The Best Lie is a Truth (My Best Mask is My Face)

      К их возвращению дом уже погрузился в хаос. Бак даже не пытается найти Мэдди — просто тащит Эдди наверх, чтобы они могли принять душ и переодеться.              Укладка занимает всё его внимание, поэтому только вернувшись в спальню, безуспешно пытаясь завязать галстук, он, наконец, видит Эдди.              И замирает.              Бак в костюме — конечно, в костюме, мама настояла — но он почему-то не подумал, что Эдди тоже его наденет.              Особенно тот самый, синий, со свадьбы Хэн. В котором он был, пока Бак весь вечер не мог оторвать от него взгляд, не понимая почему…              Потому что хотел его. Потому что влюблён.              В какой-то момент вечера Хэн сказала, что их костюмы сочетаются, и Бак почувствовал, как в его груди надувается пузырь счастья.              Сейчас Эдди в том же костюме, и его чёртовы волосы выглядят даже лучше, чем тогда — чуть длиннее, взъерошеннее, рубашка туго натянута на груди, а его задница, господи…              Он ослепительно прекрасен, и Бак задумывается, могут ли кости треснуть от сдерживаемого желания.              Эдди завязывает галстук, и, хотя Бака так и манит идея схватиться за него и дёрнуть Эдди на себя, чтобы впиться в его губы, он бы всё-таки предпочёл снять его. Эдди всегда носил броню — особенно в те месяцы перед стрельбой и после, во время выздоровления. И Баку так сильно нравится, насколько… расслабленным теперь выглядит Эдди.              Ему хочется сорвать галстук, расстегнуть пару пуговиц, запустить пальцы в уложенные волосы, потянуть. Он хочет сделать Эдди растрёпанным, раскованным, свободным.              — Разве Бобби тебя не научил? — спрашивает Эдди, но Бак так заворожён контрастом синего костюма и его глаз, что не понимает, о чём речь, пока пальцы Эдди не касаются его горла.              Он едва успевает сдержать стон.              — Он пытался, — признаёт Бак.              — Я помогу, — говорит Эдди низким мягким голосом, и Бак уже готов развалиться, стечь ему прямо в руки.              Пальцы мимолётно касаются его шеи, завязывая галстук, и перед глазами Бака возникает внезапный, ослепляющий образ этих пальцев вокруг своего горла. Сжимающих, пока Эдди целует его, лишая кислорода сразу двумя способами, сжимающих в том же ритме, в котором член Эдди его тр…              Кхм, видимо, так мозг компенсирует годы подавленного влечения.              Эдди проводит пальцами по галстуку, разглаживая его, и Бак почти скулит.               — Готово.              Бак не уверен, как всё ещё дышит. Не иначе как чудом.              — Спасибо.              Эдди улыбается, и Бак почти выпаливает:              — Ты – причина по которой я просыпаюсь по утрам.              Дверь открывается, и Бак отпрыгивает, как будто они… хотя они просто…              — Бак? — о нет. Нет-нет-нет, это Мэдди. Бака перетряхивает, но уже по совсем другой причине, когда она с улыбкой заходит в комнату. — Извините, что прерываю, но нам нужно…              Она запинается, взгляд мечется по стенам.              Чёрт.              — Мы готовы, — выпаливает Бак. — Надо идти, пока мама…              Глаза Мэдди распахнуты. Она смотрит на кровать:              — Что…              — Мы правда…              Теперь она смотрит на место, где отмечала его рост. Горло Бака сжимается, остаток фразы умирает на языке.              Мэдди выглядит сломленной.              Его наполняет злость — знакомая злость, та, из-за которой он подсыпал слабительного в еду Дага, когда он здесь впервые ужинал, из-за которой он кричал матери, что это по её вине Мэдди больше не вернётся, злость, из-за которой он однажды угнал отцовскую машину и врезался в дерево.              Он так устал видеть, как разбиваются надежды Мэдди.              — Поговорим позже, Мэдди — говорит он, и когда Мэдди открывает рот, добавляет твёрже: — Позже, ладно? После вечеринки.              Она кивает, но затем так стремительно бросается вперёд, чтобы его обнять, что Эдди приходится отскочить с её пути. Бак обнимает в ответ, утыкаясь лицом в её плечо.              — Мэдди? — зовёт папа снизу. — Эван?              — Идём, — отвечает Эдди, хотя его и не спрашивали, потому что он — придурок, и, ох, Бак хочет ему отсосать.              — Я могу подсыпать что-нибудь в еду, — бормочет Бак Мэдди в плечо.              Мэдди нервно смеётся и отстраняется.              — Не трогай еду, — она протягивает мизинец.              Бак цепляет его своим.              — Ладно. Тогда только напитки.              Мэдди сжимает его палец и отпускает.              Эдди вопросительно смотрит на Бака, пока они спускаются:              — Что ты сделал с едой?              — Даг был придурком, — тихо объясняет Бак. — А я злился, что он забирает Мэдди, — теперь он осознаёт, насколько брошенным тогда себя почувствовал, понимает, почему это ранило его сильнее, чем все выходки родителей. — Так что я сделал то, что сделал бы любой двенадцатилетний пацан, насмотревшийся фильмов.              — Кажется, я понял, к чему ты ведёшь, и я в ужасе.              — Скажем так, он посреди ужина посмотрел на Мэдди и сказал, что им пора уходить, — Бак улыбается воспоминанию, потому что в нём всё ещё живёт что-то от того мальчишки. — Мама была в ярости. А папа сказал, что Даг «абсолютно невоспитанный».              Улыбка немного увядает, когда Бак вспоминает, что этот случай только укрепил решимость Мэдди встречаться с Дагом — заставил её наконец взбунтоваться. В итоге родителей даже не пригласили на свадьбу.              Эдди засовывает руку в задний карман брюк Бака, и он вздрагивает. А Эдди ухмыляется:              — Ты ведь хотел устроить шоу?              Ах вот как? Бак ждёт, пока Мэдди пройдёт половину лестницы, а затем хватает Эдди за галстук и притягивает его к себе.              Эдди издаёт удивлённый звук, но затем оживает, резко, будто его ударило током. Он вжимает Бака в перила, и о блядский боже, почему они не целовались всё это время? Почему он не обжимался с Эдди на каждом углу, как грёбаный подросток?              Бак срывает с Эдди галстук и умудряется расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, продолжая целовать его (ему должны вручить какую-нибудь медаль за многозадачность), пока Эдди не отрывается, переключаясь на шею Бака, отодвигая воротник с дороги.              Бак хватается за волосы Эдди, как за спасательный круг, спина изгибается дугой, когда зубы впиваются в его кожу.              У него будет засос, выглядывающий из-под воротника ровно настолько, чтобы цеплять взгляды, заставляя людей посмотреть снова, убедиться, что им не показалось.              — Ты гений, — хрипит он.              Эдди отстраняется и возвращает воротник Бака на место:              — Хочешь ещё один?              Бак хочет их на каждом сантиметре своей кожи, если они от Эдди…              — Эван, — голос отца, резкий и неодобрительный, доносится с подножья лестницы.              Бак ухмыляется, быстро расстёгивает Эдди ещё две пуговицы, а затем спускается на ступеньку ниже, пряча его галстук в карман.              — Да?              Отец стоит внизу, несколько гостей за его спиной смотрят на них с открытыми ртами. Замерший в дверном проёме официант явно сдерживает смех.              — Вы собираетесь присоединиться к остальным? — тон отца на самом деле означает когда ты, наконец, начнёшь вести себя как взрослый?              Раньше Бак ненавидел этот тон. В основном из-за того, как часто им отвечали на его крики о помощи и мольбы о любви.              А сейчас? Похуй.              Он планирует испортить им вечеринку и насладиться каждым мгновением.       

