с популярными ребятами. Но только тогда, когда им для чего-то нужен был отчаянный придурок типа меня. Я расцвёл только в колледже.              — Это там родилось твоё знаменитое «Обаяние Бакли»?              — Оу, ты думаешь, я обаятельный?              От кого-то другого Эдди посчитал бы это флиртом.              — О, я наслышан о том, как ты его применяешь.              — Не волнуйся, сегодня всё оно будет направлено на тебя, — их руки соприкасаются. — Надо же всем показать, что ты мой, да?              Глаза Бака не имеют права быть настолько голубыми, а губы — такими соблазнительными.              — Ага, — говорит Эдди, надеясь, что звучит нормально.              В глазах Бака что-то мелькает, но он отворачивается и смотрит в конец коридора:              — А ты? Такой красивый, весёлый парень, наверняка ты был популярен.              Эдди смеётся:              — О да, все меня просто обожали. Все же тащатся по нервным тихоням.              — Что? Да ну нет.              — Да. Думаешь, почему папа так гордился, когда я записался в армию? Он думал, что его сын наконец стал нормальным. Мужественным.              Говорить это уже не так больно, как раньше. Может, потому, что его отец наконец что-то понял. Может, потому, что мнение родителей его больше не волнует.              — Я не особо с кем-то общался. Моим любимым предметом была литература.              — Серьёзно? — Бак поднимает брови, и кто-то другой мог бы посмеяться над этим, но он выглядит искренне заинтересованным. — Ты сам писал что-нибудь? Стихи там?              — Не совсем, — Эдди писал что-то, что могло бы стать стихами, если бы у него было время их доработать, но он никогда по-настоящему не доходил до этого этапа — просто рвал всё и выбрасывал.              Тема вроде как закрыта, но Эдди продолжает говорить. Может, так на него влияют пустые коридоры школы, так похожей на его собственную. А может, терапия помогает.              Или это просто потому, что рядом Бак, которому Эдди всегда всё рассказывает.              — У меня в классе был парень, Уайатт. Большие уши, блондин, голубые глаза. Глуповатая улыбка. Я не мог перестать смотреть на его руки, когда он писал. Как его пальцы сжимали карандаш, а ещё он грыз кончик и… — Эдди пожимает плечами. — Я писал кое-что о нём. Тогда ещё не понимал, что это значит. Или не хотел понимать.              Бак какое-то время молчит.              — Знаешь, меня вырвало на ботинки первого парня, которого я поцеловал.              Эдди пристально смотрит на него:              — Нет.              — Да. Мне было семнадцать, я был на вечеринке, на которую меня определённо не отпускали, и там все хуйнёй страдали, — Бак улыбается воспоминанию. — Его звали Джесси. У него были большие тёмные глаза… — он качает головой. — А потом я переволновался, и три пива с мармеладками попросились наружу.              — Теперь мои корявые стихи, которые никто даже не читал, выглядят не так уж плохо.              — Эй, я многих потом целовал, и никто не жаловался! — Бак ведёт их по коридору, потом вверх по лестнице. — Мой первый поцелуй тоже был такой себе — я порезал язык о её брекеты.              — О боже, — Эдди тоже нечем гордиться в своих неуклюжих первых попытках, но он хотя бы не залил чужой рот кровью. — Значит, твои «подвиги» только наполовину спланированы, а остальное — врождённый талант к аварийности?              Бак закатывает глаза, а затем хорошо отработанным рывком открывает что-то, похожее на шкаф. Чертовски горячо, кстати.              — А твоим первым поцелуям на скрипках подыгрывали?              — С Шеннон всё было не так уж плохо, мы только носами стукнулись.              — А с первым парнем? — Бак заходит внутрь, и нет, это не шкаф, а крошечное помещение с лестницей, видимо, ведущей на крышу.              Эдди делает вид, что задумался.              — Ну, ты был не так уж плох.              Бак, уже поднявшийся по лестнице на несколько ступенек, чуть с неё не падает.              — Что? — спрашивает он сдавленно, глядя на Эдди через плечо. — Я…              Эдди пожимает плечами.              — Пиздец. Эдди, — Бак спрыгивает. — Мне так жаль.              — Что? Почему?              — Первый поцелуй должен быть… с тем, кто тебе нравится! С кем ты хочешь встречаться! Ну или хотя бы потрахаться! А не из-за… этого чёртового цирка с моими родителями…              Ох, если бы Бак только знал.              — Бак. Серьёзно. Всё в порядке, — нужно сказать что-то, пока Бак не загнался. Эдди натягивает улыбку. — Это даже помогло. Сняло напряжение, понимаешь? Теперь я это сделал.              Бак кивает, очень серьёзно, а сердце Эдди разрывает от того, как сильно тот переживает, как беспокоится о нём. Бак такой Бак.              — Ладно, если… если это помогло, то я рад. Ты не должен чувствовать никакого давления, это должно быть просто… волнительно.              Эдди стоически смотрит ему в глаза, пока бабочки в его животе танцуют ламбаду.              — Поверь, тут не о чем волноваться. Я рад, что это случилось.              Он не врёт. Технически.              Плечи Бака опускаются, когда он расслабляется.              — Ладно. Тогда… проехали, — он кашляет. — За мной, мы почти на месте.              Эдди вылезает за ним на крышу, где Бак подводит их краю, откуда открывается вид на футбольное поле, и садится. Эдди присаживается рядом.              Бак указывает на деревья у края поля:              — Мэдди пару лет была чирлидершей. Я смотрел отсюда на её тренировки. И ел тут, когда уставал от всего.              — А я прятался за кулисами в актовом зале, — признаётся Эдди. Темнота, мягкие занавески, там можно было притвориться, что реального мира не существует.              — Как думаешь, мы бы дружили в школе? — спрашивает Бак.              Я бы так сильно в тебя влюбился. И это, вероятно, значит, что Эдди бы с Баком даже не заговорил. Боялся бы, что кто-то догадается. Но это не то, что стоит признавать вслух. Хотя, может, Бак и уломал бы его дружить. Он умеет быть убедительным.              — Конечно, — говорит он в итоге.              Бак откидывается на руки, их плечи и руки соприкасаются, и Эдди сопротивляется желанию положить голову ему на плечо. Он смотрит на пустое поле, покачивающиеся деревья, чистое голубое небо и просто дышит.              Он предпочёл бы молча сидеть с Баком на школьной крыше, а не заниматься чем угодно захватывающим с кем-то другим.              Сидят долго, до тех пор, пока на телефоне Бака не звенит будильник, напоминая, что им пора возвращаться. Бак морщится.              Эдди толкает его плечом:              — Знаю.              Бак смотрит на него, солнце играет в его кудрях, глаза — кусочки неба, и Эдди отдал бы всё, чтобы сейчас его поцеловать. Остановить время, каким-то образом сделать этот момент осязаемым, физическим, чтобы иметь возможность носить его у сердца.              — Я не скучал по этому месту, — говорит Бак. — Но если уж возвращаться, то с тобой.              — Я рад, что я здесь, — отвечает Эдди, и это правда.