Долго и счастливо

— Спальня там. — Он кивает в сторону головой и берет за предплечье. — Пусти. Я не убегу. — Сложно бежать со сломанными ногами. — Да хватит уже, блять. — Он устало прикрывает глаза. — Я ещё не начал. — Кащей наклоняется и ошпаривает хрящ уха своим дыханием. Вот теперь можно начинать плакать, но Суворов вздергивает подбородок, встречаясь с ним глазами. Он сможет. Он стерпит. Кащей ошибается насчет него. В глазах напротив спокойное безумие, плещется на дне, бьется о зрачки, таким серьезным и хмурым его видеть непривычно. Почти не злым и пока не слетевшим с катушек. Вова делает шаг вперед. За приоткрытой дверью широкие шторы и двуспальная кровать, небрежно и неровно застеленная покрывалом. Кащей останавливает на полпути, укладывает руки на бока, ведет ниже. Суворов слышит, как тот сглатывает, и шеи касаются чужие обветренные мягкие губы. Его парализует. Цепкие пальцы тянут вниз молнию на кофте. — Я сам. — Вова впервые прикасается к его рукам и останавливает. Это прикосновение прошибает током. — Ты будешь делать то, что я скажу. — Звучит тихо и спокойно, на ухо. — Хорошо? — Ладно. Да. — Отвечает шепотом и жмурится, позволяя снять с себя кофту. — Прими правильное решение. Не заставляй меня использовать силу, да? — Он сухо ведет губами по его шее, и следом все покрывается мурашками. Жмет на себя. — Вов? — Да. Я понял. — Молодец. И все будет тогда нормально. Даже приятно. Кащей гладит под футболкой, по животу, поднимается к груди и слегка сжимает шею, заставляя запрокинуть голову назад, на его плечо. Тут же целует коротко в губы, прикусывает и тянет. Вова вздрагивает, зажатый вот так, в неудобной позе, чувствует ягодицами его стояк и глотает, рука на шее слабнет и поглаживает кончиками пальцев. Он думал, что его вырвет, но в целом жить точно можно. Поцелуй как поцелуй, если не видеть лица, то терпимо. Но глупая башка знает, что Кащей. И тело все ещё не может двигаться. Мужчина сует ладонь под резинку штанов и сжимает ягодицу, тут же выдыхает ему в изгиб шеи. Удовлетворено, видимо, нравится то, что под пальцами. Следом тянет штаны вниз вместе с трусами. Дотягивает до середины бедра и давит своим коленом под его, ноги поджимаются, и получается так, что Кащей ловит в свои руки и опускает на кровать вместе с собой. Придерживает. Там уже дотягивает штаны до конца, кидает на пол. Ведет ладонью до колена, опускается сверху, целует медленно лицо, перебитую в драке переносицу, с ним же, блять, шрам у глаза, знает будто, что сам оставил, дань ностальгии, или ещё че. Вове его не понять. Собрался насиловать — насилуй, чего лизаться. Но это Кащей, что он там задумал одному богу известно. Вове в футболке чуть спокойнее, не хочется быть совершенно голым перед ним — полностью одетым. Хотя через тонкую ткань так и норовит проступить жар чужого сильного тела, Суворов его чувствует, и это все поднимает пыль со дна, поднимает горькое осознание в каком положении он оказался. Истерику. Вова ее давит на истоке, поджимает к себе ноги, прикрыться, рука останавливает. Жмет в мягкость матраса, несильно, но достаточно для того, чтобы показать кто здесь главный. Ползет по бедру вверх, и Вова распахивает в ужасе глаза. Упирается в его. Смотрит не моргая, не понимая, что сделать с этой рукой, попытаться остановить или… Задыхается, кусает до крови губу, будто просыпается от боли. Кащей гладит внутреннюю сторону бедра, мягко, пальцами, кружит у самого главного. — Сжался весь. Так не пойдет. — Поднимает лицо за подбородок. Касается губ. — Ты делай, что собирался, можно же как-то побыстрее все… — Чужие пальцы ведут по половым губам сверху, вниз к расщелинке, взгляд у него темнеет. — Не можно. — Ты обещал. — Глотает Вова, моргает часто, отводит глаза. — Повернись ко мне. — Приходится подчиниться. Глаза щиплет от стыда. — Я не трогать не обещал. И драть на сухую тебя до крови тоже не обещал. — Ведет выше и слегка жмет подушечками клитор, на пробу. Добавляет тише, — я руки помыл. Почему не трогать, Вов, а? Болит что-то? Это после драки? — Нет. — Выдыхает. Отворачивается снова, не дает Кащею его поцеловать. — Че тогда? — Не хочу. — Так ты подожди. Ты ж не жигули с пол-пинка заводиться. Захочешь еще. Он опускает губы на шею, прямо туда, где бьется и беснуется жилка. Слегка прикусывает зубами, целует