Шёлк в огне

Тэхён очнулся в подвале Кимов, когда холод бетона обжёг кожу сквозь рваную толстовку, пропитанную потом, кровью и запахом страха. Его запястья ныли, стянутые ржавыми цепями, которые впивались в кожу, оставляя багровые полосы, липкие от сукровицы, как ошейник из железа. Синяки на рёбрах, шее и скулах пульсировали, каждый вдох отдавался острой болью, будто кто-то вонзал нож между костями. Запах плесени, сырости и ржавчины душил, пропитывая лёгкие, как яд, а тусклая лампа над головой мигала, отбрасывая тени, похожие на когти, что тянулись к нему с бетонных стен. Камеры в углах — крошечные, с красными огоньками, как глаза хищников, — следили за каждым движением, их линзы не моргали, фиксируя его слабость, его слёзы, его дрожь. Утро снова началось с ада. Джунхо, багровый от ярости, ударил его кулаком в лицо, кровь хлынула из разбитой губы, горячая, солёная, заливая подбородок и шею, капая на грязный пол. Минджи, холодная, как сталь, вонзила шприц в его шею, снова впрыснув блокатор феромонов — тот же экспериментальный препарат, мутную жидкость, пахнущую химией и металлом, едкую, как кислота. На шею Тэхёна прикрепили пластырь с микрочипом, усиливающим действие блокатора, его края впивались в кожу, оставляя жжение, как от ожога. Боль от укола была адской, как будто раскалённые иглы рвали вены изнутри, тело свело судорогой, Тэхён кричал, пока голос не сорвался в хрип, его пальцы цеплялись за бетон, ногти ломались. Препарат и чип не просто стирали запах Чонгука — они разрывали феромонную связь, блокируя рецепторы омеги, выжигая его сущность. Побочные эффекты были жестокими: жгучая боль, тошнота, слабость, головокружение, депрессия, потеря чувствительности к феромонам. Для Тэхёна, чья любовь к Чонгуку была якорем, это было как ампутация души. Ты был моим светом, Гук. А теперь я тень, пустая оболочка, гниющая в этой яме. – Ты больше не наш сын, — прорычал Джунхо, швыряя его вниз по лестнице в подвал, ступени били по рёбрам, как молот, выбивая воздух из лёгких, его тело скатилось, как сломанная кукла. — Ты товар, а товар гниёт в яме. Минджи смотрела сверху, её глаза сверкали ненавистью, губы искривились в усмешке, как у хищника, почуявшего добычу. – Сиди здесь, пока не вычистишь Чона из своей головы, — прошипела она, её голос был как лезвие, её каблуки стучали по лестнице, как приговор, эхом отдаваясь в подвале. — Или мы выжжем её, щенок. Дверь захлопнулась, лязг замка резанул по нервам, как нож. Тэхён сжался на полу, кровь из губы капала на бетон, смешиваясь с грязью, оставляя тёмные пятна, как метки его поражения. Его кожа горела, будто её драли наждаком, пластырь на шее пульсировал, как живое существо, тошнота накатывала волнами, каждый вдох был тяжёлым, словно лёгкие наполнялись пеплом. Запах Чонгука — тёплый, древесный, с кедром и сандалом — исчез, оставив пустоту, которая кричала громче боли. Как будто тебя вырвали из меня. Как будто я умер, но всё ещё дышу, чтобы мучиться. Через несколько часов, когда тьма подвала стала невыносимой, он услышал голоса за дверью — Минджи и Джунхо, их слова резали, как ножи, впиваясь в сердце. – Я нашла ещё одного претендента, — сказала Минджи, её голос был холодным, деловым, как будто она обсуждала продажу скота. — Он заплатит за этого щенка меньше, но что поделаешь с использованным, бракованным омегой? Нужно не медлить, убрать этот мерзкий запах и заключать сделку скорее. Джунхо хмыкнул, его голос был грубым, пропитанным презрением. – Думаешь, он ещё хоть чего-то стоит? После того, как Чон его использовал, как тупую шавку, как шлюху? — сказал он, его смех был как ржавый гвоздь, царапающий стекло. — Этот щенок — позор нашей фамилии. Чем скорее мы его продадим, тем лучше. Минджи фыркнула, её голос стал ядовитым, как змеиный укус. – Думаешь, ты нужен Чону? — сказала она, будто обращаясь к Тэхёну, хотя знала, что он слышит. — Он использовал тебя, как дешёвую игрушку, и выбросил. Ты никто, Тэхён. Грязный, испорченный омега, от которого воняет предательством. Тэхён сжался, его пальцы впились в ладони, ногти оставили кровавые следы, слёзы жгли глаза, но он не дал им упасть. Они правы… я никто. Гук, ты правда использовал меня? Нет… ты не такой. Но вдруг? Вдруг я правда был для тебя просто… игрушкой? Каждое слово было как удар, разрывая его сердце, его разум, его надежду. Он задыхался, боль от блокатора и пластыря смешивалась с болью в душе, как будто его рвали на части. Я не нужен… никому. Ни родителям, ни Гуку, ни миру. Зачем я живу? Мысли о конце хлынули, как чёрная волна, топя его. Наглотаться таблеток… проглотить всё, и всё кончится. Или вскрыть вены… острый осколок или лезвие, кровь вытечет, и боль уйдёт. Повеситься… верёвка, провод, что угодно, лишь бы шея хрустнула. Утопиться… река, порт, холодная вода, лёгкие наполнятся, и я растворюсь. Или крыша… шаг, и пустота примет меня. Всё будет легко, всё закончится. Но потом он подумал о Чонгуке, о его глазах, тёплых, как звёзды, о его руках, которые держали его, словно он сокровище. А если ему не всё равно? Если он будет страдать? Если он ищет меня? И о Чимине, его