The Best Lie is a Truth (My Best Mask is My Face)

      Эдди почти уверен — все на этой вечеринке думают, что они с Баком отходили потрахаться, но ему всё равно. Он словно спит. Или пьян — всё вокруг размыто и отдаёт золотистым светом.              Это похоже на тот момент, когда он впервые пригласил Шеннон на свидание, и она сказала «да». Как будто он снова ребёнок — хотя в восемнадцать он себя уже таковым не считал, даже если всё ещё ощущал это в глубине души. Он чувствует себя молодым, сияющим и обновлённым, и всё это из-за того, что Бак его любит.              Господи, он такой придурок.              Но ему так похуй.              Похоже, Бак чувствует то же самое, если судить по его взглядам. Вряд ли он даже осознаёт это — просто продолжает смотреть на Эдди так, словно тот парит в воздухе и превращает воду в вино, будто у него чёртов нимб над головой.              Если раньше они прикасались к друг другу для вида, то кажется теперь Эдди не смог бы помешать Баку жаться к нему всем телом, даже если бы захотел. Но ему не на что жаловаться. Всё, чего он хочет — затащить Бака в ближайший укромный угол и снова целовать его до потери пульса. Но сейчас их основная задача — усложнить жизни Бакли, и при этом вести себя так, будто они это не специально. Одного побега пока хватит.              Эдди просто нужно как-то дожить до вечера.              Но… чёрт возьми. Бак любит его. Бак любит. Любит Эдди.              Он видел страх в глазах Бака, когда тот признался, что понял это только сегодня ночью. И он его понимает. На месте Бака он бы тоже боялся признаться своему лучшему другу, который целый год страдал от неразделённой любви, что ему потребовалось столько времени на осознание. Но Эдди всё равно понял Бак это вчера, год назад или в их первую встречу. Важно лишь то, что он знает сейчас.              Чёрт, а Эдди ещё корил себя за то, что долго тянул, за то, что ему для этого понадобилось почти умереть. Но они с Фрэнком работали над тем, чтобы меньше винить себя за прошлое и больше сосредотачиваться на настоящем. На том, что он может сделать прямо сейчас.              А сейчас он может любить Бака всем своим существом.              Это стоит всех мучений. Они общаются с людьми, которых Бак или едва знает, или не любит, и всю дорогу врут о том, как всё замечательно, какие Бакли прекрасные и как они оба счастливы здесь находиться. Эдди это бесит, и поэтому он знает, что Бак бесится ещё сильнее. Это как родительское собрание, только хуже. Там хотя бы можно отшутиться. Здесь же приходится притворяться, что любишь, восхищаешься и чувствуешь себя комфортно.              Он молча позволяет Баку приклеиться к нему на весь вечер. Пусть берёт от него всё, что ему нужно, чтобы пережить этот дурацкий фарс.              Мэдди бросает на них многозначительный взгляд, и Эдди чувствует, что она догадалась: они больше не притворяются. Но у них нет возможности поговорить, потому что подают десерт, и давний сосед Бакли стучит вилкой по бокалу шампанского.              Господи.              Эдди опирается о дверной косяк, оставаясь позади всех, и натягивает на лицо выражение вежливой заинтересованности. Бак прислоняется к нему, и Эдди хочет обнять его за талию, чтобы поддержать.              О, стоп. Теперь Эдди может это сделать.              Он следует своему желанию, и Бак прижимается ближе, почти виснет на нём, будто с облегчением. Эдди сжимает его талию.              Он так сильно влюблён, что, кажется, может взорваться.              О чете Бакли говорят столько хорошего — о том, как они верны друг другу, о работе Маргарет в местной школе, о том, какой Филлип замечательный начальник, об их чудесных званых ужинах… Эдди едва сдерживается, чтобы не выйти вперёд и не взять слово. Он не удивлён, что эти двое показывают миру только свою лучшую сторону, нацепив маску идеальных семьянинов. Но это не значит, что ему это нравится.              Он задаётся вопросом — заметил ли кто-нибудь, что и Бак, и Мэдди молчат? Это вообще кого-нибудь волнует?              Филлип говорит последним, встаёт вместе с Маргарет и произносит несколько слов — о том, как он восхищается великодушием своей жены, целеустремлённостью, как он ценит её «сильный характер».              — Какую нахер силу? — хочет крикнуть Эдди. Разве это сила — по сути, бросить своих детей? Разве это великодушие — толкнуть дочь в объятия абьюзера, а сына — на путь саморазрушения?              Он хочет повернуться и поцеловать Бака в висок. Что он и делает, и щёки Бака моментально розовеют.              Эдди откладывает это удивительное наблюдение на потом.              — И конечно, — говорит Филлип, — я благодарен ей за наших прекрасных детей, Мэдди и Эвана.              Мэдди улыбается, и Эдди знакома эта улыбка. Он сам постоянно натягивал такую перед Аной.              