медленно. Вова съеживается, когда дыхание мужчины тяжелеет. Когда он приподнимается над ним, отводит бедро в сторону, крепко держа, и приоткрывает половые губы пальцами, смотрит. Суворов отворачивается, лицо начинает пылать. Нахуй он это делает. Какой-то пиздец. Когда он большим снова давит на клитор, на ногах поджимаются пальцы. Думал, будет хуже, но он реально ещё не начал. — Перестань. — Вова вздрагивает и шепчет. Ерзает, и рука на бедре слабеет. — Да я не делаю ничего. — Кащей снова его поворачивает и шепчет прямо в губы. Тянет с себя футболку и нависает теперь над ним раскаленным солнечным шаром. Вова медлит, откровенничать не хочется, но каким-то образом надо себя успокоить. — Стыдно. — Говорит тихо, смотрит в глаза напротив и обмякает, будь что будет. — Ниче не стыдно. Мягкое там, розовое, нежное, не стыдно, Вов. Красиво. — Шепчет Кащей, гладит пальцами по вискам. — Ч-ш-ш, тише, чего дрожишь… — У меня не было никого. Кащей озадачено сводит брови. — Ну и ничего страшного. Я аккуратно все. Девочек колол, знаешь, никто не пикнул. Крови ни капельки. Ты не бойся так, сердечко береги, откинешься у меня здесь сейчас, никому это не надо. Он наклоняется и касается языком губ, лижет кончиком верхнюю, опускается телом почти, но держит вес на руках. — Поцеловать дай. — Шепчет. — Да нахуя? — Не истери. Расслабишься. — С губ Вовы срывается горькая усмешка прямо в чужие. — Да правду тебе говорю, расслабишься. Че смеешься. Тело должно быть готовым, поэтому уж сорян, но трогать буду, и целовать, гладить тоже, пока не потечешь. — А если нет? — Придумаем че-нибудь. На следующий за словами поцелуй Вова несмело отвечает. Приоткрывает губы и впускает в свой рот гладкий горячий язык. Кащей гладит его по щеке, целует сначала напористо, потом как-то успокаивается, ведет медленно. Аккуратно. Даже немного нежно, что вообще неожиданно. Прижимает к себе за талию, забрасывает чужое бедро себе на бок, за спину. Вова давится и дышит чаще. Так близко он пока ещё никого не ощущал, и разбил бы ебальник без сожаления тому, кто про Кащея скажет. Да какой нахуй Кащей? Вот он. Тут. Вылизывает его рот, дышит тихо, даже глаза закрыл. Будто живой. Притворяется человеком. Будто нравится все это, хотя, нравится, конечно. Для него, помешанного на контроле, ловящего экстаз тогда, когда перед ним все на цыпочках, это как коту сметана. И Вова перед ним тоже слабый сейчас, парализованный от ужаса, со сведенными мышцами. Загляденье. Скидывает с него футболку, ведет следом кончиками пальцев по телу, опускает губы на Вовину грудь, задерживается глазами на его лице. И вдруг съезжает вниз, крепко обхватывая бедра. — Ты че?.. — Вова приподнимается на локтях. — Ниче. — Кащей… — Тихо, я сказал. — Чужая ладонь прижимает к кровати, и Суворов опускается обратно. — Лежи. Вова касается затылком мягкого покрывала и тут же дергается, рвется из чужого захвата, но безуспешно, стонет испуганно и вымучено, когда кончик горячего расслабленного языка мягко давит на клитор. Горячо и влажно. Ведет вниз и снова наверх, накрывает губами. Суворов чувствует, как ошпаривает внизу, будто кипятком, и вот теперь уже из глаз крупным градом текут слезы. Назад никакой дороги нет и не было. Он думал, что это будет грязно и больно, что его нагнут и выдерут за три минуты, а потом Кащей его либо пристрелит, либо пинком под зад из квартиры. Но никак не так. Что он уж точно не будет под ним стонать, как блядь, что не капли ему хорошо с ним не будет. Не обещал, блин, он. Вова накрывает лицо рукой. Ощущает, как ослабевают руки на бедрах, знает же, что не сможет ничего сделать ему. И ведут вниз, гладят половые губы, чуть раскрывая, и становится приятно, когда вот так, горячо внизу. По ногам до икр течет щекотка, по пояснице, до самых кончиков пальцев. И думается невольно, взрывается в мозгу вопросом нерешенным — было бы так с кем-то другим? С кем угодно? Или это с ним только так? Если на него такая реакция, то пиздец, конечно. Дожили. Понятное дело — напряг, на эмоции выводит постоянно, придирки эти, что до нервоза и до кулаков в крови, ни на кого так не чешутся руки, никому так въебать сильно не хочется. Неужели напряжение вовсе не нервное? Кащей делает медленные движения, настолько невесомые, что при каждом прикосновении пробирает до кости. Он