лучшем друге, чья улыбка была как солнце, чьи объятия спасали его в самые тёмные дни. Чим… он не переживёт моей смерти. Он будет винить себя, будет плакать, будет искать меня в толпе, как я искал Гука. Я не могу так поступить с ним. Не могу… но как жить, когда я никому не нужен? Его сердце разрывалось между желанием исчезнуть и страхом причинить боль тем, кого он любил. Я так устал… я хочу, чтобы всё закончилось. Но я хочу увидеть тебя, Гук. Хоть раз, даже если ты меня не любишь. Он провёл в подвале всего несколько часов, но каждая минута растягивалась в вечность. Без еды, с кружкой мутной воды, которую охранник швырнул через решётку, её металлический привкус оседал на языке, Тэхён цеплялся за остатки разума. Камеры фиксировали каждый его стон, каждый взгляд, их красные огоньки мигали, как насмешка, напоминая, что он под контролем. Он смотрел на цепи, на голые стены, на ржавую решётку, но не находил ничего, чем можно было бы оборвать эту муку. Боль от блокатора и пластыря была невыносимой, она толкала его к действию, как зверя, загнанного в угол. Его кожа горела, кости ныли, тошнота душила, чип на шее будто впрыскивал яд с каждым ударом сердца, но он не мог ждать, пока Кимы вернутся, пока Минджи вколет ещё одну дозу, пока его разум не растворится в пустоте. Я выберусь. Или умру, но не здесь, не в их клетке. Когда охранник, ленивый и жадный, с сальными волосами и запахом дешёвого табака, забыл закрыть решётку, уходя, Тэхён, дрожа, стащил кольцо Минджи, выпавшее из её кармана утром, когда она наклонилась, чтобы ударить его по лицу, её ногти оставили царапины на щеке. Золотое, с рубином, оно сверкнуло в тусклом свете, как искра надежды. – Отпусти меня… это тебе, оно дорогое, можно продать… — прошептал он, голос хриплый, горло саднило, как после песка, его пальцы дрожали, протягивая кольцо. Охранник ухмыльнулся, его жёлтые зубы блеснули, он выхватил кольцо и сунул в карман, его пальцы были жирными, липкими. – Вали, пока я не передумал, щенок, — буркнул он, отворачиваясь, чтобы закурить, дым поплыл в воздухе, едкий, как его жадность. Тэхён, шатаясь, выскользнул, босой, в рваной толстовке, пропитанной кровью, потом и страхом, и побежал, не оглядываясь, в холодную ночь Сеула, где дождь бил по асфальту, как пули, а неон слепил глаза. Теперь он был в переулке, мокрый асфальт леденил босые ноги, пятки стёрлись в кровь, оставляя тёмные следы, которые тут же смывал дождь. Дождь хлестал по лицу, смывая кровь с разбитой губы, но её солёный вкус всё ещё был на языке, горький, как его мысли. Тошнота от блокатора душила, как удавка, ноги дрожали, подгибаясь, как у новорождённого оленя, голова кружилась, будто мир растворялся в неоновых пятнах, расплывающихся перед глазами, как акварель под водой. Тэхён споткнулся, рухнул в луже, грязь смешалась с кровью на коленях, рваная кожа на ладонях саднила, как ожог, его пальцы цеплялись за асфальт, но он был слишком слаб. Чонгук… ты не придёшь. Ты редко приходил ко мне в снах, почему я всё ещё верю?Пустота, где должен был быть запах альфы, разрывала его, как нож, вонзённый в сердце. Он прижался к стене, дрожа, синяки на теле горели, словно раскалённые угли, рёбра ныли при каждом вдохе, как будто кости трещали. Дождь барабанил по асфальту, неон отражался в лужах, как разбитое небо, а ветер нёс запах бензина, сырости и далёкого моря. Я никто… никому не нужен, — шептал он, слёзы текли по щекам, горячие на ледяной коже, смешиваясь с дождём. Он смотрел на осколок стекла в луже, блестящий под неоном, его края сверкали, как обещание, как конец. Всё так просто. Один шаг, и боль уйдёт. Но мысль о Чонгуке, о его улыбке, о его голосе, который шептал «Тэ, ты мой», останавливала его, как якорь. А если ему не всё равно? Если он ищет меня? Если он страдает, думая, что я умер? И Чимин, его Чимин, с глазами, полными тепла, с объятиями, которые были домом. Чим… он не переживёт. Он будет будет плакать, будет винить себя. Я не могу оставить его одного. Его сердце разрывалось, он хотел конца, но не мог предать тех, кто, возможно, всё ещё любил его. Я так устал… но я должен жить. Ради них. Ради надежды, что Гук придёт. Чимин, омега с лицом, как у ангела, и сердцем, полным огня, сидел в своей квартире, теребя край свитера, пальцы нервно теребили нитки, которые уже начали распускаться. Его красота была легендой в Сеуле — мягкие черты, большие глаза, улыбка, которая могла растопить лёд, — но его настоящая сила была в связях. Чимин знал всех — от хакеров до боссов мафии, от барменов до шпионов. Ради Тэхёна, своего лучшего друга, он был готов пойти на всё: взломать банк, подкупить охрану, даже броситься в бой, хотя его хрупкое тело не было создано для драк. Когда телефон завибрировал, и он увидел номер Минджи, его горло сжалось, но он ответил, чувствуя, как сердце ускорилось. – Алло, Чимин-ши? — её голос был приторно-сладким, как яд, замаскированный мёдом, но в нём звенела сталь, холодная, как её глаза. — Ты не видел моего Тэхёна? Он… ушёл из дома, я так волнуюсь. Ты же знаешь, он такой импульсивный. Не у тебя ли он? Чимин стиснул телефон, её тон