Бак напрягается, прижимается к нему, но тоже умудряется выдавить улыбку. Она больше похожа на гримасу, но может, это заметно только Эдди.              — Они оба выбрали профессии, где каждый день спасают жизни, — продолжает Филлип. — Мы невероятно ими гордимся и очень рады, что они смогли прилететь. Ещё и вместе с нашей прекрасной внучкой!              Все, разумеется, улыбаются, глядя на Джи, которая ёрзает на коленях у мамы, ещё слишком маленькая, чтобы понимать происходящее.              Филлип замолкает, и Эдди вздыхает с облегчением. Будь то искреннее усилие или просто желание избежать скандала, похоже, Филлип не собирается говорить ничего обидного для Бака.              Тост, приглашение насладиться десертом и вечеринка наконец-то подходит к концу.              Гости в основном того же возраста, что и Маргарет с Филиппом, поэтому они не задерживаются допоздна. Эдди знает, что здесь есть обслуживающий персонал, но всё равно начинает собирать тарелки и бокалы, чтобы чем-то себя занять, пока все Бакли встают у открытых дверей. Родители Бака пожимают руки уходящим гостям и благодарят их за то, что те пришли.              Сам Бак выглядит так, словно предпочёл бы стоять в очереди на гильотину, и Эдди делает себе мысленную заметку вознаградить его минетом.              Наконец все расходятся. Остаются только они и последние работники. Мэдди уходит укладывать Джи, и в комнате повисает неловкая тишина, но Эдди не ожидает, что всё настолько быстро пойдёт под откос.              Всё начинается с того, что Бак говорит отцу:              — Хорошая речь, — а затем добавляет: — Думаю, вечеринка удалась.              — Как будто ты успел её оценить, — отвечает Маргарет. — Серьёзно, Эван, о чём ты думал? Что никто не заметит, как ты сбежал?              Да пошло всё нахуй. Эдди плевать, что услышит персонал, гости уже ушли, так что, если говорить достаточно тихо, чтобы не разбудить Джи-Юн…              — Нам с Баком нужно было поговорить наедине.              Маргарет смотрит с недоверием:              — Это было настолько срочно?              Эдди может много чего сказать по этому поводу, настолько много, что приходится приложить усилие, чтобы сдержаться. Вместо этого он скалится:              — Да.              Он чувствует себя как на ринге — злость, праведная и неудержимая, клокочет в груди, руки сами сжимаются в кулаки.              — Мама? Папа?              Мэдди стоит у подножья лестницы. Эдди стискивает зубы и отходит от четы Бакли, к своему Баку.              — Всё в порядке? — спрашивает Филлип.              Мэдди прочищает горло и подходит к ним с Баком, вставая рядом.              — Я видела, что вы сделали с комнатой Бака.              — Мэдди… — начинает Бак, но она качает головой.              — Я просто хотела сказать, что очень разочарована в вас обоих, — спокойно говорит Мэдди. — Я ожидала большего.              Чёрт, она двумя фразами нанесла больше урона, чем Эдди смог бы целой речью.              — Я рада, что вечеринка прошла для вас хорошо, — добавляет Мэдди. — Я пойду приму душ.              С Эдди тоже на сегодня хватит. Больше нет смысла тут задерживаться.              — Мы тоже. То есть… мы идём спать.              Он хватает Бака за руку и тащит его наверх. С одной стороны, злобная часть его радуется шокированным и обиженным лицам Бакли. С другой… они выглядят растерянными. Он почти слышит, как Маргарет говорит: «А чего вы от нас хотели?»              Похоже, Бак тоже это заметил, потому что он крепко обнимает Мэдди, обменивается с ней несколькими тихими словами, которые Эдди не слышит (и не хочет), а затем, когда они остаются наедине в бывшей комнате Бака, прислоняется к стене и говорит:              — Не знаю, чего я ожидал.              — Им важно мнение Мэдди, — отмечает Эдди. Он протягивает руку и снимает с Бака этот чёртов галстук, а затем расстёгивает пару пуговиц на его рубашке. Так Баку будет проще дышать. — Думаю, она сказала всё, что нужно.              — Они не изменятся. Скажут, что им жаль, но останутся такими же.              — Тогда тебе не нужно больше пытаться. Бак, ты приехал сюда. Ты это выдержал. Ты мило общался с их друзьями и коллегами и даже не рассказал им о том, какие твои родители на самом деле скоты, — он бросает галстук в сторону чемоданов. — Ты же знаешь, что можешь уйти.              — Ты не ушёл, — Бак смотрит на него из-под ресниц, но это не кокетство. Это оценка.              — Мои родители — не твои, — Эдди сбрасывает пиджак. — Я сделал свой выбор. Ты можешь сделать другой, если захочешь.              — Эдди… то, что они пытались сделать…              — Нет, так не пойдёт, — он стягивает пиджак с Бака и тоже откидывает его к чемоданам. — Я тебе не позволю считать себя плохим человеком, если ты от них откажешься, просто потому, что мои родители хуже твоих.              — Хватит читать мои мысли.              — Хватит быть таким предсказуемым.              Он хватает Бака за челюсть.              — Бак. Тебе больше не нужно с ними разговаривать. Ты можешь уйти. Тебе нужно разрешение? Тогда я его тебе даю. Давай уедем.              По лицу Бака медленно расплывается улыбка, хотя глаза наполняются слезами.              — Что?              — Ты сказал «уедем».              А. Давай мы уедем. Вдвоём.              Эдди кивает.              На самом деле он готов встать на одно колено, как только они вернутся домой и он найдёт чёртову ювелирку. Есть одно местечко на бульваре Вашингтона…              Бак целует его, и Эдди понимает, что разговор о родителях закончен — по крайней, мере на ближайшее время.              Он инстинктивно вжимает Бака в стену, снова приятно удивившись, что ему для этого нужно запрокинуть голову, и забывает обо всём, пока Бак откровенно не стонет ему в рот, его ноги раздвигаются и… ох блять, Эдди чувствует очертания его члена, уже твёрдого.              Рука Бака зарывается ему в волосы на затылке, удерживая на месте, когда он пытается отстраниться.              — Мы в твоей старой детской.              — А мои родители — придурки, — отвечает Бак. — Эдди, я уже несколько дней до смерти хочу, чтобы ты меня трахнул.              Пресвятая Богородица. Его член встаёт так быстро, что у него слегка кружится голова.              — Тебе придётся быть тихим.              — А с чего ты взял, что я громкий?              — Бак. Ты ничего в жизни тихо не делал.              — Я могу тебя удивить, — Бак кусает нижнюю губу Эдди, оттягивает её, а затем проводит языком по его зубам. Эдди не целовали так жадно, так грязно уже… блять, лет десять? Когда они с Шеннон вообще таким занимались?..              Эдди не может вспомнить, да и сейчас не время. Он с Баком, сосёт его язык, засовывает руки ему под рубашку, пока Бак мнёт его задницу, и, ох, как бы он хотел, чтобы все съебались из дома и не мешали ему выяснить, насколько громким Бак может быть на самом деле.              — Напоминаю, что если ты будешь слишком громким, то травмируешь не только своих родителей, но и Мэдди. И Джи разбудишь.              Бак надувает губы, но затем засовывает руки Эдди под штаны.              — Ладно.              Иисусе.              Бак, верный своему слову, не шумит, но издаёт непрерывный поток звуков — тихих всхлипов, вздохов, мягких стонов, не отрываясь ото рта Эдди, пока они раздевают друг друга.              Долгое время его фантазии о Баке были лишь смутными, полузабытыми мечтами. Потом их осознанно игнорировали. Слишком много вины ощущалось от фантазий о своём лучшем друге — добром, бесконечно любящем, поддерживающем…              Но в те несколько раз, когда он позволял себе думать об этом, в те ночи, когда он был особенно измотанным, уставшим, ненавидел свою офисную работу, скучал по старой и ещё сильнее по Баку, потому что тот теперь возвращался домой к Тейлор и проводил больше времени с Крисом, чем с Эдди, и он чувствовал себя так, будто развёлся с человеком, с которым даже не встречался, не то что… в те ночи он представлял себе это. И это было неистово, беспорядочно, отчаянно — годы желания, обрушившиеся ураганом.              Может, это из-за того, что им нужно быть тихими, но сейчас… сейчас всё не так. Это осознанно. Интенсивно, но без спешки. Они ускоряются, затем замедляются, плавно и естественно. Он изучает Бака руками, раздевает его вслепую. А Бак… Бак знает тело Эдди, осознаёт он, когда тот массирует ему плечи. Бак касался его почти везде, пока помогал после стрельбы.              Но он не знает тело Бака так же хорошо. Всё это — ново. Неизведанно. Потрясающе.              Во-первых, Бак дрожит. Дрожит под его руками и губами, словно не может справиться с переполняющими чувствами. Во-вторых, у Бака чертовски чувствительные соски. Честно говоря, если бы Эдди хоть на секунду задумался, он бы не стал уделять столько внимания этой зоне, не с мужчиной, но сейчас он движется на инстинктах, и, ну, он привык к женщинам, поэтому Эдди автоматически хватает сосок зубами, и Бака переёбывает.              И, о, разве это не интересно? Разве не потрясающе?              Он определённо снова чувствует себя подростком, словно секс — это что-то новое и неизведанное, чему ещё сильнее способствует нахождение в доме, где Бак вырос. Но ему всё равно, пока Бак задыхается и разваливается под его руками, его ртом…              Он спускается всё ниже и ниже, не отдавая себе отчёта, пока не оказывается на коленях, как верующий перед иконой, целуя бедро Бака. Бак зарывается руками в его волосы и издаёт восхитительные мяукающие звуки, словно уже перевозбуждён. И член Бака прямо…              Эдди раньше никогда этого не делал. Даже не позволял себя по-настоящему задуматься о таком. Но у него во рту скапливается слюна, а член Бака выглядит… ну, как член, да, но он горячий, твёрдый, напряжённый, и Эдди хочет с ним поиграть.              