Шёлк в огне

Склад был как ад, только без огня — лишь дым, порох и кровь, липнущая к ботинкам. Пули свистели, вгрызались в ржавые балки, воздух резал лёгкие, но Чимин, прижавшись к ящику, сжимал нож, будто это могло удержать его от прошлого. Кашель — резкий, как пощёчина — разорвал грохот, и он замер, сердце заколотилось. Этот звук был из ночей, когда он ещё верил в любовь, а не в стволы. – Кто это? — прошипел он, глаза сузились, голос дрожал от злости и старой боли. Тэхён, скорчившись за другим ящиком, прижимал Чонгука к холодному бетону, его ладони, мокрые от крови, впились в рваную кофту, давя на рану. Гук… твой кедр — мой. Феромоны кедра, тёплые, как дерево после дождя, цеплялись за его ваниль, и Тэхён вдыхал их, как спасение. Он смотрел на Чонгука — бледного, с потной чёлкой, но с этой чертовски живой искрой в глазах, которая всегда заставляла Тэхёна улыбаться, даже в таком аду. Это был его Гук, с кем он хотел бы пить кофе по утрам, обниматься под одеялом, спорить, чья очередь выносить мусор. Тэхён чуть хмыкнул, несмотря на всё. – Эй, Гук, — шепнул он, голос тёплый, с лёгкой иронией. — Не вздумай вырубаться, а то я совсем один останусь. Чонгук, задыхаясь, сжал его руку, кедр и ваниль сплелись, как тёплый свет в темноте. – Тэ… ты спалишь всё без меня, — прохрипел он, но глаза блестели. — Хочу… утро с тобой. Просто утро. Тэхён прижался лбом к его плечу, ваниль окутала их, как обещание. – Будет, — шепнул он. — Но ты первый встанешь за кофе. – Заткнись, — буркнул Чонгук, но уголок рта дрогнул в улыбке. В центре склада, где дым висел, как занавес, появился Ли Минхо, высокий, с острым взглядом, который бил, как нож. Он волок Юнхи, сестру Хосока, её запястья были стянуты верёвкой, глаза мокрые, но подбородок упрямо задран. Минхо прижал ствол к её виску, и склад затих, будто кто-то выключил звук. Хосок, у входа, замер, его пистолет дрогнул, лицо исказилось, как у человека, которому вырвали сердце. Юнхи была его слабостью, и Минхо, гад, знал, как играть. – Минхо?! — выдохнул Чимин, нож чуть не выпал. — Ты что, совсем спятил? Минхо, не глядя на него, рявкнул: – Хосок, назад, или ей конец. Хосок сжал кулаки, голос задрожал: – Юнхи… Минхо, ты труп! Чимин смотрел на бывшего, и в груди всё жгло. Минхо, который когда-то обнимал его, ворчал, что он слишком громко смеётся, а потом ушёл, оставив только пустоту. Теперь он тут, с заложницей, как герой дешёвого боевика, и Чимин не знал, врезать ему или… нет, точно врезать. – Серьёзно, Минхо? — язвительно бросил он. — Решил в спасатели поиграть? Поздно для медалей. Минхо хмыкнул, ствол не дрогнул. – Всё такой же ядовитый, Чим. Хосок, отзови своих псов. Юнги, у стены, стиснул пистолет, феромоны — как палёный асфальт — полыхнули так, что Сохи рядом закашлялась. Он не знал, почему Минхо так бесит, но каждый его взгляд на Чимина был как пинок под дых. – Вот же придурок. — буркнул он, голос ядовитый. — Чим, кто он такой? Чимин закатил глаза, стиснул нож. – Бывший. И, похоже, всё ещё псих. Сохи, с кровью на рукаве, стреляла, но глянула на Юнхи. – Минхо, держи её! — рявкнула она. — Это наш выход! Минсу, хромая, палил по теням, плечо кровоточило. – Сохи, не лезь! — хрипел он. — Тащим пацанов и валим! Мингю, весь в пыли, полоснул ножом бойца Хосока, тот рухнул. – Гук, Тэ, шевелитесь! — крикнул он. — С этой девкой мы загоним Хосока в могилу! Тэхён, волоча Чонгука, споткнулся, но Чонгук сжал его руку, феромоны горели. – Тэ, не трынди, — прохрипел он. — Я иду. – Ага, герой, — хмыкнул Тэхён, но голос был тёплым. — А завтра ты мне кофе принесёшь в постель. Чонгук слабо хмыкнул. – Только если ты не прольёшь его на меня. Хосок, глядя на Юнхи, опустил пистолет, его бойцы замерли. – Минхо… отпусти её, — прорычал он, голос ломался. — Назови цену. Минхо, холодный, бросил: – Склад на Ханган. Твои бабки, стволы — всё там. Отдай, и она жива. Чимин ахнул, нож задрожал. – Ты знал это… и молчал? — прошипел он. — Что за игры, Минхо? Минхо глянул на него, глаза потемнели. – Потом, Чим. Сперва выберемся. Юнги, стреляя, рявкнул: – Этот придурок врёт! Чим, не трынди с ним! Чимин закатил глаза. – Юнги, остынь! Я не дебил! Мингю пнул ржавую дверь, холодный воздух хлынул внутрь. Фургон ждал, фары резали ночь, Джин орал: – Залезайте, или нам крышка! Сохи и Тэхён тащили Чонгука, Тэхён не отпускал его, кедр и ваниль сплелись, как их утренние обнимашки. Минсу и Мингю прикрывали, Чимин бежал, но глаза цеплялись за Минхо. Юнги, стреляя, держался рядом, феромоны полыхали, и он бурчал, что Минхо — ходячая беда. Минхо толкнул Юнхи в фургон, глянул на Чимина. – Чим, я не враг, — тихо сказал он. – Ага, а я танцор, — огрызнулся Чимин, но сердце сжалось. Фургон рванул, пули били по металлу, Хосок остался в складе, его крик утонул в ночи. Переулок был ледяным, ветер резал лицо. Фургон летел, огни Сеула мелькали, как чужие окна. Тэхён, прижавшись к Чонгуку, держал его руку, кедр и ваниль были их теплом. Кровь текла, но Чонгук дышал, и Тэхён видел их жизнь — утро, где они пьют кофе, обнимаются, спорят, кто дольше валялся в постели. – Гук, — шепнул он, с иронией. — Ты будешь вставать первым, да? Чонгук, бледный, хмыкнул. – Только если ты не спалишь кофе, Тэ. Тэхён ткнул его локтем, но улыбнулся. – Дурак. Люблю тебя. Чонгук сжал его пальцы. – И я тебя. Сохи, бинтуя руку, глянула на Юнхи. – Она наш козырь, — хрипло сказала она. — Хосок на крючке. Мингю, чистя нож, кивнул. – Склад на Ханган — его сердце. Спалим, и Кимы сгинут. Чимин, глядя на Минхо, буркнул: – Что ты скрываешь, а? Минхо отвёл взгляд, уголок рта дёрнулся. – Чим, дай мне день. Увидишь. Юнги, стиснув кулаки, рявкнул: – Этот придурок знает слишком много! Чим, гони его! Чимин закатил глаза. – Юнги, не трынди. Я разберусь. Фургон мчался, Сеул растворялся. Хосок, в тенях, терял всё, но его месть ещё дышала. Минхо молчал, его тайна висела, как дым. Но Тэхён и Чонгук, сплетённые кедром и ванилью, видели свет — жизнь, где они будут просто вместе, без крови и пороха.