резал, как лезвие, фальшь сочилась из каждого слова, как яд из раны. – Нет, тётя, я не видел его, — ответил он, стараясь звучать ровно, хотя пальцы дрожали, а в груди рос ком, душил, как верёвка. — Если увижу, дам знать. – Ох, спасибо, милый, — прощебетала она, её голос был как сироп, липкий и тошнотворный, но под ним скрывалась угроза. — Ты такой хороший друг. До связи! Чимин уже собирался сбросить вызов, когда услышал её голос, острый, как хлыст, обращённый к старшему Киму: – Этот сучёныш сбежал из подвала, Джунхо! Найди его, пора покончить с ним, раз он не понимает по-хорошему! Связь оборвалась, но Чимин замер, телефон чуть не выпал из рук, его пальцы тряслись, как в лихорадке, сердце колотилось, как барабан. Подвал? Они держали Тэ в подвале? Боже, что они с ним сделали? Он набрал Чонгука, пальцы скользили по экрану, потные, не слушались, его дыхание сбилось, как будто он сам бежал по Сеулу. – Гук! — выдохнул он, когда тот ответил, его голос сорвался, как струна. — Тэхён… сбежал! Его держали в подвале, я услышал, как Минджи орала на Джунхо! Он где-то в городе, один, Гук, найди его, пока Кимы не поймали! Пожалуйста, он… он не выдержит, если они его найдут! Он был таким слабым, когда я видел его в последний раз, Гук, он был как тень! Чонгук, у мотоцикла в заброшенном складе, где пахло ржавчиной и бензином, сжал телефон так, что костяшки побелели, его глаза вспыхнули яростью, как огонь. – Подвал? Эти мрази… Чимин, я найду его. Спасибо, держись там, — ответил он, его голос дрожал, но был твёрдым, как сталь, в нём была клятва. Он оседлал мотоцикл, двигатель взревел, заглушая шум дождя, хлеставшего по шлему, как пули, его кожаная куртка промокла, но он не замечал. Юнги и Намджун уже проверяли старый порт — место, где Тэхён однажды сказал, что хотел бы стоять с Чонгуком, глядя на море, свободный, без цепей, без кланов. Тэ, держись. Я иду. Я не дам им забрать тебя. Его сердце колотилось, но глубоко внутри, где-то в костях, он чувствовал притяжение — необъяснимое, как зов, который тянул его к Тэхёну с первой встречи. Ты всегда был моим. Почему я не видел этого раньше? В переулке, где неон тонул в тенях, Чонгук увидел его. Тэхён, сжавшийся у стены, мокрый, с кровью на губе, дрожал, как лист под ветром. Его рваная толстовка прилипла к телу, босые ноги были в грязи, пятки кровоточили, оставляя тёмные пятна, синяки на шее и скулах казались чёрными в полумраке, как кляксы на бледной коже, его глаза были пустыми, как у призрака. Чонгук соскочил с мотоцикла, сердце сжалось, как в тисках, его ботинки хлюпали по лужам, эхо шагов отдавалось в переулке. – Тэ! — крикнул он, бросаясь к нему, голос дрожал от страха и облегчения, его дыхание сбилось. Тэхён поднял глаза, мутные, затуманенные блокатором, его лицо было бледным, как бумага, губы дрожали, кровь стекала по подбородку, смешиваясь с дождём, его пальцы цеплялись за стену, как будто она была его последней опорой. – Ты… не настоящий, — прошептал он, голос надломленный, хриплый, слёзы текли по щекам, горячие на ледяной коже, его тело дрожало. — Ты мне мерещишься… опять. Как в подвале, как во снах, где ты уходил, где я звал тебя, а ты не слышал. Чонгук упал на колени, схватив его за плечи, пальцы дрожали, его кожаная куртка скрипнула, мокрая от дождя. – Тэ, это я. Я здесь, — сказал он, его голос был твёрдым, но ломался от боли, его глаза горели, полные нежности. — Посмотри на меня, малыш, я пришёл за тобой. Он притянул Тэхёна к себе, его куртка пахла ванилью — слабой, но родной, пропитанной их ночью, когда они были вместе, свободные. Тэхён дрожал, пальцы вцепились в ткань, ногти впились в кожу через куртку, но он шептал: – Не может быть… я не чувствую тебя… этот укол… этот чип… они забрали всё. Ты сон, Гук. Ты всегда был сном, а я дурак, что верил. Мама сказала… ты использовал меня… как шлюху. Чонгук стиснул зубы, боль в груди резала, как нож, его глаза блестели, но он не дал слезам упасть. – Тэ, это ложь, — сказал он, его голос был мягким, но твёрдым, как клятва. — Я никогда не использовал тебя. Ты — всё для меня. Ты слышишь? Всё. Он взял лицо Тэхёна в ладони, его пальцы были тёплыми, вытирая кровь и слёзы, большие пальцы гладили скулы, осторожно, будто Тэхён был из стекла, его кожа была ледяной, но всё ещё живой. – Мы выберемся, Тэ. Вместе, — добавил он, его глаза искали взгляд Тэхёна, как маяк в темноте. — Я не дам им забрать тебя. Тэхён всхлипнул, уткнувшись носом в шею Чонгука, прямо к запаховой железе, его дыхание было горячим, прерывистым, его пальцы дрожали, впиваясь в куртку. И вдруг — как молния — он почувствовал его. Тёплый, древесный, с кедром и сандалом, запах Чонгука пробился сквозь пелену блокатора, как луч в темноте. Тэхён ахнул, вцепившись сильнее, его ногти царапали кожу, оставляя красные следы. – Гук… ты… ты здесь, — прошептал он, слёзы хлынули, голос дрожал от облегчения, как будто он впервые вдохнул после долгого погружения. — Я думал… ты мне снишься. Я думал, мать права, и ты бросил меня, как ненужный мусор. Чонгук обнял его, прижимая к груди, его сердце колотилось, как барабан, его руки дрожали, но