Так он и делает.              Сначала он облизывает его, привыкая к ощущениям. Это на удивление завораживает — член толстый, твёрдый, но кожа ощущается мягкой и нежной. Бак издаёт сдавленный звук, явно стараясь не шуметь, его пальцы впиваются в стену.              — Э-Эдди, Эдди, ох блять, — бормочет он, и Эдди прижимается губами к нижней части ствола, наслаждаясь тем, как передаётся вибрация.              Он уверен, что это не самый техничный минет в жизни Бака. Эдди знает что делать в теории, но уж точно блять не на практике. Но он позволяет себе наслаждаться — водит языком по головке, посасывает её, чувствует, как она растягивает челюсть, как давит на язык. Это ново, захватывающе, возбуждающе, горячей волной вниз по спине, прямо к члену, и, судя по стонам Бака, того всё устраивает.              Ему так хочется продолжить. Почувствовать, как Бак кончит ему в рот. Или на лицо. Блять, это было бы так горячо. Он хочет принадлежать Баку, хочет физического подтверждения этого. Медленно, постепенно он насаживается на член, впуская его всё глубже и глубже, наслаждаясь новыми ощущениями и реакцией Бака.              Ведь это его последний «первый раз». Он больше никогда не сделает это впервые. Ни в целом, ни с кем-то другим. Пусть он ещё не сказал этого вслух, но он хочет быть только с Баком до конца своей жизни.              Но чего он действительно… действительно хочет прямо сейчас, так это оказаться внутри.              Он отстраняется с влажным звуком, слюна тянется от его губ к члену Бака. Измазанный в слюне и предэякуляте, он чувствует себя грязным — и наслаждается этим.              Ноги Бака дрожат. Эдди хочет, чтобы они тряслись.              Он снова прижимается носом к члену Бака, и тот издаёт почти болезненный стон.              — Боже, Эдди, тебе не… тебе не обязательно… я хочу, чтобы ты меня трахнул, пожалуйста.              Бак так очаровательно умоляет.              — Я на пути к этому.              В конце концов, родители Бака им не помешают. Они либо уже легли спать, либо тихо и напряжённо разговаривают с Мэдди. Пятьдесят на пятьдесят. Джи спит, а если вдруг проснётся — это не его дело. Крис всё ещё ограничен в количестве ночёвок, так что… Серьёзно, когда у них в следующий раз будет возможность не спешить?              Он опускается ещё ниже, за член Бака, лижет, исследует, и Бак услужливо раздвигает ноги, приподнимая бёдра. Но угол неудобный, поэтому Эдди вынужден отстраниться и переключиться на пальцы, но ему нравится видеть всё крупным планом — как член Бака дёргается и подтекает, как подрагивают и напрягаются мышцы его живота, когда Эдди находит правильные точки.              — Смазка? — спрашивает он, удивляясь, насколько хриплым стал его голос. Подушечки его пальцев скользят по отверстию Бака, легонько надавливая, но не проникая внутрь. Слюна — это, конечно, хорошо, но им понадобиться что-то получше.              Бак выдыхает:              — Блять, мой кошелёк. Там и презерватив есть.              Конечно, Бак, который держит свой джип готовым к апокалипсису и берёт на прогулку три вида солнцезащитного крема, будет носить в кошельке смазку и презервативы, даже если ни с кем не встречается и не ищет приключений.              Эдди достаёт всё необходимое. Поворачивается обратно, разминает руки и видит, как глаза Бака темнеют, отслеживая движение.              Тут он вспоминает все свои тренировки.              Он подходит к Баку, просовывает руки ему под бёдра и поднимает его.              Бак издаёт звук, который Эдди не может описать, но от него бёдра дёргаются в отчаянной, жгучей потребности, а руки едва не разжимаются.              — Эдди… какого хрена ты…              — Я же говорил, что трахну тебя у стены, да?              Бак целует его так резко, что Эдди шатается и едва его не роняет. Приходится перехватиться поудобнее, перенести бо́льшую часть веса на одну руку, а другой отвести одну из ног Бака в сторону, придерживая её своим предплечьем — теперь Бак почти висит, прижатый к стене, но достаточно открыт, чтобы Эдди скользнул в него пальцем.              — Я так сильно хочу, чтобы ты меня трахнул, — выпаливает Бак. Боже, его тело почти засасывает пальцы Эдди… — Не могу поверить… я только об этом и думал… Эдди…              — Ты хоть представляешь, какой ты соблазнительный? — спрашивает Эдди. Как у Бака хватает наглости заявлять, что он только об Эдди и думал? Он себя вообще видел? — Когда ты, придурок, расхаживал со своим планшетом или зарядками, я так хотел тебя отшлёпать…              — О боже, да, — Бак извивается, насаживается на пальцы Эдди, два пальца, три, ох ёбанный свет… — Мне становилось так жарко, когда ты… смотрел на меня этим чёртовым взглядом… Я не знал, не понимал, что это значит, почему… но я хотел тебя с той блядской секунды, когда впервые увидел, я просто идиот…              — Нет, нет, эй, хватит, — Эдди целует его, потому что это нужно прекратить прямо сейчас. — Я с тобой, и я тебя трахну, а потом я запишу Криса на кучу занятий, дом будет в нашем полном распоряжении, и я нагну тебя над всеми…              — Врёшь. Ты будешь слишком по нему скучать.              — Ты тоже.              Бак смеётся ему в рот, и Эдди сгибает пальцы, превращая смех в стон. Господи, Бак такой ахуенно тугой и горячий изнутри… сжимается, когда Эдди находит нужное место и проходится по нему снова и снова, пока ноги Бака наконец не начинают трястись.              Он будет также крепко сжимать мой член, и от этой мысли Эдди ещё сильнее сходит с ума.              — Блять, Эдди, — бормочет Бак, сбиваясь на стоны, и, скорее всего, за него говорит похоть, но Эдди не хочет, чтобы он замолкал. — Блять, блять, ещё, пожалуйста, ещё, Боже… Хочу тебя… хочу всю твою чёртову руку целиком…              Всё тело Эдди содрогается, и он кусает Бака за плечо, не в силах сдержать стон. Его член блять течёт от этой мысли, и ладно, может, тут тоже виновата только похоть, но Иисусе.              Образ Бака, такого наполненного, так ему доверившегося, доведённого им до исступления…              Он разводит три пальца внутри Бака, и всё его тело содрогается. Ебать.              — У тебя бы это так хорошо получилось, — шепчет он. — Ты бы так хорошо меня принял…              — А если нет?              — Тогда я бы научил тебя хорошо себя вести, — он дразняще проводит пальцем по промежности Бака, и испытывает сильное искушение проверить… — Ты бы хотел быть хорошим для меня, да?              Ответный стон Бака навсегда запечатается в его памяти.              Он вытаскивает пальцы и, прежде чем окончательно потеряет контроль, берёт презерватив.              — Я сдам анализы, — невнятно произносит Бак. — Первым делом в понедельник я сдам анализы… ох пиздец, хочу тебя в себе полностью… без ничего…              Эдди чуть не роняет презерватив и почти кончает, но умудряется запомнить эту мысль.              — Да, — говорит он, браво, Диас, само красноречие. — Да, да, да.              Но это больше не важно, потому что он приподнимает Бака, толкается и, о боже да, да, да, да, Эдди наконец внутри, он внутри.              Они оба стонут, и у Эдди в голове какая-то чушь, что-то вроде «Я больше никогда не хочу из тебя выходить» — не буквально (это было бы негигиенично и знатно усложнило жизнь), а в каком-то более глубоком, неосязаемом смысле. Он больше не хочет быть отдельным человеком.              — Согласен, — шепчет Бак, и Эдди понятия не имеет, что из этого сказал вслух, имело ли это вообще какой-то смысл, но он чувствует — Бак всё равно точно понял, о чём он.              Эдди целует Бака и чувствует, знает: он больше никогда не будет ни с кем другим.       

***

             Мозг Бака уже давно расплавился.              Эдди прижал Бака к стене, ласкал пальцами и сказал, что хочет его отшлёпать. Бак, возможно, больше никогда не сможет нормально функционировать. Он чувствует, что в его голове что-то полностью и безвозвратно перестроилось.              И его это абсолютно устраивает.              Очевидно, что Эдди никогда раньше не был с мужчиной, но, честно говоря, на определённом уровне тело — это просто тело. Эдди чертовски хорошо понимает, как дразнить чьи-то соски, а принципы фингеринга универсальны. И Бак даже близко не жалуется на минет.              Эдди был настолько увлечён, исследовал его так, как Бак не мог и мечтать в своём подростковом возрасте. Когда он учился заниматься сексом, на него это давило — желание быть идеальным, произвести впечатление, постоянное ощущение, что нужно спешить к финишу. Но Эдди… Эдди не торопился, наслаждался процессом, и это было пиздец как горячо. Бак определённо был близок к тому, чтобы кончить, особенно в те несколько раз, когда Эдди вылизывал его так, словно на улице под сорок, а его член — последнее в мире мороженое.              А эта его сила, его чёртовы руки…              Бак не планировал выдавать эту маленькую фантазию. Да он о ней и не подозревал, пока Эдди не перешёл с двух пальцев на три, и этого всё равно было недостаточно, а у Эдди, ох, такие умелые руки… он весь такой — надёжный, контролирующий, и Бак хочет, чтобы он полностью овладел его задницей. Ему всегда нравилось, когда в сексе его немного подталкивали к пределам (не сюрприз для тех, кто видел его на работе), а Эдди был бы таким идеальным, он бы позаботился о Баке, медленно, методично загоняя в него всю свою чёртову руку…              Бак, наверное, пару дней не смог бы ходить, но кого это волнует? Это бы того стоило.              