касается кончиком пальца места у входа, гладит, не проникая. Вова слышит влажный звук и всхлипывает. Он не мог. Как это вообще получилось?.. А этот ещё, ластится, сука. Да так ластится, что хуй проссышь чего хочет вообще: унизить окончательно или другое что-то. Так касается аккуратно, будто успокоить хочет, но нет веры ему. И не будет. Его гнет, когда он чувствует, как Кащей аккуратно скользит по смазке внутрь. И сначала это неприятно, кажется, что даже где-то покалывает боль, но быстро проходит, уступая место другому ощущению, более яркому. Такому, какому невозможно сопротивляться. Он предпринимает попытку отстраниться, но чужая ладонь возвращает его на место. Гладит по талии и животу, успокаивает. Вырисовывает узор. Вове не хватает воздуха. Он дышит через раз, сжимает руки в кулаки, и неожиданно для себя крупно вздрагивает несколько раз, перед тем, чтобы ярко и до спазма кончить. Сжимает в себе его палец, ощущает стенками, и его кроет совсем уж страшно. Как он мог? И как это вообще так получается все? Не должно быть так. — Вов, ты че? — Кащей поднимается выше, отдирает от лица намертво приклеенные ладони. Встречается с красными заплаканными глазами, и что-то в нем ломается. Он смотрит несколько секунд, опускает глаза. — Не-не, ты чего, Вов? Что такое? Перепугался? Ты чего плачешь? Эй… — Стирает капли с щек, мешает слезы с запекшейся кровью из брови. Замирает. Вздыхает тяжело. Суворов пытается отвернуться. — Ты же у нас самый смелый, с кастета левой мента уработать, ко мне лезть, ещё и все почки мне отбил уже, сколько можно… Инвалидом скоро стану. Суворов вымучено нервно смеется сквозь слезы. — Рану шить обычной иголкой не побоялся, а тут… Ну че ты? Никто ещё не умирал, все через это проходят. Ну? Дай посмотреть на тебя, не прячься… — Шепчет, и Вова открывает слипшиеся от слез глаза. — Вон, смотри… — Кащей тянет его трясущуюся руку к своему боку, где блестит красным неровно заживший шрам. — Жить буду. И ты тоже будешь. — Ага, блять, долго и счастливо. — Да может и долго, если нарываться не будешь. — Задумчиво прерывается, кусает губу. — На таких как я. Вова несмело ведет пальцами по бугристой коже и переключает внимание. Шрам действительно уродливый, но зажил же как-то? Он зло думает, что, наверное, лучше бы не зашивал, пусть бы он… Губы находят чужие чуть влажные и мягкие. Он шепчет между поцелуями «тише», на особенно сильные рывки его тела, скользит подушечками пальцев по клитору, мягко давит, ноги снова сводит. По телу катится мелкая дрожь. Он не выпускает из своих рук, давит телом в кровать, но когда внутрь скользят пара пальцев, и становится снова невмоготу, снова приятно, Суворов дергается так сильно, что в этот раз получается. — Кость, пожалуйста… Не надо, я не… — Слова застревают в горле. — Больно? — Шепчет Кащей. — Больно… — Вова врет. Нихуя ему не больно. — Че прям сильно? Оно ж в начале только больно, потом не будет. Потерпи немного, скоро закончится все. — Я не могу. Пожалуйста, не надо. — Он бездумно повторяет, теряя остатки гордости. — Зачем ты со мной… — Блять… — Кащей вымучено вздыхает. Бодает его лбом и закрывает глаза. — Нихуя. Не могу. Не так все должно быть. Он тянет длиной рукой край покрывала с кровати и накрывает им нагое тело. Валится сверху, кладет голову на грудь. — Все, не плачь. Не буду я тебя трогать больше. Хуйня это все. Ты же не дался бы по-другому. Гордый, я знаю. Просто… Была вероятность, что тебе понравится и ты захочешь со мной… По-нормальному. Конечно, совсем малая, но была. Ладно. — Он выдыхает и обнимает, прижимается сам. — Я проебался. Коротко и рвано. Так же резко встает, поднимает с пола брошеную одежду. Кладет рядом. — Одевайся и иди, пока я не передумал. Вова глупо моргает. Наблюдает, как исчезает его высокая туша в дверном проеме, и снова хочется рыдать позорно от облегчения. Он так же быстро выпутывается из покрывала, напяливает скомканные штаны и ищет по кровати футболку. Через стену слышится грохот. Сначала он замирает, но прогоняет идиотские мысли, которые помешают ему выжить. Кофту надевает не той стороной, плюет, времени нет, и вылетает из квартиры, пока некто разносит кухню. В молчании, давящем на голову. Он в себя приходит только в подъезде. Над Казанью уже непроглядная ночь, хоть глаз выколи. Суворов шугается каждой