держали крепко. – Тэ, я здесь, — прошептал он, его голос был мягким, как бархат, но полным силы. — Никогда не слушай их. Ты мой. Всегда был моим. Он зарылся носом в волосы Тэхёна, вдыхая слабый запах ванили, который всё ещё цеплялся к нему, несмотря на блокатор. Ты мой. Я не отдам тебя никому. Он хотел поднять Тэхёна, но тени в переулке ожили. Люди Хосока — шестеро, в чёрных масках, с ножами и цепями — окружили их, их шаги хрустели по мокрому асфальту, как кости, их тени отбрасывал неон, как призраки. Хосок, взломавший камеры Сеула, вычислил побег и решил захватить обоих, чтобы разжечь хаос. Двое альф, незнакомых Тэхёну, шагнули вперёд рядом с Чонгуком, их фигуры были напряжёнными, но глаза горели решимостью. Тэхён замер, его сердце сжалось — он не знал их, но они бились за него, как за своего, их кулаки и оружие мелькали в свете фонарей, защищая его, омегу, которого они даже не знали. Кто они? Почему они рискуют ради меня? Я… я не один?Это поразило его, как удар, пробивая броню отчаяния, давая искру надежды. – Сдавайтесь, — прорычал громила, его цепь звякнула об асфальт, как колокол, глаза сверкнули под маской, как у волка. Чонгук встал, закрывая Тэхёна собой, его нож блеснул в свете фонаря, рука сжала рукоять так, что побелели костяшки. – Только через мой труп, — прорычал он, голос был как рык, глаза горели яростью, как огонь. Юнги, один из незнакомых альф, достал кастет, его глаза сузились, как у хищника, Намджун, второй, сжал электрошокер, искры треснули в воздухе, как молнии. Драка вспыхнула, как пожар. Лязг металла, крики, кровь брызнула на асфальт, смешиваясь с дождём, тёмные пятна расплывались, как чернила. Чонгук отбил цепь, его движения были быстрыми, точными, но получил удар ножом в бок, зашипев, кровь пропитала куртку, горячая, липкая, стекая по бедру. Тэхён, несмотря на слабость, схватил камень с земли, его руки дрожали, как в лихорадке, и швырнул в нападавшего, попав в плечо, камень глухо ударил, враг выругался. – Гук, держись! — крикнул он, голос хриплый, но тошнота подкосила его, он рухнул на колени, грязь размазалась по лицу, дыхание сбилось, как будто лёгкие отказывали. Когда Юнги оказался рядом, отбивая одного из врагов, Тэхён, задыхаясь, схватил его за рукав, его пальцы дрожали, ногти впились в ткань. – Найди Пак Чимина, — прошептал он, голос был слабым, но полным отчаяния. — Это мой друг… он поможет. Пожалуйста… Юнги кивнул, его глаза сверкнули, он запомнил имя, прежде чем отбить очередной удар. – Держись, Тэ, — буркнул он, его голос был низким, но твёрдым. Юнги сбил одного врага, его кастет хрустнул по челюсти, кровь брызнула, но их было слишком много. – Гук, уводи его! — рявкнул он, его голос перекрыл шум драки, но люди Хосока одолели числом. Намджуна оглушили дубинкой, он рухнул, как подкошенный, его электрошокер выпал, искры погасли. Чонгука прижали к земле, его нож вырвали, лезвие звякнуло об асфальт, Тэхёна схватили, несмотря на его слабые удары кулаками, его пальцы скользили по мокрой одежде врага, его ногти ломались. Юнги, улучив момент, нырнул в тень переулка, растворившись в темноте, его шаги заглушил дождь, его фигура исчезла, как призрак. Хосоковы люди не заметили его побега, утаскивая пленников, их ботинки топтали лужи, оставляя грязные следы. Тэхёна и Чонгука бросили в подвал — сырой, холодный, с запахом ржавчины, плесени и сырости, пропитавшей стены, как яд. Бетон был ледяным, цепи на полу звякнули, когда их сковали, ржавый металл впился в запястья, оставляя новые ссадины, кровь сочилась, смешиваясь с грязью. Тусклая лампа качалась под потолком, отбрасывая тени, похожие на паутину, которая опутывала их, её свет был тусклым, как угасающая надежда. Тэхён лежал, дрожа, синяки на его теле — на шее, рёбрах, запястьях — казались чёрными в полумраке, как пятна на бледной коже, его глаза были мутными, как будто жизнь уходила из них. Блокатор выжигал его: кожа горела, как после ожога, пластырь на шее пульсировал, тошнота сжимала горло, воспоминания о Чонгуке путались, как дым, ускользая, как песок. Его глаза смотрели на фигуру рядом, скованную цепью, и он шептал: – Ты не настоящий… ты опять мне мерещишься. Просто сон, как в том подвале. Ты никогда не был настоящим, Гук. Мать сказала… ты использовал меня. Почему я всё ещё верю? Чонгук, с кровью на виске, где запеклась тёмная корка, и раной в боку, где кровь сочилась, пропитывая куртку, тянулся к нему, несмотря на цепи, его пальцы дрожали, но были твёрдыми. – Тэ, это я. Я здесь, — сказал он, его голос был твёрдым, но ломался от боли, его глаза блестели, полные нежности и страха, как звёзды в ночи. Он дотянулся до руки Тэхёна, сжав его ледяные пальцы, его кожа была горячей, несмотря на холод подвала, его тепло было как обещание. – Посмотри на меня, малыш. Я не дам им сломать нас, — добавил он, его голос был мягким, но полным силы, как клятва, вырезанная в камне. Тэхён всхлипнул, его глаза искали правду, но видели только тени, его тело дрожало, как в лихорадке. – Гук… я не чувствую тебя… этот чип… он забрал всё, — прошептал он, слёзы текли по щекам, капая на бетон, его