***

             Лучшее, что Эдди мог бы предпринять — это запереться в ванной и серьёзно поговорить со своим членом. Но его мозг, похоже, взял отпуск на эти выходные, ведь когда Бак только что поцеловал его на виду у всех (в чём, очевидно, и был смысл), Эдди лишь обострил ситуацию.              И теперь из-под воротника Бака выглядывает тёмное пятно, а Эдди хочет оставить такое же с другой стороны его шеи. Для симметрии, разумеется.              Он знает, как выглядит: растрёпанный, без галстука, с расстёгнутой почти до пупка рубашкой (спасибо, что хоть пуговицы не вырвал, Бак). И весь вечер он проведёт в таком виде, словно только что с кем-то целовался.              В обычной ситуации ему было бы некомфортно. Он закрытый человек и не любит, когда окружающие суют нос в его личную жизнь. Но это не по-настоящему. Даже если Бак целовал его так, будто завтра не наступит, даже если его тело доверчиво обмякло, когда Эдди укусил его шею, даже если Бак продолжает смотреть на него из-под полуприкрытых век своими потемневшими глазами, словно хочет, чтобы Эдди затащил его в ближайшую пустую комнату и разобрал на части…              Это не по-настоящему.              Горло сжимается, сердце падает в желудок, и ему кажется, что изнутри его разъедает кислота.              Всё это — просто притворство, чтобы позлить родителей Бака. Они этого заслуживают, безусловно, но у Эдди такое чувство, что ему придётся следить, чтобы Бак не зашёл слишком далеко. Если они перегнут палку, то только выставят Бака в плохом свете и убедят его родителей в том, что они были правы, называя его незрелым. И Эдди знает, что их мнение не должно иметь значения, но он хочет, чтобы Бак вышел из этой ситуации победителем.              Проблема в том, что Бак не может ясно мыслить. Только для Эдди это реально. Он ответил на поцелуй, потому что хотел, потому что каждый раз, когда их губы соприкасаются, он теряет контроль. Но для Бака это — нереально, и он, похоже, готов перейти любые границы, если это взбесит его родителей.              Значит, Эдди должен оставаться рациональным, и умудриться сделать это, не впадая в истерику. Ведь для Бака это просто… игра. Бака, который в него не влюблён.              Иногда он жалеет, что осознал свои чувства. Сейчас неведение было бы благословением.              Он берёт Бака за руку, не пытаясь привести себя в приличный вид, и говорит:              — Мы можем чем-то помочь, Фил?              Он никогда не называл этого человека иначе, чем «мистер Бакли». Лицо Филлипа дёргается, но он отвечает спокойно, что явно требует некоторых усилий:              — Нет, Эдди, спасибо. Гости уже прибывают, так что можете просто расслабиться и пообщаться, персонал обо всём позаботится.              До этого ему не приходилось бывать на вечеринке с обслуживающим персоналом. Даже у Афины и Бобби гости обычно помогают. Но здесь повсюду снуют официанты с бокалами и закусками, все в белых рубашках и чёрных жилетах, их такие же чёрные галстуки подчёркивают профессионально отсутствующие выражения на лицах.              Бак выглядит так, будто сейчас скажет отцу что-то, о чём потом пожалеет, поэтому Эдди обнимает его за талию и спрашивает:              — Итак, кто эти люди?              Их знакомят со стоя́щим рядом мужчиной, который оказывается бывшим коллегой Филиппа, и лицо Бака светлеет. Он явно в восторге от того, что их шоу увидел кто-то, с кем его отец раньше делил офис.              Они с женой довольно милые, несмотря на остаточный шок. Эдди быстро сворачивает разговор, чтобы убрать Бака подальше от отца, пока он не успокоится, и уводит Бака к столику, на котором разложены крошечные креветки на шпажках и оливки, набитые сливочным сыром.              И если язык Бака касается пальца Эдди, пока он скармливает ему оливку, это только их дело. Ну или нет, они ведь работают на публику.              