тени, и когда бахает железная дверь, лезет неслушающимися пальцами в карман за сигаретой. Спички все еще сырые, но закурить удается. От никотина чуть кружится голова, и не дойдя до квартиры, Вова спускается спиной по холодной стене в углу. Теперь и понимает, что трясет как суку, что тошнит, что выламывает кости. Он сдерживает позывы, чтобы не блевануть, считает до десяти. Перед глазами мешанина из крови и хруста чужой кости бедолажного водилы, что за мизерную плату затащил его в тачку, и сам пизды огреб. Непонятно за что, это ведь хорошо для него, для Кащея, что Вова тут и от того получил пизды, и от этого, и в конце концов опустить себя сам дал. Сам дал. Вова хрипит беззвучно, горло дерет от рыданий. Пиздец какой. Хоть за хуй держись, да нет его. Природа шутканула, че смешно теперь? Знать бы еще сколько времени. Домой идти не хочется, там по нему все сразу станет ясно. Перед глазами вырисовывается осуждающий взгляд отца, похлеще помоев. Похлеще уж точно Кащеевых сухих горячих губ на его шее и издевающихся, нежных ладоней. Тихого «ну че ты», и на ухо «Вов», его имени, так ласково, всё пиздеж. Всё. Думает подождать до утра, по-любому провозились на его простынях несколько часов, хотя пролетело все буквально парой минут, парой мгновений протекло, пока кончал от его острого языка между ног и ныл, как уебок. Как ебучая девственница их медухи, которая повелась на дорогие часы на крепком мужском запястье и прокуренный голос. Вову выматывают сухие рыдания. Он дремлет, уткнувшись лбом в облупленную синюю краску и вскидывается, когда выше этажом хлопает входная дверь. На манжете прокур от сигареты, это курение выйдет ему боком — либо сгорит так вот как-нибудь, либо умрет от рака. Наверное, от рака было бы более солидно, никто не обозвал бы шлюхой. Домой заходит, как побитый пес. Отец не встречает, собирается на работу, на столе чай в подстаканнике, на лице разочарование. Скорбь. Сведены кустистые с проседью брови в молчаливом осуждении. — Дрался опять? Вова машинально трет пальцем ссадину на брови и звучно хмыкает, без усмешки. Кивает, дрался. А потом меня драли. Но об этом не говорит. — Поезд пропустил. — Напоминает отец, будто он, блять, может об этом забыть. — Так получилось. — Получилось. — Зло кивает. — Опять получилось. — Да я перепутал, думал что он завтра. — Голову свою ты с жопой перепутал. Следующий только через три дня. — Три дня. Хорошо. Я понял. Прости, пап. — Да мне-то… — Он жмет плечами будто безразлично. — Это ж тебе надо. Это не я хожу с разбитым лицом каждый день и дома не ночую. Весело хоть там?.. — Где? — Ну где ты там пропадаешь почти каждую ночь. — Пап… «Оборжешься, нахуй» — Три дня. Постарайся за эти три дня ни во что не вляпаться, Олег Александрович человек серьезный, он уговаривать тебя не будет. — Хорошо. — Пообещай. — Вова сначала думает, что он шутит, но поднимает глаза и понимает что нихуя. — Ладно. Обещаю. Я обещаю, хорошо? Он не отвечает, с безразличным видом накидывает на шею галстук, Вова подмечает что рядом со стаканом чая бутылек корвалола. — Пап, я… — Все, иди спи. Глаза бы мои тебя не видели. Пил ещё, небось, пил? — Да я не пью. — Ну хоть что-то. Вова прикрывает дверь в свою комнату, брат мирно посапывает в своей кровати, за стенкой тихий голос Диляры, значит, тоже скоро уйдут. Он потирает друг о друга замерзшие пальцы, не знает, куда себя деть. Ему нужна пустая квартира, хоть помыться, стереть с тела чужие запахи, прикосновения губ к шее, к зардевшейся груди, пошедшей красными пятнами. Чужой взгляд, намертво попавший под кожу. Насильно вклинившийся в нутро. Он лежит на подушке с закрытыми глазами, пока не затихает утренняя возня, удивительно, так рубило в холодном зассанном подъездном углу, а дома ни в одном глазу. Только щекотка — помыться. Смыть. Забыть. Отпустил же?.. Или не совсем? Вова думает об этом, когда подрывается с щелчком дверного замка, пока стягивает штаны и трусы, его мутит и выкручивает, на ткани мокрое пятно, прозрачные следы. Он остервенело застирывает белье над раковиной, ни дай бог увидит кто из домашних, Диляра, отец, Марат, на худой конец. Не поймет, это вообще никто и не решится понимать. Смотрит на себя в зеркало, ну, красавец! От брови к глазу ползет синяк, верхнее веко распухло, жених, блять. Вот обрадовался бы Олег