голос был хриплым, как будто горло разодрали. — Они сказали… я бракованный… использованный… Чонгук стиснул его руку, его пальцы дрожали, но держали крепко, как будто это была их последняя нить. – Тэ, это ложь, — сказал он, его голос был твёрдым, но в нём дрожала нежность, как будто он боялся, что Тэхён растворится. — Ты не бракованный. Ты мой. Самый важный. Я пришёл за тобой, потому что не смогу без тебя. Он придвинулся ближе, несмотря на боль в боку, которая резала, как нож, кровь текла, тёплая, липкая, пропитывая ткань, его дыхание сбилось, но он не замечал. Он обнял Тэхёна, осторожно, но крепко, и уложил его на свои колени, прижимая к груди, его руки дрожали, но были тёплыми. Рана в боку горела, каждый вдох был мучением, кровь текла, пропитывая бетон, но он сосредоточился, выпуская свои феромоны — тёплые, древесные, с кедром и сандалом, — наполняя ими воздух, чтобы Тэхён почувствовал, чтобы они уняли его боль, его страх, его дрожь. – Тэ, я здесь, — прошептал он, его голос был мягким, как бархат, но твёрдым, как клятва, его губы коснулись виска Тэхёна, тёплые, несмотря на холод. — Чувствуй меня. Я не дам тебе умереть. Тэхён дрожал, его пальцы вцепились в куртку Чонгука, ногти впились в кожу, оставляя красные следы. – Гук… ты настоящий, — прошептал он, слёзы хлынули, его голос дрожал, как струна, но в нём была надежда, как будто он впервые увидел свет. — Я думал… я никому не нужен. Что лучше… умереть. Но ты пришёл. Чонгук сжал его сильнее, его губы коснулись волос Тэхёна, мокрых от дождя, пропитанных кровью и потом. – Тэ, ты нужен мне, — сказал он, его голос был полон боли, но твёрдым, как камень. — Мы выберемся. Вместе. Дверь подвала с лязгом открылась, и шаги эхом отозвались в тишине. Хосок вошёл, его силуэт в полумраке был как тень смерти, его глаза сверкали, как у лиса, почуявшего добычу. Его кожаная куртка блестела от дождя, волосы прилипли ко лбу, но он улыбался — холодно, расчетливо. За ним стояли двое громил, их тени отбрасывала лампа, как чудовища. – Как трогательно, — протянул Хосок, его голос был гладким, как шёлк, но ядовитым, как змея. — Любовь в подвале. Прямо сцена из дешёвой дорамы. Тэхён, дрожа, поднял голову, его глаза были полны слёз, голос сорвался, когда он крикнул: – Что тебе от нас нужно?! — его голос был хриплым, полным отчаяния, слёзы текли по щекам, капая на бетон. — Моим родителям плевать на меня! Они не дадут тебе ни копейки за меня! Они будут рады, если меня убьют! Чонгук сжал его руку, его пальцы были тёплыми, успокаивающими, он придвинулся ближе, его голос был низким, но твёрдым. – Тэ, не говори так, — прошептал он, его глаза горели, полные нежности. Хосок хмыкнул, шагнув ближе, его ботинки скрипнули по бетону. – Родителям плевать, говоришь? — сказал он, его улыбка была острой, как лезвие. — А вот кланам — нет. Вы — отличные пешки, чтобы разжечь войну. Но давай добавим драматизма. Он наклонился к Тэхёну, его пальцы схватили пластырь на шее омеги и сорвали его одним движением, чип отлетел, звякнув о бетон, кожа под пластырем была красной, воспалённой. Тэхён ахнул, боль пронзила его, как удар тока, его тело дёрнулось, но Чонгук удержал его, его руки сжали сильнее. И тогда запах Тэхёна — чистая, живая ваниль, с нотами мёда и тёплого молока, — хлынул, как волна, наполняя подвал, пробиваясь сквозь сырость и ржавчину. Чонгук вдохнул, и его мир перевернулся. Запах был не просто знакомым — он был частью его души, его крови, его костей. Осознание ударило, как молния: Тэхён — его истинный. Глубоко внутри, где-то в сердце, он всегда чувствовал это — притяжение, зов, который тянул его к Тэхёну с первой встречи, с первого взгляда, когда их глаза встретились в толпе, и мир замер. Ты мой. Мой истинный. Как я не видел этого раньше? Все эти годы, все эти взгляды, твоя улыбка, твой смех — это было оно. Чонгук ахнул, его глаза расширились, он зарылся носом в шею Тэхёна, вдыхая его запах, чистый, живой, его феромоны вспыхнули, смешиваясь с ванилью, создавая гармонию, как будто их души сплелись. – Тэ… ты мой истинный, — прошептал он, голос дрожал, полон благоговения, его руки сжали Тэхёна, как будто он боялся, что тот исчезнет. — Я всегда знал… чувствовал тебя, даже когда не понимал этого. Тэхён ахнул, его глаза расширились, слёзы блестели в свете лампы, как звёзды. – Истинный? — прошептал он, голос сорвался, как будто он боялся поверить, его пальцы дрожали, цепляясь за Чонгука. — Правда? Это не мираж? Не ложь? Он прижался ближе, вдыхая феромоны Чонгука, которые окутывали его, как тёплое одеяло, унимая дрожь, прогоняя тошноту, как будто его тело вспоминало, как жить. – Гук… я любил тебя всегда… — прошептал он, его голос был слабым, но полным любви, как будто он отдавал всё, что у него осталось. — Если мы не выберемся… я хочу, чтобы ты знал… ты моё всё. Чонгук сжал зубы, слёзы жгли глаза, но он не дал им упасть, его руки гладили волосы Тэхёна, путались в мокрых прядях. – Мы выберемся, Тэ. Я клянусь, — сказал он, его голос был твёрдым, как камень, но мягким, как шёлк. Он продолжал выпускать феромоны, наполняя подвал своим запахом, чтобы