Шёлк в огне

Безопасный дом был тесным, как клетка, с облупленными стенами и запахом сырости, который лез в горло, как старый долг. Свет тусклой лампы мигал над столом, где Сохи раскладывала план штурма склада Хосока на Ханган. Юнхи, связанная, сидела в углу, её глаза, полные злости и страха, следили за Минсу. После побега из склада ночь давила, как нож к горлу — Хосок был где-то в Сеуле, и его тень дышала им в спину. Тэхён, прижавшись к Чонгуку на продавленном диване, держал его руку, пальцы дрожали, касаясь бинтов, которые Сохи наложила, давя на рану. Гук… твой кедр — мой. Феромоны кедра, тёплые, как лес под солнцем, цеплялись за его ваниль, и Тэхён дышал ими, как спасением. Чонгук, бледный, с потной чёлкой, смотрел на него, и в его глазах горела жизнь — та, что Тэхён хотел укрыть, любить, сохранить. Он видел их будущее: дом, где они пьют кофе, обнимаются, смеются, и, может, малыш с улыбкой Чонгука, бегающий по их гостиной. Тэхён сглотнул, сердце колотилось от этой мечты. Сохи, глядя на Чонгука, хрипло сказала: – Ты ранен, сын. Останетесь с Тэхёном в машине. Без геройства. Чонгук напрягся, феромоны кедра вспыхнули, он рванулся встать. – Мам, я нужен там! — рявкнул он, голос дрожал от злости. — Я должен уничтожить Хосока. Минсу, перевязывая плечо, буркнул: – Сядь, Гук. Мы разберёмся. Тэхён сжал его руку, голос был тёплым, но твёрдым, с лёгкой иронией, чтобы скрыть страх. – Гук, хватит строить из себя Рэмбо. Ты нужен мне живым, а не в могиле. Чонгук закатил глаза, кедр полыхнул, но его взгляд смягчился. – Тэ, я не бесполезный. Могу драться, чёрт возьми! Тэхён наклонился, его губы коснулись губ Чонгука, жарко, почти отчаянно, феромоны ванили окутали их, как тёплое утро. Он отстранился, глаза блестели, голос дрожал от эмоций, но в нём была жизнь. – Давай побудем здесь, ради меня, — шепнул он, пальцы сжали его ладонь. — Гук, я хочу дом с тобой, где мы спорим, кто первый встанет, где ты ворчишь, но целуешь меня. Хочу малыша… с твоими глазами, с твоей улыбкой, чтоб бегал по дому и пах кедром, как ты. Не отнимай это у меня, прошу. Чонгук замер, кедр сплёлся с ванилью, его горло сжалось, глаза жгли. – Тэ… — выдохнул он, голос хрипел, но был полон тепла. — Малыш с моими глазами? Ты… правда этого хочешь? Тэхён хмыкнул, слёзы жгли, но он ткнул его локтем, с иронией. – Ага, но только если ты не будешь геройствовать, дурак. Хочу, чтобы ты был рядом, когда он будет звать нас «папа». Люблю тебя так, что дышать больно. Чонгук притянул его, губы нашли его висок, феромоны горели, как звёзды. – Тэ, клянусь, — хрипло сказал он. — Будет дом, малыш с твоей улыбкой, а не моей, упрямец. Люблю тебя до дрожи, до костей. Ради тебя… останусь. Сохи кивнула, её глаза потеплели. – Молодцы. В машине сидите. Мы вернёмся. Чимин, у стола, теребил нож, его взгляд резал Минхо, который проверял пистолет. Запах Минхо — горький кофе — бил по нервам, как старая рана. Этот альфа, который когда-то был его миром, сбежал, оставив Чимина в пустоте, и теперь его возвращение пахло ложью. – Ну, герой, — язвительно бросил Чимин. — Почему сбежал? Или опять трындежом отделаешься? Минхо повернулся, глаза потемнели, уголок рта дёрнулся. – Чим, я не трынжу. Кимы шантажировали меня — сказали, убьют тебя, если не уйду. Работал на них, чтобы завалить Хосока, но всё это… ради тебя. Хочу исправить. Чимин ахнул, нож выпал на стол, его голос задрожал. – Шантажировали? — прошипел он. — Ты сбежал, оставил меня, потому что… защищал? И молчал, гад? Юнги, у стены, рыкнул, феромоны — как палёный асфальт — полыхнули так, что воздух стал тяжёлым. Его глаза горели, глядя на Минхо, и это была не просто злость — ревность, жгучая, как кислота, которую он сам не хотел признавать. Похоже, кто-то влип. – Чим, он врёт! — рявкнул он, шагнув к Минхо. — Гони его к чёрту! Чимин закатил глаза, но сердце колотилось. – Юнги, не рычи, как пёс! Я сам разберусь. Минхо посмотрел на Юнги, хмыкнул. – Ревнуешь, альфа? Спокойно, я