Если бы Эдди привёз Бака на своё семейное мероприятие, то единственной возможной драмой было бы повышенное количество попыток пристыдить Эдди за переезд в Лос-Анджелес. Ох, как же он рад, что так и не рассказал об Ане. Так легко представить, как она подошла бы к нему и спросила что-то вроде: «Эм, почему твоя мама переслала мне вакансию учителя в Техасе?».              Хотя, честно говоря, сейчас он бы предпочёл резкие замечания матери той смеси замешательства, стресса и дискомфорта, которую вызывают примерно пятьдесят процентов собравшихся здесь WASP-ов .              Но игнорировать это оказалось легче, чем он думал. Может, потому, что Эдди работает над тем, чтобы не обращать внимания на чужое мнение.              На самом деле единственное, что ему не удаётся игнорировать — тот факт, что Бак не его настоящий парень.              Каждый раз, когда Бак представляет его как «мой парень, Эдди», каждый раз, когда Бак смотрит на него с восторженной улыбкой, каждый раз, когда Бак просовывает руку ему под пиджак, чтобы погладить поясницу…              Это не про тебя. Это фальшивка.              Бак — чертовски хороший актёр, он превосходит все ожидания Эдди. Если бы он не знал правды, то поверил бы ему, не задумываясь. Сложно винить окружающих, если сам почти повёлся. Бак спрашивает: «Детка, хочешь ещё что-нибудь?» — словно это самая естественная вещь на свете, целует Эдди в щёку вместо «спасибо», как будто всегда так делал.              Чёрт, неудивительно, что Тейлор до последнего не хотела с ним расставаться. Эдди знает, что она таскала Бака на несколько своих рабочих мероприятий, и если он был там хотя бы вполовину таким же нежным и внимательным…              Единственное утешение — их подготовка безупречна. Он почти благодарен Баку за то, что он заставил их заранее отработать детали: как они сошлись, когда, куда пошли на первое свидание, кто на какой стороне кровати спит (Бак слева, Эдди справа), кто что делает по дому (Бак ходит по магазинам, Эдди занимается стиркой), их странные вкусы (Эдди бесит текстура орехов в десертах, Бак ненавидит спать с открытыми окнами). Нет такого вопроса, к которому они не были бы готовы.              И если некоторые ответы настолько легко даются из-за того, что они просто настолько хорошо друг друга знают (например, боязнь медуз Бака или ненависть Эдди к параллельной парковке), что ж, боль от этой мысли Эдди проглотит молча.              Они настолько хороши, что даже Мэдди несколько раз странно на них смотрит. Например, когда Бак рассказывает о том, как Эдди спас кота, а Мэдди сидит неподалёку и кормит Джи хлопьями. Она смотрит на них снизу вверх, и улыбку на её лице Эдди может описать только как «счастливая и озадаченная».              Вот что превращает этот вечер в настоящую пытку. Пока они разговаривают с каждым встречным, чьи реакции варьируются от вежливого интереса до плохо скрываемого дискомфорта, Эдди абсолютно похуй на их мнение. Его сердце разрывает на части другое: руки Бака на нём, его улыбка, предназначенная ему, нежный голос Бака у уха, призрачное ощущение его чёртовых губ… Зная, что для Бака это ничего не значит.              Абсолютно н-и-ч-е-г-о.       

***

             Целовать Эдди было ошибкой, потому что теперь всё, чего хочется Баку — сделать это снова.              Он думал… что ж, он вообще не думал. В этом-то и проблема. Бак просто хотел шокировать гостей и разозлить родителей.              Эдди ведёт себя естественно, потому что ну конечно… он ведь просто невыносимо красивый ублюдок, выглядящий горячее ёбанного ада, с расстёгнутой рубашкой и сексуально взъерошенными волосами. Ничего необычного.              Эдди очаровывает каждого, с кем заговаривает, даже тех, кто явно не настроен на разговор. Бак не удивлён. Эдди обаятельный и харизматичный. Если бы он когда-нибудь решил кого-то соблазнить, Бак уверен, что у бедняги не было бы ни шанса. Сложно винить Ану за то, что она осталась с ним, даже когда Эдди охладел. Бак чувствует себя так, словно что-то пожирает высшие функции его мозга, превращая Бака в жалкую бесхребетную развалину от одного взгляда на Эдди Диаса в костюме, с улыбкой на тысячи ватт.              