А Эдди в ответ признаётся, что хочет его отшлёпать и «научить хорошо себя вести»?              Эй, Господь, ты здесь? Это я, Эван. Что именно я сделал, чтобы заслужить этого парня?              Эдди — прекрасного отца, удивительного человека, терпеливого, любящего и мягкого. Эдди учится готовить, потому что становится тем, кем хочет быть, а не тем, кем его заставляли казаться, он смешной, но собранный, когда нужно, он горячее ёбанного солнца, и он хочет воплотить самые глубокие сексуальные фантазии Бака? Эй? Алло? Кто-нибудь?              В понедельник он первым делом сдаст анализы. Запишется, как только откроется клиника. А потом его выебут. И ещё он трахнет Эдди — Бак не позволит такой заднице больше оставаться без внимания.              Баку приходится стиснуть зубы, чтобы не застонать на весь дом, когда Эдди прижимает его к стене и — наконец-то — входит в него. Ноги автоматически обхватывают талию Эдди, он задыхается, задрав голову к потолку, потому что ебать. Как только Эдди вводит головку, гравитация загоняет член целиком, натягивает Бака со всей силой его собственного веса. Он чувствует себя таким наполненным… Этот угол ещё и направляет головку члена Эдди прямо в простату, так что этому ублюдку даже не придётся двигаться — Бак и так уже на грани.              Ноги трясутся. Пиздец.              Эдди, который, оказывается, скрытый садист, позволяет Баку немного поёрзать на нём. Не насаживаться, а просто безжалостно надавливать его членом прямо туда.              — Пожалуйста, — выдыхает Бак Эдди в рот. — Пожалуйстапожалуйстапожалуйста, Эдди, пожалуйста, давай…              — Ну, я не могу глубоко двигаться в таком положении, — говорит Эдди, его голос размеренный и спокойный, будто он не по самые яйца в Баке, вжимает его в стену, пока Бак пытается трахнуть себя его членом.              Эдди вращает бёдрами, смещаясь внутри него, и Бак на секунду видит астральный план.              — Так что, — губы Эдди касаются его уха, — я могу трахать тебя вот так… и мы посмотрим, сколько времени тебе понадобится, чтобы кончить.              Он снова двигает бёдрами, делает неглубокий толчок, о, святой нахуй ёбаный пиздец…              — Это займёт много времени, да? — тон Эдди игривый, его язык касается уха Бака.              Бак скулит.              — Или… мы можем перебраться на кровать… — Эдди снова движется, Бак снова стонет, его член течёт ещё сильнее. — Тогда у меня будет больше возможностей…              Честно говоря, это сложный выбор. Эдди прав. Бак всегда был «самым большим парнем в комнате», даже пока не набрал массу для работы пожарным. После скачка роста он вымахал до шести футов, да и бо́льшая часть его предыдущих работ подразумевали физическую нагрузку, так что его партнёры всегда хотели, чтобы Бак демонстрировал силу. Даже когда он поддавался, мало кто мог этим воспользоваться.              Но Эдди может.              Эдди может, и он это доказал, так что часть Бака хочет остаться прижатым к стене и извиваться на члене Эдди, пока он либо не сойдёт с ума, либо не кончит, либо и то и другое одновременно.              С другой стороны, даже у Эдди выносливость не бесконечна, а Бак вроде как хочет похвастаться тем, чему научился на йоге.              — Кровать, — выдыхает он. Бак хватает Эдди за волосы и притягивает его лицо к себе, целует, потому что может и хочет. — Я хочу на кровать.              Он ждёт, пока Эдди выйдет, чтобы сказать ему, что он хочет быть на спине, а не на коленях, во всяком случае в их первый раз…              Ох блять, ох блять, ох блять.              Эдди не выходит. Эдди перехватывает Бака поудобнее, поднимает его на руки и несёт к кровати. Это даётся ему не без усилий, но это — абсолютно точно самое горячее, что происходило с Баком за всю его жизнь.              Он, слишком возбуждённый, инстинктивно сжимается вокруг члена Эдди и чувствует, как колени Эдди слегка подкашиваются, прежде чем он опускает Бака на матрас.              — Ты пытаешься спровоцировать секс-аварию? — спрашивает Эдди. — Потому что из-за такого они и происходят.              Бак смеётся, задыхаясь, смеётся блять, просто не может сдержаться, а глаза Эдди сверкают, как в голливудском фильме.              — Ты блять только что нёс меня на руках, как я, по-твоему, должен был отреагировать? Это был самый сексуальный момент в моей жизни.              — Я обязательно поблагодарю своего физиотерапевта.              