Александрович, кто это вообще. Хуй его знает. После, варит себя в кипятке, засыпает в воде. Брыкается и разливает все на пол, когда уходит под воду, не хватало ещё утопиться. Нет, он не преподнесет ублюдку такой подарок, нихуя подобного. Отфыркивается котом и вдруг громко истерично смеется. Че не был таким смелым, когда Кащей его там крутил-вертел, да уговаривал. Вся эта смелость до одного его взгляда, до одного его раскаленного касания, до секунды. Когда покажется, что лучше бы утопился. Суворов думает, что может и действительно через три для звезды сойдутся, и железная птица увезет его в Ленинград, и там мысли исчезнут. Там все перекроится на другой лад. Перетечет в другую жизнь, где никто не будет знать, кто он, и что там у него под шортами. Где всем будет глубоко на него похуй. Два дня из трех он стойко сидит дома. Не выходит, не поднимает трубки, сумку собирает на этот раз нормально. Цель уже есть. Да и не долбит во входную никто, не приезжают мусора, ничего не происходит. Он играется с Маратиком, моет посуду, играет в шашки с отцом, заглядывая ему в глаза и наблюдая фееричное одобрение, когда побеждает. Наверное, такой и должна быть жизнь. Без подъебов и разбитых кулаков, без каждодневной попытки что-то кому-то доказать, ещё знать бы что. Ещё знать бы. На третий день воровато выползает в ларек за сигаретами. Поднимает воротник, чтобы не добрался до измученного тела холодный промозглый ветер, пробирающий до костей. По небу лениво тянутся черные тучи, скоро ебнет ливень, и капли успевают натечь за шиворот, пока он двумя шагами преодолевает расстояние до козырька. Там победно ухмыляется дождю и показывает небу средний палец, мол, дома я, уеду вечером, у тебя на меня хуевый план, боже. Не сегодня. Нихуя не сегодня. До вокзала везет отец, Маратик суетится на заднем, пинает ему сиденье. Вове неспокойно, пока мимо окна, залитого дождем, проплывают очертания города, который он, сука, так любит, что щимит где-то под сердечной мышцей. Колет. Просит остаться. Но он же не навсегда? Вова и сам не знает, но будто бы навсегда. Жизни ему тут не будет, как не тусуй карту, вылезет хуй пойми что. И бубновый валет проткнет рапирой, а серый асфальт радушно выпьет крови. В ветхом здании вокзала тьма людей, толпа возле кассы. Отец сводит брови хмуро, прочесывает пальцем усы, молча идет туда, продирается сквозь чужие конечности, пока Вова читает о переносе поезда. В толпе плачет ребенок, Вове тоже теперь хочется закричать, поругаться с проводницей, кассиршей, начальником поезда, увезите меня отсюда, дяденька, сил моих нет на вашу ебаную Казань. Как быстро все меняется. А город скалит зубы и смеется над ним, плачет дождем от смеха, чешет по стеклу его дома и зовет Кащея, чтобы он поднял голову, будто окликнул кто, поозирался по сторонам, показалось что ли, и вспомнил. О нем вспомнил, о Вове. И тоже. Опять зачесалось где-то в груди и под коркой заскребло. «Забери. Укради. Свяжи его, нахуй, к себе привяжи. К ноге. Руке. К башке. Пусть плачет и рвется, смирится. Не вырвется» Я не позволю — шепчет город, и Кащей скалит зубы в улыбке, кивая. У Вовы скорбное лицо, но у отца хуже. Чернее. Он сочувствующе треплет его за рукав куртки, мол, ничего страшного, дождешься ты своего поезда, но в глазах предчувствие. В глазах тоска и серая грусть. Тоже понимает, что дело плохо, и злится поэтому, что помочь не может. А как поможешь тут, если Вова молчит упрямо, а по ночам спать не может, слоняется в тишине, гремит кружками, воду пьет и вздыхает тяжело и горько. Слышно все даже через толщу стен хрущевки, даже через километры слышит каждый его стон сквозь сжатые намертво зубы. Издеваются. Бьют. Что ещё делают — знать не хочет, но догадаться не сложно. Сам воспитал так, что за помощью не придет, сдыхать будет, но не пикнет. Этот морок быстро проходит, испаряется, теряется в толще людей, снующих туда-сюда, мокнет под ливнем, превращаясь в кашу, затоптанную ботинками грязь. Отец выпрямляет спину, направляет к выходу, и Вова воровато курит, оперевшись задом о холод металла машины, пока отец меняет билет. После ливня все серое, мокрое, и в душе мокро тоже, сыро, в предвкушении ещё одной недели, за которую случиться может что угодно. Он невольно вспоминает, как Кащей держит сигарету, и своя выпадает из дрогнувших