Особенно больно от того, насколько всё это похоже на их реальную жизнь. Когда Бак начинает рассказывать историю про ленточного червя, Эдди слегка качает головой, что значит Бак, замолчи, так же как делает это всегда, просто на этот раз он говорит «милый», чтобы привлечь внимание, на его лице одновременно нежность и раздражение, и у Бака почти подгибаются колени.              Эдди засовывает руку Баку в карман и бормочет достаточно громко, чтобы мужчина, с которым Бак разговаривал, мог услышать:              — Интересно, куда подевался мой галстук, — и это далеко не первый раз, когда он так делает (чаще всего, если у Бака заняты руки, а Эдди нужно что-то вроде ключей от машины), но впервые он двигается так медленно, явно подталкивая мужчину напротив к мысли, что Эдди сейчас может лапать Бака за член.              (Что не совсем правда, так как костяшки Эдди лишь едва заметно его задевают, но Бак внезапно понимает, как должен ощущаться разрыв аневризмы. Хотя, справедливости ради, тот гость действительно подошёл опасно близко к флирту)              Эдди рассказывает о Баке свои привычные истории — про работу, Криса, походы в бары — просто теперь он в конце добавляет:              — … вот почему я без ума от этого парня.              Бак узнаёт, что такое настоящий ад: это когда перед тобой именно то, чего ты отчаянно хочешь, но безнадёжно фальшивое. Он не осознавал, насколько переплетены их жизни, пока не стало слишком поздно. Годами он боялся, что берёт слишком много у Диасов, а теперь он знает это наверняка. Потому что неважно, насколько близко его подпустил Эдди, ему никогда не будет достаточно.              Теперь он понимает Тантала .              В какой-то момент они застревают с одной из маминых старых подруг, с которой они познакомились ещё в родительском комитете. Женщина — Джанет — продолжает заваливать Эдди вопросами о работе пожарных, хотя её муж давно отошёл, и Бак начинает подозревать — она слушает его истории не из искреннего интереса, а просто потому, что ей нравится представлять Эдди в форме.              Не то чтобы он ревновал или… Это было бы смешно. Ха-ха.              …его рука в заднем кармане Эдди — просто месть за те разы, когда Эдди сам так делал. Да. Никаких других причин.              — Так когда же всё началось? — спрашивает Джанет, потягивая вино.              Эдди начинает рассказывать их заготовленную историю — как он поцеловал Бака за готовкой — но Джанет качает головой.              — Нет, я имела в виду, когда вы поняли, что влюблены? Вы же так долго дружили. Когда вы поняли, что это что-то большее?              Лицо Бака вспыхивает.              — Ну, это началось, когда мы практиковались в поцелуях, но окончательно до меня дошло вчера ночью, — не лучший ответ. Но что ещё ему сказать?              Эдди замирает, а Бак лихорадочно подыскивает правдоподобную ложь. Может, сказать, что это было после обрушения колодца? Один из худших моментов в его жизни. Он сломался тогда, и всем пришлось обращаться с ним как со скорбящим супругом (тогда это его просто выбесило, но теперь…). Что лучше поможет осознать свои чувства, чем смертельная опасность? Классический, романтичный, и уж точно не такой тупой способ, как…              Эдди прочищает горло.              — В прошлом году я был на волоске от смерти. На работе.              Мир Бака резко останавливается.              Нет, Эдди не может говорить о… но о чём ещё…              — Когда думаешь, что умираешь, многое встаёт на свои места, — Эдди пожимает плечами, словно это ерунда, но избегает его взгляда. — За пару дней до этого кое-кто спросил, чего на самом деле хочет моё сердце. Я отец-одиночка, поэтому склонен всегда ставить сына на первое место. И поступать так, как было бы лучше для него. Но тот друг напомнил мне, что важно следовать за своим сердцем, и поступать так, как будет лучше и для меня самого. И это…              Эдди смотрит прямо на него, и Баку хочется упасть на колени. Ему кажется, что он стоит перед витражом или статуей Давида — произведением искусства, потрясающим до глубины души.              — …это Бак, — Эдди говорит так, словно они одни в этой комнате, и Бак, он… он не может вдохнуть, не может блять дышать.              Затем Эдди поворачивается к Джанет:              — Конечно, помогло то, что мой сын обожает Бака, всегда обожал, на самом деле. Но именно тогда я понял. Наверное, стоило догадаться гораздо раньше, но Бак, знаете ли, умеет застать врасплох.              Джанет явно умиляется, но Бак её не слышит. Не может. В его ушах — гул, потому что Эдди никогда не говорит о том дне. Никогда. Бак пытался заставить его обсудить это с ним, но Эдди всегда увиливал. Он никогда прямым текстом не отказывал Баку, но и Баку никогда не хватало смелости прямо начать разговор.              Как только возвращается муж Джанет, явно недовольный тем, как долго она разговаривала с двумя красивыми мужчинами вдвое моложе неё, Бак хватает Эдди за локоть и тащит его на кухню. Все, особенно мама, наверняка думают, что они собираются по-быстрому перепихнуться или что-то в этом роде, но Баку всё равно.              — Какого хуя это было? — шипит он, ведя Эдди мимо персонала к прачечной.              Эдди закрывает за ними дверь.              — О чём ты?              — Ты не говоришь о… том случае. Никогда. А теперь ты используешь его, чтобы рассказать о том, как якобы в меня влюбился? Какого чёрта, Эдди?              Бак не понимает, почему так злится. Это травма Эдди, его история, и он имеет право как угодно её использовать. И если он хочет сделать из неё обёртку для их несуществующих отношений… какое Баку до этого дело?              Но он злится, он расстроен. Потому что это важно. Важно для него, потому что… потому что…              — В смысле «какого чёрта»? — шипит Эдди. — Я думал, мы встречаемся.              — Ты мог придумать что угодно, но выбрал это.              — Мне это показалось хорошей идеей. Мило и романтично.              — Романтично?! — Бак понимает, что звучит как истеричка, но просто не способен совладать со своим голосом. — Эдди, ты… я… твоя кровь была везде, у меня во рту… на руках. Помню, как я наклонился, хотел поднять тебе голову, но… у тебя волосы были чистые. И я подумал блять, я же их кровью испачкаю.              Эдди уставился на него, и, да, он точно звучит безумно.              — Тот момент не был романтичным, — продолжает Бак, потому что его слова — несущийся поезд, который он не может остановить. — Эдди, это был худший день во всей моей блядской жизни.              В глазах Эдди загорается странный огонёк:              — Я могу говорить о том дне всё, что захочу.              — Но не врать же!              — Кто сказал, что я соврал?              Бак пристально смотрит на него. Эдди не может… он не может иметь в виду то, о чём подумал Бак.              — Что?..              — Тот день мог отнять у меня всё, — Эдди тычет в него пальцем, как тогда, в магазине, когда кричал: «Ты хоть представляешь, как Кристофер по тебе скучает?» — Я блять умирал, и всё, чего я мог хотеть — тебя. Держать твою чёртову руку.              У Бака отвисает челюсть.              — Я так испугался, — Эдди продолжает говорить, так, будто эти слова месяцами, а может и годами, пытались вырваться наружу, и теперь он просто не может остановиться. — Я был в ужасе и так хотел просто взять тебя за руку. Чтобы ты был рядом. Я очнулся в больнице, а тебя не было. А Ана была… сидела там, такая спокойная, и я… я никогда себя так сильно не ненавидел. Потому что я хотел, чтобы она ушла. Я хотел, чтобы это был ты.              Тело словно онемело.              — Но ты… ты никогда не говоришь об этом. Не хочешь говорить…              Эдди коротко, глухо смеётся:              — Чтобы что? Признаться, что влюблён в тебя? Чтобы потом выслушивать твои заверения, что это ничего не изменит, и ты по-прежнему останешься моим лучшим другом?              — Но… Ана.              — Тейлор.              — Тейлор?!              — Ты приехал забрать меня из больницы, и с порога заявил, что поцеловался с Тейлор! — Эдди проводит рукой по волосам, взъерошивая их ещё сильнее. — Как думаешь, Бак, что означало завещание? Я отдал тебе своего сына. Не знаю, как ещё я мог тебе сказать… да и… Ты всё равно убежал к Тейлор, мать её, Келли.              — Потому что Тейлор никогда не разбила бы моё грёбаное сердце! — рычит Бак. — Я умер в тот день, Эдди, неужели ты не понимаешь? Тебя подстрелили, а я умер.              Он не знает, как описать это по-другому. Он не мог плакать, даже дышать не мог, пока не получил сообщение от Бобби у Криса в комнате. Как что-то рычало в нём, голодное и оцепеневшее, пустое и потерянное, пока он не узнал, что Эдди очнулся. Пока не ворвался в палату и не увидел его усталую улыбку.              — Ты знал, что я получил сообщение от Аны сразу после того, как Тейлор меня поцеловала? — он не знает, зачем это рассказывает. Может, в какой-то момент разговаривать с Эдди стало его инстинктом. — Она поцеловала меня и выбежала за дверь, а я… а я рванул в больницу. Забыв обо всём.              — Она разбила тебе сердце, — говорит Эдди таким тоном, словно пытается решить сложное уравнение. — Когда она…              — Она меня предала, — резкость в голосе Бака удивляет его самого. — Она подвергла мою семью опасности. Но нельзя разбить чьё-то сердце, если тебе его не отдавали. Мне потребовалось время, чтобы понять это. А тогда я… неправильно понимал. Чего хотел. Что мне было нужно. Что… кто делает меня счастливым. И какой я хочу видеть свою жизнь.              Эдди долго на него смотрит. Его лицо ничего не выражает и… это было ожидаемо. Баку просто не могло так повезти.              — И когда ты это понял?              Блять. Ну, по сути, он уже это сказал. Теперь можно и пойти ва-банк.              — Недавно. Но окончательно я понял сегодня ночью.              — Сегодня ночью.              — Что ты хочешь услышать, Эдди? Извини, я, такой идиот, столько времени не мог осознать, что годами был в тебя влюблён?              Эдди отводит взгляд, его глаза выглядят повлажневшими.              Баку кажется, что он умоляет. Может, потому, что так и есть:              — Я хочу, чтобы это было правдой. Вот что я понял. Хочу, чтобы всё это было по-настоящему. Всё это время хотел, и, наверное, я просто… я никогда не думал, что это возможно, поэтому даже не допускал таких мыслей. Это казалось невозможным.              — Невозможным, — Эдди смотрит на него.              Бак кивает.              Эдди делает один, два, три шага вперёд — и спина Бака ударяется о стиральную машину, а руки Эдди оказываются на его лице.              — Я пытался, — шепчет Эдди. — Целый год пытался понять, как… могу ли я вообще получить тебя. Иногда я думал… надеялся…              — Прости, — он не уверен, за что извиняется. За то, что втянул Эдди в этот спектакль, хотя тот был в него влюблён? За то, что так долго не мог разобраться в своём сердце? За всё сразу? — Эдди…              — Можно тебя поцеловать?              Это больше выдох, чем вопрос, и грудь Бака сжимается, словно он сейчас рассмеётся, потому что да-да-да, конечно, но это так мило. Бак уверен, что у него никогда раньше не спрашивали разрешения.              — Да.              Лёгкий поцелуй касается самого края его рта, словно секрет.              — Можно тебя поцеловать?              — Да.              Второй поцелуй приходится на противоположный уголок губ. Следующие слова Эдди говорит почти ему в рот, замерев напротив:              — Можно те…              — Да.              И этот… этот поцелуй уже настоящий, мягкий, но уверенный, и, господи, именно такой, о котором мечтал Бак, но ему мало, так мало…              Эдди повторяет вопрос, но теперь Бак его не слышит, а чувствует, потому что уже движется вперёд, снова сталкивая их губы. Язык Эдди скользит между его губ, проникается в рот, и Бак стонет, открывается навстречу, впускает, втягивает его в себя. Ближе-ближе-ближе…              Руки Эдди опускаются на талию Бака, притягивают ближе. Теперь они соприкасаются полностью, и, ох, ладони Бака как-то оказываются на лице Эдди, этом невероятно красивом лице… Он не знает, как они там оказались, не помнит, как двигал ими, но ему всё равно. Важен только следующий поцелуй, и ещё один, и ещё.              