Тэхён дышал легче, чтобы его боль отступила, чтобы его сердце билось. Рана в боку пульсировала, кровь текла, но он не замечал, его мир сузился до Тэхёна, до его дыхания, до его тепла. Хосок наблюдал, его улыбка стала шире, как у хищника, почуявшего слабость. – Истинные, значит? — протянул он, его голос был насмешливым, но в нём была угроза. — Это делает игру ещё интереснее. Посмотрим, сколько вы протянете, прежде чем кланы разорвут вас на части. Он развернулся, его шаги эхом отозвались в подвале, дверь захлопнулась, лязг замка был как приговор. Чонгук прижал Тэхёна ближе, его феромоны окутывали их, как щит. Ты мой истинный. Я не отдам тебя никому. Ни Кимам, ни Хосоку, ни смерти. Юнги, уцелевший в драке, пробирался через тени Сеула, дождь смывал кровь с его рук, рана на скуле саднила, кровь запеклась коркой, его дыхание было тяжёлым. Слова Тэхёна — «Найди Пак Чимина» — горели в его памяти, как маяк. Юнги, хакер, чьи пальцы могли взломать любую систему, знал, что Чимин — омега с влиятельными связями, человек, который мог открыть двери, недоступные даже ему. Через свои контакты он выследил Чимина в заброшенном кафе на окраине, где пахло сыростью, дешёвым кофе и прогорклым маслом, стены были покрыты трещинами, а неон за окном мигал, как умирающая звезда. Чимин, с тёмными кругами под глазами, но всё ещё ослепительно красивый, вздрогнул, увидев Юнги, его пальцы сжали кружку, кофе плеснул на стол, тёмные пятна расплылись, как кровь. – Ты Пак Чимин? — спросил Юнги, его голос был низким, но твёрдым, его глаза сузились, как у хищника. Чимин кивнул, его глаза блестели от страха, но в них была искра решимости. – Да… а ты кто? — спросил он, голос дрожал, его пальцы сжали кружку сильнее. – Юнги. Друг Чонгука. Тэхён сказал найти тебя, — ответил Юнги, стиснув кулаки, его ногти впились в ладони, оставляя следы. — Он сбежал, но люди Хосока взяли их с Гуком. Подвал в порту. Тэхён плох — его ломает, он еле держится. Гук ранен, но они вместе. Ты знаешь кого-то кто сможет помочь, да? Сможешь вытащить их? Чимин побледнел, кружка дрогнула, кофе пролился, тёмные пятна расплылись по столу, как чернила. – Подвал… снова его держат в подвале, — прошептал он, его глаза наполнились слезами, голос сорвался, как струна. — Тэ… он не выдержит ещё одного укола… он и так на грани, Юнги! Он выглядел, как призрак, когда я видел его в последний раз! Юнги шагнул ближе, его голос был твёрдым, как сталь, но глаза горели, как угли. – Мы их вытащим. У тебя есть связи. Зови своих людей, — сказал он, его голос был низким, но полным решимости. — Я могу взломать камеры порта, но мне нужны твои связи, чтобы вытащить их. Чимин кивнул, вытирая слёзы рукавом, его пальцы дрожали, оставляя мокрые пятна на ткани. – У меня есть люди… я позову их, — сказал он, его голос был слабым, но в нём была надежда. — Но Хосок… он играет с нами, как с куклами. Он хочет, чтобы мы все перегрызли друг другу глотки. – Пусть играет, — прорычал Юнги, его глаза сузились, как у хищника, его голос был как рык. — Я перережу его нитки. Зови своих людей, Чимин. У нас мало времени. Хосок, в своём логове, сидел в полумраке, экраны мигали кадрами из подвала, где Тэхён и Чонгук, скованные цепями, цеплялись друг за друга, как за последнюю надежду. Он ухмыльнулся, его пальцы танцевали по клавиатуре, отправляя Кимам и Чонам фото: Тэхён, дрожащий, с кровью на губе, глаза пустые, как у мертвеца, и Чонгук, прижавшийся к нему, с яростью в глазах, кровь на его куртке, как алая метка. Подпись: «Ваши пешки у меня. Кто заплатит больше?». Хосок разжигал войну, его цель — хаос, где он, Лис, заберёт Сеул, пока кланы истекают кровью. Подвал был ледяным, бетон впитывал тепло их тел, как хищник, цепи звякали при каждом движении, впиваясь в запястья, оставляя кровавые ссадины, которые жгли, как ожоги. Тусклая лампа качалась под потолком, её свет дрожал, отбрасывая тени, похожие на когти, что тянулись к ним с голых стен. Запах плесени и ржавчины душил, смешиваясь с едким привкусом крови, что сочилась из раны Чонгука в боку, пропитывая его куртку и бетон под ним, тёмные пятна расплывались, как чернила. Тэхён лежал на его груди, дрожа, его бледная кожа была покрыта синяками — на шее, скулах, рёбрах, — тёмными, как угли, его глаза, всё ещё мутные от остатков блокатора, смотрели на Чонгука с любовью и страхом за него. Боль от чипа, сорванного Хосоком, пульсировала в шее, кожа горела, воспалённая, а тошнота сжимала горло, как удавка. Слова Минджи — «бракованный омега», «использованный», «шлюха» — всё ещё эхом звучали в памяти, но Чонгук, подставившийся под нож ради него, пошедший против клана, был живым доказательством их любви. Ты мой истинный, Гук. Ты выбрал меня, несмотря на всё. Но я боюсь… боюсь, что из-за меня ты умрёшь. Чонгук прижимал Тэхёна к себе, его пальцы, тёплые, несмотря на холод, гладили его волосы, мокрые от пота и дождя, путались в прядях, осторожно, как будто Тэхён был сокровищем. Его губы касались виска омеги, щёк, уголков губ, оставляя лёгкие, тёплые поцелуи, каждый — как клятва, как маяк в темноте. Он выпускал феромоны — густые, древесные, с