пальцев прямо в дождевую мутную лужу. — Не говори бате. — Привычно тянет брату, хлопая тяжелой дверью. — Не вопрос. — Говорит он по-взрослому совсем, думает немного, потом добавляет, — вырасту, как ты стану. — Как я не надо, Марат. — Серьезно отвечает Вова, и трет ладони друг о друга в попытке согреть. — А как надо? — Да если я б знал… «Не пошел бы туда. Если б я хоть раз послушал батю» — думает Вова и усмехается. — Как отец будь. — А если я не хочу? Вова ведет подбородком. «Ну, конечно, будет он слушать кого» — думает, и водительская дверь бахает. — С ума они там сошли, ничего не понимаю. — Бубнит недовольно отец. Поворачивает голову. — Ты бы бросал это дело. Я вот не курю, мать тоже не курит. — Моя курит. — Курила. — Поправляет отец и заводит машину. Бросает на него быстрый взгляд. — Давай ругаться не будем. — Я и не собирался. Эту ночь Вова спит снова беспокойно, то проваливается, то всплывает наружу, глотает пыль, глотает ночную сонную темень, размазывая соль из глаз по щекам. За веками темный высокий силуэт. По бедрам фантомные прикосновения, осторожные и мягкие. Шепот на ухо его будит, голос такой знакомый, но никак не вспомнить чей. Вспоминая, Вова снова поднимается, выныривает из-под одеяла, босо шлепает на кухню. Он тихо приоткрывает форточку и закуривает, зная, что на утро отец будет выговаривать. — Вова? — Тихо зовет Диляра. — Я сейчас пойду спать. — Подожди. — Она подходит. — Дай мне тоже. Он неверяще поворачивается, отвечает улыбкой на улыбку и протягивает ей папиросу. Курят молча. Женщина кашляет в кулак. — У тебя проблемы, да? — У кого их нет. — Он жмет плечами. — Мы с отцом всегда готовы помочь. Можем пойти в милицию, не думал так сделать? — Не надо ничего. Не такие уж и проблемы, с парнями деремся на ринге, тренируемся, чтоб форму не терять пока тренер болеет. А папа думает… Да всякое думает. — Так расскажи правду. — Это правда. Но кто в нее поверит? Диляра цепляется взглядом за синюшную кожу на запястье и ссадины от веревки, пытался же прятать, сейчас не думал, что кто-то увидит. В выгодном лунном свете следы почти черные, Вова крутит руку у окна. Усмехается невесело. — Я не поверю. Никогда, Вов, не поверю. Ты знаешь, как это выглядит. — Я знаю. Но правда, не надо за меня волноваться. — Никак. Не могу не волноваться, помочь хочу. Мы оба хотим. — Через неделю уеду в Ленинград. — Оправдывается Вова, но замирает. Сам не верит в это. — Дай бог. Около восьми батя стягивает с него одеяло, на кухню почти тащит, говорит вымыть тут все, говорит, что привык он, Вова, к готовому, вот где твои перчатки боксерские, и парень сглатывает. Он знает, где, но не говорит. На реплику о том, что он в этом доме ни на что не заработал, даже не закатывает глаз. Привык уже. Не заработал и не заработаю, как забавно, что родился и уже должен. Не забавно нихуя. К вечеру собирается с мыслями, натягивает куртку и под влажный Дилярин взгляд выходит из дома. Улица встречает сухим теплым ветром, неужели ливень в этот раз решил пощадить? Он протирает подошву о щебень, пока медленно идет к качалке. Нужны перчатки? Кинет прямо в лицо, забирай. Не нужны? Порвет к хуям. Он оборачивается на свист и встречается глазами с прислонившимся к стене Турбо, жующим сигарету и Зимой. Закуривает тоже, перед душным помещением на сто человек всегда нужно покурить. Кого там встретит — ясно. Каким он будет сам при встрече — зависит от количества скуренного. — Вы че тут? — Стоим пиздим. Ты че куда? — Перчатки забрать. Думаю на тренировки вернуться. Валера бросает на Зиму короткий взгляд. Неспокойный. Вова замечает. — Больше двух говорят вслух. — Тянет Суворов. — Не ходи. — Турбо бьет Зиму кулаком в плечо и тот шипит. — Да че ты? Не надо ему туда. — Почему? — Вова хмурится. — Кащей несколько дней синявит. Сказал, сунешься в качалку — вальнет. — Да ну серьезно? — Он смеется. — Мне по ногам стрелял. — Выдыхает Зима. — В звездюка попал, как его? — Поворачивается к Турбо. — Миша? — О, Миша. Малой. Орал, а как до дома — так молчок, бабуле сдали, черкануло малясь плечо, сказали о корягу подрался. — Он же пиздюк совсем. — Ну вот так совпало. — А Кащей че? — Да ниче. Сказал первая боевая рана, тридцать рублей дал и дальше бухать. — Дела. — А мы о чем. Не ходи, Адидас. Тебе может и прилететь. Вова думает, выдыхает