Эти великолепные руки скользят вниз по талии Бака, к бёдрам, а затем…              Бак скулит, когда его поднимают и усаживают на стиральную машину, так, словно он ничего не весит, и бля-блять-блять, это просто пиздец как горячо. Он раздвигает ноги и цепляет Эдди за икры, притягивает его ближе, прижимает их друг к другу. Это похоже на пытку, его член уже болезненно твёрдый, но, серьёзно, у него не было шансов — Эдди Диас только что его поднял.              — Никто раньше не мог тебя поднять, да? — шепчет Эдди. — Всегда самый большой парень в комнате…              Он вжимается в Бака и, Иисусе, ощущать контур его члена сквозь брюки — это край.              — Это та часть, где я говорю, что представлял, как смогу трахнуть тебя у стены, пока тягал железо?              Кажется, Бак может кончить в штаны.              — Блять, ты не можешь просто сказать такое…              — Ты же рассказывал мне про свои позы в йоге.              — О, так это месть?              — Определённо, — Эдди кусает его за челюсть и, ох ты ж матерь божья…              За дверью раздаётся грохот в сопровождении приглушённой ругани, наверное, официанта. Бак замирает, Эдди тоже.              У него определённо есть искушение забить на вечеринку и позволить Эдди себя трахнуть прямо здесь, на стиральной машине. О, у мамы бы припадок случился.              Но привет от реальности напоминает ему ещё кое о чём.              Он смотрит на Эдди сверху вниз, соприкасаясь лбами:              — Зачем ты это сделал?              Видимо, Эдди приходит в себя быстрее, чем Бак, потому что он помогает ему слезть со стиралки и поправляет их одежду.              — Что из?              — Согласился на это. Эдди, если ты знал… — Бак хватает его за запястья. — Я же делал тебе больно.              Эдди сглатывает.              — Я… я не хотел, чтобы ты ехал сюда один. Бак, я имел в виду всё то, что сказал. Я хочу тебя от них защитить. Знаю, ты взрослый, и можешь сам за себя постоять, но то, как они…              Он наклоняется и целует Бака — горячо, нежно — и Бак задумывается, сколько раз Эдди хотел сделать именно это, но сдерживался.              — Я люблю тебя, — шепчет Эдди, и… Бак и так это понял, слова звучали между строк, именно поэтому они только что целовались так, будто мир вот-вот рухнет, но услышать, как Эдди говорит это вслух…              — Я люблю тебя, — повторяет Эдди, уже более уверенно. — Мне было плевать на остальное.              — А я-то думал, что в нашей паре «безрассудный самоотверженный придурок» — это я.              — Тогда Бобби сможет наорать на нас обоих, когда вернёмся.              — Ага, пока будем оформлять документы, — добавляет Бак.              Эдди смотрит на него так, будто Бак только что сделал ему предложение. Бак чувствует, как пылает его лицо:              — То есть, мы можем пока оставить это между нами, всё в порядке, просто я подумал, что рано или поздно нам придётся ему рассказать, что мы встречаемся…              Эдди целует его настолько глубоко и страстно, что поплывшему сознанию Бака кажется, словно язык Эдди добирается до самого его позвоночника.              — Я люблю тебя, — выпаливает он в те две секунды, которые Эдди ему даёт на вдох. — На случай если это было не очевидно. Безумно сильно тебя люблю.              Эдди трётся носом о его нос, потому что он невыносимо милый и, господи, Эдди теперь его…              — Даже если я скажу, что нам нужно вернуться на вечеринку, чтобы продолжить общаться и послушать речь?              О Боже. Бак стонет:              — Серьёзно?..              — Мы не можем бросить Мэдди им на растерзание.              Да, он прав. Но Бак всё равно целует его ещё раз, отстраняясь с пошлым чпокающим звуком.              — Я всё равно тебя люблю.              И, кажется, сделаю тебе предложение, как только мы вернёмся домой.              Бак никогда не видел Эдди таким смущённым. И таким… сияющим от счастья.