кедром и сандалом, — они окутывали подвал, прогоняя запах ржавчины, наполняя воздух теплом, как будто звёзды зажглись в ночи. Его рана в боку кровоточила сильнее, каждый вдох был мучением, кровь текла, горячая, липкая, пропитывая ткань и бетон, но он держался, его мир сузился до Тэхёна, до его дрожи, до его дыхания. – Тэ, ты чувствуешь меня? — прошептал Чонгук, его голос был мягким, но твёрдым, как якорь в бурю. — Ты мой. Наша связь — это судьба. Ты самый красивый, малыш, твои глаза… они как целая галактика. Я выбрал тебя, и я буду рядом, пока дышу. Тэхён всхлипнул, его пальцы вцепились в куртку Чонгука, ногти впились в кожу через ткань, оставляя красные следы. – Гук… ты ради меня пошёл против всех, — прошептал он, голос хриплый, слёзы текли по щекам, горячие на ледяной коже. — Я верю тебе. Ты мой истинный. Но… твоя рана… я боюсь, что потеряю тебя. Ты истекаешь кровью из-за меня. Чонгук улыбнулся, несмотря на боль, его ладони обняли лицо Тэхёна, большие пальцы вытирали слёзы, гладили скулы, нежно, но твёрдо. Его глаза, тёмные, как ночь, горели любовью, такой глубокой, что она согревала даже этот ад. – Тэ, я жив, пока ты со мной, — сказал он, его голос был полон силы, но дрожал от нежности. — Ты совершенный. Твой запах… ваниль, такая чистая, что я живу им. Твоя улыбка… она — мой дом. Ты — мой истинный, Тэ. Я подставился под нож, потому что без тебя нет меня. И я сделаю это снова, если придётся. Он наклонился, его губы нашли губы Тэхёна — мягко, но глубоко, их дыхание смешалось, тёплое, живое. Поцелуй был их убежищем, их клятвой, его вкус был как ваниль и кедр, как их любовь, что горела вопреки всему. Тэхён ахнул, его пальцы задрожали, цепляясь за Чонгука сильнее, он ответил, жадно, но осторожно, как будто хотел запомнить каждый миг. Феромоны Чонгука хлынули, как волна, окутывая Тэхёна, унимая его дрожь, прогоняя тошноту, как будто его тело оживало под их теплом. Ты мой… ты здесь. Ты выбрал меня. Я не отпущу тебя. – Гук… ты всё для меня, — прошептал Тэхён, отстраняясь, его губы дрожали, глаза блестели слезами, но в них была любовь, чистая, как звёзды. — Я хочу быть с тобой… всегда. Даже если весь мир будет против нас. Чонгук прижал его ближе, его пальцы заправили прядь волос за ухо Тэхёна, его взгляд был мягким, как рассвет. – Тэ, мы будем вместе, — сказал он, его голос был бархатным, но твёрдым, как клятва. — Я держусь за тебя, малыш. Ты — мой свет. Я чувствовал тебя с первой встречи, ещё до того, как понял, что ты мой истинный. Каждый твой взгляд, каждый твой шёпот… это было оно. Он целовал его снова — лоб, щёки, шею, где кожа всё ещё горела от сорванного чипа, его губы были тёплыми, мягкими, каждый поцелуй — как звезда, зажигающаяся в темноте. Его руки гладили спину Тэхёна, осторожно, обходя синяки, даря тепло, которого так не хватало в этом аду. Его феромоны окутывали их, как кокон, их древесный аромат смешивался с ванилью Тэхёна, создавая гармонию, как будто их души сплелись. Тэхён прижался ближе, его дыхание стало ровнее, он вдыхал Чонгука, как будто его запах был его спасением. Ты мой истинный. Ты выбрал меня. Ради тебя я буду жить. Дверь подвала с лязгом открылась, и шаги эхом отозвались в тишине. Хосок вошёл, его силуэт в полумраке был как тень смерти, глаза сверкали, как у лиса, почуявшего добычу. Его кожаная куртка блестела от дождя, волосы прилипли ко лбу, но он ухмылялся — холодно, грязно. За ним вошли двое громил, их тени отбрасывала лампа, как чудовища. Они тут же схватили Чонгука, один вцепился в его плечи, другой прижал цепи к полу, их грубые руки давили, не давая ему двинуться. Чонгук рыкнул, его мышцы напряглись, но цепи и хватка альф держали его, как в тисках. Хосок, держа телефон, зачитал сообщение от Кимов, его голос был ядовитым, как ртуть: – «Можешь избавиться от него, он бесполезный», — сказал он, глядя на Тэхёна, его ухмылка была острой, как нож. — Твои родители, пупсик, сливают тебя, как мусор. А Чоны… о, Чоны готовы порт в щепки разнести ради своего альфочку. Забавно, да? Тэхён задрожал, слова Кимов резанули, как лезвие, но Чонгук, несмотря на хватку громил, прорычал: – Тэ, они не твоя семья! Ты мой, и я не отдам тебя! Хосок хохотнул, шагнув к Тэхёну, его движения были быстрыми, хищными. Он схватил омегу за подбородок, заставляя поднять лицо, его пальцы впились в кожу, оставляя красные следы. Потом его рука скользнула вниз, грубо хлопнув Тэхёна по заднице, сжав так, что тот дёрнулся, подавляя всхлип. Хосок не остановился, его ладонь легла на пах Тэхёна, сжимая с издевательской силой, Тэхён вскрикнул, его тело напряглось, глаза наполнились слезами от унижения и боли. – Ммм, попа у тебя что надо, малыш, — промурлыкал Хосок, его голос был низким, грязным, он наклонился ближе, его дыхание обожгло ухо Тэхёна. — Интересно… у тебя дырка особенная, что ли, что Чон так за тобой трясётся? Может, развлечёшь моих альф? Они любят… свеженькое. Чонгук взревел, его глаза полыхнули яростью, как адский огонь, он рванулся вперёд, цепи зазвенели, врезаясь в запястья, кровь хлынула из ссадин, но громилы держали его, их кулаки вдавили