сизый дым и оборачивается на шорох. Тут же накидывает капюшон на голову, отходит в сторону. Турбо тихо вещает: «атас», Вова его отдергивает, стой спокойно, может не по наши души. Но когда они слышат красноречиво в их сторону «молодые люди», бросаются врассыпную. Турбо с Зимой в одну сторону, Вова, как повелось, в другую. Он замечает краем глаза фиксатор на менте и думает как так смог сломать ему левой челюсть, но мысль ускользает быстро, уступая место знакомому маршруту — на гаражи, несколько пролетов, оттуда целится на балкон, но срывается, бьется о стену, несильно, сдирает колено и рвет штаны, но приземляется правильно, поэтому не отвлекается на «стой, блять», бежит дальше, хоть и легкие начинает жечь. Спорту спасибо, с выносливостью и дыхалкой у него все дай бог в порядке, сигареты ещё не успели испортить ему легкие. Он скользит в дыру в заборе, валит за собой спиленный куст ни то сирени, ни то надоевшей кому-то вишни, человек, бегущий за ним путается в ветках. Вова на мгновение останавливается, вертит головой, и стремительно несется к свечкам, там дорога, может пронесет, а там и… «Блять… Кащей там, нельзя туда» Но дорогу ему перекрывает знакомый мусорской бобик с длинной трещиной во все лобовое. За рулем человек со сломанной челюстью, хули убегал — а че вы догоняли. Вова перепрыгивает капот, подворачивает ногу, чуть не напарывается на белый новехонький жигуль, водитель орет что-то нечленораздельное и не пропускает мента. Спешит по своим жигульским делам. Суворов тащится тише, наклоняется под подвальную крышу, обходит дом. Дергает ручку двери и залетает внутрь, щелкает замком. Тут же отпрыгивает назад, когда дверь за ним трясется. Затем следуют удары кулаком и непонятная громкая речь. В затылок упирается холодное дуло Кащеевского револьвера. — Какие люди в Голливуде. — Он не понимает, поднимают ли вверх руки в таких ситуациях. И где безопаснее? Там, за дверью, с двумя мусорами или здесь? С ним наедине. Бьется о заклад что там нахуй. — Кого притащил? — Менты гнались. Те, что на магазине были. — Он все-таки поднимает вверх ладони. Пытается отдышаться, и чувствует, как бросает одновременно и в жар и в холод. Чувствует запах его горьких сигарет и свежесть одеколона, накрывает паника, вокруг все мутнеет, но оживает быстро, когда слышит тяжелые шаги от себя. Поворачивается, Кащей вздергивает руку вверх, с зажатой в ней стволом. Допивает залпом то, что в граненом стакане. Вдруг кидает его об стол, стекло рассыпается по маленькой комнате. Суворов вздрагивает непроизвольно, от громкого звука, хорошо в ебало не кинул, стекло из щеки доставать не приходилось. — Я нихуя не понимаю, ты бессмертный что ли? — Орет Кащей. — Сказал же передать, чтобы не было тебя здесь больше. — Мне передали. — И зачем пришел? Жить надоело? — Так… Гнались. Вот и пришел. Ты пистолет-то опусти, зачем в людей целиться? Кащей смеется, будто услышал нереально смешное что-то здесь. — А ты человека где здесь увидел? Ты, что ли, человек? Кто ты, Вова? — Кричит ещё громче. — Кто ты, нахуй, такой, а? Я не понимаю, кто ты и… Что ты, нахуй, вообще со мной сделал? — Говорит чуть тише, опускает дуло, но снова поднимает, когда Суворов открывает рот что-то сказать. Но он не понимает вопроса. — Я же блять даже не понимаю что делать с тобой! Я же… Сука… Мне деть куда тебя? Думаю, мож пристрелить? Идея-то хорошая. — Если стрелять собрался, то… — Парень шумно сглатывает, произносить такое нереально сложно, даже если на понт. С ним не надо так, говорить коротко и по делу, не молоть лишнего, поэтому он просто замолкает. — Ну! Что? Что, Вова? — Да я-то откуда знаю… — Он сдается, плечи опускаются, тянется в карман за пачкой сигарет, хоть покурить напоследок. И удивительно — мысли такие чистые, не капли тревоги, будто вся муть из башки ушла. Когда смерть так близко, дотронься рукой. Только грусть становится в тысячу раз сильнее, неужели на этот раз действительно все? Закуривает, а пальцы дрожат. Кащей вдруг снова громко смеется, чешет дулом подбородок. Его качает, как на волнах, глаза его, злые и пьяные, прожигают в нем дыру. — Я так заебался, Вова… — Говорит хрипло. — Я просто уже заебался. Нахуй ты вообще вылез, че полез-то ко мне вообще? Мне правильное решение принять надо, тут уж без обид. — И ты уверен, что знаешь, какое