не трогаю его. Юнги стиснул кулаки, феромоны полыхнули, он шагнул ближе. – Ещё слово, придурок, и я тебе глотку порву! Сохи рявкнула: – Хватит! Юнги, сядь! Минхо, склад — что там? Минхо, с кровью на плече, кивнул. – Деньги, стволы, всё, что держит Хосока. Я знаю входы. Спалим его, и Кимы — никто. Мингю, чистя нож, буркнул: – Если врёшь, я тебе кишки выпущу. Сохи махнула рукой. – Ханган ждёт. Тэхён, Гук — в машину. Остальные — за мной. Склад на Ханган был чёрным, как бездонная яма, река воняла мазутом, ветер резал лицо. Фургон остановился в тенях, Тэхён и Чонгук остались внутри, их феромоны — кедр и ваниль — грели, как свет в ночи. Тэхён, держа руку Чонгука, шепнул, голос дрожал от эмоций: – Гук, мы уйдём. Хочу дом, где мы спорим, кто первый встал, где ты обнимаешь меня, даже когда злишься. Хочу малыша… с твоей улыбкой, с твоим кедром, чтоб бегал и кричал «папа». Обещай мне это. Чонгук притянул его, губы коснулись его лба, кедр вспыхнул, глаза блестели. – Тэ, клянусь, — хрипло сказал он. — Будет дом, утро с тобой, наш малыш… с твоими глазами, потому что они — мой мир. Люблю тебя так, что сердце рвётся. Тэхён хмыкнул, слёзы жгли, но он ткнул его локтем. – Дурак, твои глаза лучше. Но… люблю тебя. Живи ради меня, ради него. Чонгук улыбнулся, феромоны окутали их. – Живу ради тебя, Тэ. Хочу видеть, как ты ворчишь, когда наш малыш разрисует стены. Тем временем группа кралась к складу. Юнхи, под прицелом Сохи, шла впереди, её шаги были тяжёлыми. Минхо указал на вход. – Пятеро охранников, — сказал он. — Мингю, бери двоих. Я разберусь. Мингю кивнул, нож сверкнул. – Похер, сколько. Рвём. Хосок вынырнул из темноты, его бойцы открыли огонь. – Юнхи! — заорал он, голос ломался. — Отдайте её! Сохи толкнула Юнхи вперёд, пистолет у виска. – Хосок, назад! — рявкнула она. — Или ей конец! Мингю рванул к охране, нож мелькал, кровь брызнула. Минхо, стреляя, метнулся к входу, пуля царапнула его бок, он зашипел, но пнул дверь. Склад открылся — бочки с горючим, ящики с оружием. Мингю метнул зажигалку, огонь вспыхнул, взрыв разорвал ночь. Хосок закричал, его бойцы дрогнули, склад полыхал. Минхо, хромая, прикрыл Чимина, пуля попала ему в плечо, он рухнул. – Чим… живи, — выдохнул он. Чимин ахнул, бросился к нему. – Минхо, гад, не смей! — крикнул он, давя на рану, слёзы жгли глаза. Юнги, стреляя, рыкнул: – Пусть сдохнет, Чим! Он тебя не стоит! Чимин рявкнул, голос дрожал: – Юнги, заткнись! Он… он мой! Юнги замер, феромоны полыхнули, его сердце сжалось, но он отвернулся, стреляя. Хосок, в дыму, бросился к Юнхи, но пуля Минсу попала ему в грудь, он рухнул, огонь поглотил его. Кимы, без Хосока, были ничем. Фургон ждал у пристани, река блестела под луной. Тэхён и Чонгук, обнимаясь в машине, услышали шаги — группа вернулась, потрёпанная, но живая. Сохи, с кровью на рукаве, сказала: – Хосок мёртв. Склад — пепел. Кимы сгинули. Чимин, сжимая записку от Минхо, который исчез в ночи, буркнул, голос дрожал: – «Прости, Чим. Долг Кимам не оплачен». Гад… почему ты опять сбежал? Юнги, рядом, хмыкнул, но его глаза были тёмными. – Этот придурок не вернётся. Чим, забудь его. Чимин ткнул его локтем, но голос дрогнул: – Юнги, ты… сам-то что рычишь? Юнги отвернулся, феромоны полыхнули, он пробормотал: – Похер. Просто… не будь с ним. Тэхён, глядя на Чонгука, шепнул, слёзы жгли: – Гук, мы уходим. Хочу дом, тебя, малыша с твоей улыбкой. Хочу утро, где мы — просто мы. Чонгук притянул его, губы нашли его, кедр и ваниль сплелись. – Тэ, клянусь, — хрипло сказал он. — Будет всё — дом, малыш, твои ворчания. Люблю тебя до конца. Сохи посмотрела на всех, голос твёрдый. – Клан Чонов уничтожен. Уходим. Новая жизнь. Группа, стоя у реки, смотрела на Сеул. Минхо оставил тень — записка намекала на его долг Кимам, но это было не их делом. Хосок был мёртв, мафия — пепел. Впереди был свет — жизнь, где Тэхён и Чонгук будут любить, мечтать о малыше, быть парой, сплетённой кедром и ванилью.