Ну, в ответ на такое (очаровательное) самодовольство, Бак может сделать только одно. Он поднимает ноги, одну за другой закидывает их Эдди на плечи, а затем давит пятками, заставляя Эдди снова войти в него полностью.              Рот Эдди открывается, из него вылетает сдавленный стон:              — Что?.. Какого…              — Йога, детка, — он ухмыляется. — Добро пожаловать в брачный пресс .              Что-то вспыхивает в глазах Эдди, и он толкается.              Ооооо, Боже.              В таком положении Эдди получил, по сути, самый свободный доступ из всех возможных. Благодаря позе Бака и силе тяжести, член Эдди скользит в него полностью, как горячий нож в масло, и бьёт прямо в простату.              Эдди выглядит так, словно его мир только что перевернулся с ног на голову, и Бак бы немного поупражнялся в самодовольстве — но ему пока не до того: нужно вспомнить, как дышать.              Эдди так глубоко внутри него, когда он выходит и снова толкается, раздаётся пошлый влажный звук…              — Блять, как же я хочу, чтобы на тебе не было презерватива, — выпаливает Бак, потому что сегодня он, похоже, делится всем, хах.              Эдди смеётся задыхаясь:              — Можно было догадаться, что ты будешь таким. Придётся научить тебя манерам, да?              О боже, да.              — Пожалуйста.              Эдди стонет, сжимает пальцами бёдра Бака.              — На… всякий случай… я тоже хочу, чтобы его не было.              Эдди станет причиной его смерти. Бака это полностью устраивает.              Больше нет слов, только жалобные стоны, которые он изо всех сил старается приглушить, пока Эдди просто… играет с ним, как с чёртовой игрушкой. Он бормочет дададада себе под нос, пока Эдди… его рот открыт, он тяжело дышит и смотрит, как их тела соединяются, словно всё ещё не верит, что на самом деле трахает Бака, и ему нужно постоянное визуальное подтверждение.              — Ты это видишь? — вырывается у Бака. — Видишь, что ты со мной делаешь? Как хорошо ты меня трахаешь? Это так приятно, Эдди, так хорошо, мне так… Эдди, ты мне нужен, пожалуйста, пожалуйста…              Эдди кусает его за бедро.              — Я уже внутри тебя, а ты блять всё ещё хочешь больше.              То, как он это говорит, звучит как высшая похвала.              — И что ты собираешься с этим делать? — дразнит Бак, потому что, эй, он уже признал, что в нём живёт мальчишка.              Ему действительно стоило предвидеть ответ.              Эдди шлёпает его прямо по изгибу ягодицы, где она встречается с бедром, и охсукададада. Кажется, он испытал мини-оргазм. Эдди стонет и делает это снова, снова, да, да, да, ещё, пожалуйста, ещё, дай мне всё, боже, он так близко, так блять близко, он-он-он…              Он хочет кончить, ему нужно кончить, но он не может разжать пальцы, вцепившиеся в простыни, и только жалобно скулит, словно это прояснит его положение, будто Эдди может читать его мысли.              И Эдди это каким-то образом делает.              — Боже, посмотри на себя, — хрипит Эдди, входит в него до упора, врезаясь бёдрами в его задницу, трахает, трахает, трахает, так глубоко, так хорошо, и обхватывает член Бака рукой, проводит раз, другой, крепко сжимая, и это край.              Бак кончает себе на живот, задыхается, долгий, низкий стон вырывается из него, пока он разваливается на части.              Ебать ебать ебать ебатьебатьебать ебать.              Ахуеть.              Эдди замирает, по его лицу разливается блаженная расслабленность, когда он кончает. Какой-то звук застревает у него в горле, и Баку не терпится отвезти его домой, чтобы разбирать на части снова и снова, пока он не выучит наизусть каждый звук, который Эдди способен издать.              Он никогда не видел Эдди настолько поглощённым моментом. Его ресницы трепещут, пальцы впиваются в бёдра Бака так сильно, что точно оставят синяки, и он сияет, как ёбанное солнце.              Бак смотрит, как дёргается кадык Эдди, как его глаза стекленеют, как подёргиваются его бёдра. Он хочет чувствовать, как Эдди кончает, хочет чувствовать, как Эдди наполняет его, помечает изнутри и снаружи.              В следующий раз так и будет.              Эдди поворачивает голову и лениво целует колено Бака, прижимается к нему носом.              — Ебать.              — Ага, — голос Бака звучит так, словно он полоскал горло гравием.              Эдди медленно отстраняется, помогая ногам Бака согнуться и опуститься на кровать. Завтра у него будет пиздец как болеть всё ниже поясницы, но это того стоило.              — Посмотри на себя, — Эдди жадно смотрит на его живот и грудь.              Он снимает презерватив и бросает его в мусорку, а затем облизывает сосок Бака. Бак скулит, его пальцы наконец отпускают простыни, только чтобы зарыться в мокрые от пота волосы Эдди.              — Эд-Эдди, — Бак задыхается, когда Эдди лижет его живот, руками жадно массируя его грудь. — Ты… это… тебе не обязательно…               — Я хочу, — Эдди звучит немного удивлённо. Он обводит кончиком языка изгиб груди Бака, и тот жалеет, что ему уже не восемнадцать, чтобы так быстро восстановиться. Сейчас его член лишь подёргивается от вспышек удовольствия, как в последних отзвуках оргазма. — Я не думал… что некоторые вещи могут быть такими же.              — О? — голос Бака срывается, когда Эдди опускается ниже, облизывая дорожку волос.              — Скажем так, в следующий раз я уделю твоим сиськам гораздо больше внимания, — Эдди кусает Бака за живот и наконец отстраняется, улыбается хищно.              Иисусе.              — Ты смерти моей хочешь?              Эдди краснеет, опускает голову и, о нет, Бак знает, что означает этот жест — смущение. Он притягивает Эдди к себе так, чтобы их носы соприкасались.              — Эй. Мне это нравится. Ахуеть как нравится, Эдди. Ты мне голову сносишь. Я хочу всего, чего хочешь ты. Даже если мы никогда не будем заниматься сексом — всё будет хорошо, понимаешь? Но если ты хочешь… чего угодно, что бы ты ни захотел попробовать, любые эксперименты, любые фантазии… Я хочу этого с тобой. Я хочу, чтобы мне было больно сидеть, окей?              Эдди фыркает, но его лицо проясняется. Он упирается предплечьями по обе стороны от головы Бака и наклоняется, чтобы поцеловать его, глубоко и медленно, лениво, словно у них есть всё время мира.              И… так и есть.              Бак обвивает руками шею Эдди и отвечает на поцелуй всем своим существом.              Но иметь всё это время не означает, что они будут целоваться вечно. В конце концов, им нужно привести себя в порядок. К счастью, мама и папа уже наверняка спят, и они не заметят, как Бак крадётся в ванную.              Он валится на Эдди, понимая, что больше не чувствует за это вину. Бак может так делать, имеет право.              Хотя он мог бы получить его раньше... По крайней мере на год, если бы он не побежал к Тейлор. Если бы понял, что Эдди так отчаянно пытался ему сказать. Если бы он хоть раз как следует задумался…              Он поворачивает голову и упирается взглядом в плечо Эдди. В маленький, круглый шрам, который всегда будет напоминать ему о том, чего он почти лишился.              Бак целует это место, чувствуя под губами гладкую, натянутую кожу. Он помнит, как помогал Эдди во время восстановления, ощущая что-то… горячее и разорванное, словно это он пытался восстановиться, словно это он истекал кровью. В те моменты, когда у него что-то скручивало в животе, а он отводил взгляд и чувствовал себя виноватым, хотя и не понимал почему. Моменты, когда он ощущал себя таким жалким и неправильным, оставаясь, находя любые оправдания, чтобы не возвращаться в свой лофт.              — Бак, — Эдди гладит его по волосам.              Бак знает, что Эдди на самом деле спрашивает: «Что случилось?»              — Я просто… — Бак снова целует шрам. Потому что может и хочет, — чувствую себя идиотом. Потратил так много времени…              Эдди фыркает:              — Если ты идиот, то и я идиот.              Бак поднимает взгляд и видит улыбку Эдди, пальцы продолжают скользить по его волосам. Один из них проходится по уху.              — Я назначил тебя опекуном Кристофера после колодца. Ещё тогда надо было понять, что это значит. Потому что, когда я был там, внизу… Потом я тебе сказал, что это было рациональное решение. Но там, в воде, в нём не было ничего рационального. Потому что… единственное, о чём я мог тогда думать — ты и Крис. Вы двое. Я никогда тебе об этом не говорил, но я выбрался оттуда ради вас обоих.              В сердце Бака столько любви, оно так переполнено, что он чувствует, как она вытекает, струится по коже.              — Я тоже должен был понять тогда. Когда на тебя рухнула земля… Помню, как кто-то кричал, как я рыл землю, как животное… только потом понял, что сам и кричал. Я сделал бы всё, чтобы до тебя добраться. Бобби пришлось меня оттаскивать. Но я подумал… когда всё закончилось, я подумал, что это просто… дружба, понимаешь? У меня никогда не было… такого как…              Эдди притягивает его к себе и целует, мягко и медленно, но всё равно Бак чувствует, словно на нём остаются синяки. Будто его бьют в самое мягкое, самое уязвимое место.              Он хочет, чтобы остались синяки.              — У меня никогда не было такого, как ты.              Бак целует его, медленно, смакуя, наслаждаясь, скользя пальцами по лицу Эдди.              Они оба прошли через ад. Но сейчас… сейчас Бак бы ни на что это не променял. Потому что даже в самые худшие дни он всегда знал — Эдди прикроет его спину. А в лучшие…              В лучшие моменты он был счастлив как никогда.