правильное? — Уточняет Суворов, и взгляд Кащея становится растерянным. Он медлит, револьвер сжимает до хруста пальцев, на его лице ходят жевалки. Вова смотрит ему в глаза, обычные, человеческие, и понимает — нихуя он ни в чем не уверен, так же как и он не уверен. Мечется и ищет выход, а найти не может, вот и топится в водке, как Суворов несколько дней назад в горячей ванной. После его рук. Тут Суворов замирает и молчит. Вспоминает то, что хотел уже стереть переездом, а оно снова вылезло, опять проступило сквозь грязные бинты и слой заживляющей мази. Непроизвольно трет корку на запястье, и Кащей опускает глаза вниз, прямо туда, где сходят синяки. Не отрывает взгляда, что-то прикидывает, мыслительный процесс на лицо. — Я нихуя не пидор, мне мужики не нравятся. — Говорит. — Я баб люблю. А у меня вчера на Любку не встал, пока я твое ебало не представил, сечешь? Раком загнул ее и не захотел. И че это значит вообще? — Да ничего это не значит. — Устало повторяет Суворов. — И если ты меня завалишь, не думаю, что тебе это поможет. — Замолкает, морщится. — Мне, может… А тебе — ну хуй знает. Пуля свистит над головой, Вова рефлекторно пригибается и удивленно распахивает глаза. В ушах шумит, он трет лоб, моментально покрывшийся потом и думает — ну сколько он ещё собрался издеваться? Не достаточно того, что сделал? И того, что не сделал, но в любой момент может сделать? Почему он-то? Чем заслужил? Он поднимает глаза и смотрит Кащею в лицо. Пахнет порохом. Наверное, умереть вот так, от пули допившегося до черта мудака не так хуёво, не так плохо звучит, как… — А мне, блять, по твоему нормально?! — Не выдерживает Вова. Кащей стопорится, глаза у него красные, воспаленные, дышит прерывисто, со свистом, растрепанный, ещё больше ворошит волосы, зарываясь в них ладонью. — Мне, говорю, нормально, думаешь? Я тут трясусь хожу как эпилептик, ты мне стволом в ебало тычешь, там эти за дверью, и это ещё… — Что? — Да лучше б не рождался вообще. Каждый день жду, пока пристрелишь, так что услугу мне окажешь. Я тоже заебался. Так что мне похуй, что ты сделаешь, делай просто уже. Ожидание хуже, намного хуже. Убей, отшей, я не знаю че, хватит, нахуй, ничего я не делал с тобой. Ты сам. — И за что тебя отшить? За что, нахуй, отшить тебя, а? — Снова кричит, и Вова кривит губы в некрасивой горькой улыбке. — А ты будто не знаешь, за что. — Ага, блять, и пацанам сказать что мы тут одну бутылку на толпу хуярили, может, ещё че сказать? — Спрашивает вкрадчиво, возвращает его же кривую усмешку. — Ещё че скажи. — Рассказать как я тебя трахнуть не смог на твое «не надо»? — Вову передергивает. Кащей смеется, и в миг становится серьезный. — Что пожалел, рассказать? Вове на это ответить нечего. Он ощущает, как изнутри поднимается такая злоба и отчаяние, что по телу проходит дрожь. Был бы сейчас ствол в руке, высадил бы обойму в грудь этого уебка. Как же он уже достал. Сил нет. Вова скидывает куртку на пол. Зло и нервно дергает молнию на олимпийке и стягивает с себя под ахуевающий взгляд Кащея. Снимает следом футболку, там где-то трещит ткань. Выпутывает ноги из штанин, и уже немного доходит, что он вообще делает. Встает перед ним абсолютно нагой, поднимает голову. — Ты че блять?.. — Да ниче. Кащей резко приставляет дуло к своему виску, и Вова, неожиданно для себя резко выкрикивает «стой». Револьвер натужно щелкает, выстрела не происходит, мудак потратил все пули. — О, бля… — Мужчина растерянно подносит ствол к лицу. В дверь долбят менты. Суворов чувствует, как вниз по коленке течет кровь, видимо, приложился неслабо. Думает, что сейчас с ним будет вообще, да ничего хорошего, вероятно. Сейчас точно сам. И ради чего?.. Натыкается на взгляд прямо в упор, скользящий по телу, и становится неуютно. Холодно. Мурашки прошивают насквозь может даже похлеще острых пуль. Не замечает, как не дышит, делает глубокий глоток воздуха, как перед погружением в воду. — Дурак блять. Какой же ты ебаный дурак, Вова. — Грустно бормочет Кащей, разворачивается и скрывается за дверью каморки. Суворов непонимающе моргает, пятится назад рефлекторно, когда его кружит в сторону чужим напором. Когда оголенных бледных плеч касается кожаный плащ. Кащей больно хватает за шею под челюстью, задирает ему голову, заставляет на себя посмотреть. И Вова смотрит.