его в бетон, один ударил его в рёбра, заставляя задохнуться от боли. – Убери свои грязные руки, Лис! — заорал он, голос хрипел от ярости, его феромоны взорвались, наполняя подвал угрозой, несмотря на слабость. — Тронь его ещё раз, и я разорву тебя на куски! Он мой, тварь! Мой! Тэхён, дрожа, прижался к Чонгуку, насколько позволяли цепи, его пальцы вцепились в его куртку, слёзы текли по щекам, но он смотрел на Чонгука с любовью, которая пересиливала страх. Ты… ты сражаешься за меня, даже так. Унижение от рук Хосока жгло, но ярость Чонгука, его готовность драться, несмотря на боль и цепи, укрепляла его, как стальной щит. Ты доказал это. Я твой. Хосок рассмеялся, его смех был резким, как скрежет металла, он отступил, небрежно махнув рукой громилам. – Спокойно, Чон, я просто играю, — сказал он, его голос был насмешливым, но в нём звенела угроза. — Этот омега мне не нужен, но твоя ярость… о, она стоит того. Игра только начинается, голубки. Кланы уже рвутся сюда. Посмотрим, кто успеет первым. Он вышел, но один из громил, высокий, с тёмными глазами и шрамом на руке, замешкался. Это был Мингю, человек Хосока, но в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, когда он посмотрел на Чонгука. В детстве они были друзьями, бегали по улицам Сеула, делясь сладостями и мечтами, пока кланы не развели их по разные стороны. Мингю, незаметно для других, бросил к ногам Чонгука кусок ткани — чистую повязку, свёрнутую в комок. – Завяжи рану, Гук, — пробормотал он, его голос был тихим, почти шёпотом, он быстро отвернулся, чтобы не выдать себя, и вышел, захлопнув дверь. Громилы отпустили Чонгука, и он, задыхаясь от боли, рухнул к Тэхёну, его руки тут же обняли омегу, прижимая к себе, его феромоны, несмотря на слабость, окутывали их, даря тепло. – Тэ, прости… прости, что не смог… — прошептал он, его голос был хриплым, полным вины, кровь текла из его раны, но он держал Тэхёна, как будто тот был его спасением. — Я не дам ему тронуть тебя снова. Клянусь. Тэхён всхлипнул, уткнувшись носом в шею Чонгука, вдыхая его запах, кедр и сандал, который был его домом. – Гук… ты сражался за меня, — прошептал он, его голос дрожал, но был полон любви. — Я… я в порядке, только держись, пожалуйста. Ты не можешь оставить меня. Чонгук, стиснув зубы от боли, подобрал повязку, его пальцы дрожали, кровь текла, пропитывая всё вокруг. Тэхён, задыхаясь от страха, помог ему, его руки дрожали, но он осторожно прижал ткань к ране, стараясь остановить кровь. – Я не брошу тебя, малыш, — сказал Чонгук, его голос был слабым, но полным любви. — Я держусь за тебя. Всегда буду. Тем временем Юнги и Чимин пробирались через порт, где дождь хлестал по ржавым контейнерам, а неон отражался в лужах, как разбитое небо. Юнги, с ноутбуком под курткой, взламывал камеры порта, его пальцы летали по клавишам, экран мигал кадрами, пока он не нашёл подвал — тёмное пятно на карте, охраняемое людьми Хосока. Чимин, с телефоном в руке, звонил своим людям — альфам, бетам и одному омеге, Джину, чья красота соперничала с его собственной, а ум и связи делали его незаменимым. Джин, с тёмными глазами и шрамом на щеке, был омегой с железной волей, его голос, мягкий, но властный, заставлял всех слушаться. – Нам нужна поддержка, — говорил Чимин, его глаза блестели от слёз, но голос не дрожал. — Тэхён и Чонгук в подвале. Хосок играет с нами, но я не отдам ему своего брата. Вы со мной? Джин кивнул, его взгляд был твёрдым, но тёплым. – Ради тебя, Чимин, мы порвём их, — сказал он, его голос был мелодичным, но полным силы. — Но Хосок хитер. Будь готов к ловушке. Юнги, не отрываясь от экрана, буркнул: – Ловушка или нет, я отключу их камеры. Чимин, держи своих людей на поводке. Нам нужно время. Чимин кивнул, но его сердце сжималось от вины. Тэ… я должен был защитить тебя раньше. Если я потеряю тебя, я не прощу себя. Он стиснул телефон, его пальцы дрожали, но глаза горели решимостью. Они двинулись к подвалу, их шаги заглушал дождь, но тени в порту ожили. Хосок, через своих шпионов, знал об их плане. Его люди ждали, их ножи блестели в темноте, как клыки. Юнги заметил движение на экране, его глаза сузились. – Чимин, они здесь, — прошипел он, захлопывая ноутбук. — Готовься. Будет бойня. Чимин сжал кулаки, его лицо, прекрасное, как у ангела, было твёрдым, как у воина. – Пусть попробуют, — сказал он, его голос был тихим, но полным огня. — Я вытащу Тэ, даже если придётся умереть. В подвале Тэхён и Чонгук услышали далёкий шум — шаги, крики, лязг металла. Чонгук напрягся, его рука сжала Тэхёна, прикрывая его собой, несмотря на боль, что резала бок, как нож. – Тэ, посмотри на меня, — прошептал он, его голос был твёрдым, но полным нежности. — Кто бы это ни был, я не дам им тронуть тебя. Тэхён кивнул, его пальцы вцепились в Чонгука, его сердце колотилось, но в нём была надежда. Я твой. Их феромоны смешались, ваниль и кедр, как звёзды в ночи, и в этот момент, несмотря на цепи и кровь, они были вместе. Дверь подвала задрожала от удара, и голос Хосока, холодный и насмешливый, раздался снаружи: – Вы думаете, это конец? Игра только начинается, голубки.