Долго и счастливо

Вова смахивает морок чужого голоса. Ускоряет шаг, сливается с бетонными четырехэтажками, сливается воедино со своими тревожными мыслями и не замечает, как со стороны тормозит красный «каблук», заляпанный грязью по самую шею, бедная машина, где только извозил так ее хозяин. — Подвезти? — Дверь распахивается, когда Кащей наклоняется к пассажирскому. — А у меня есть возможность отказаться? — Не-а. — Мужчина улыбается и подмигивает правым глазом, лукаво, по-лисьи, но беззлобно. — Садись давай. Покажу чет. — Боюсь подумать… — Вова старается не изгваздать штанину в налипшей грязи. — А ты не бойся. Я не кусаюсь. — Че, решил в этот раз руки мне не связывать? — Вова смеется, а потом понимает смысл сказанного, накатывает краска, вот сморозил, имел же вообще другое ввиду. — Да могу и связать… — До Кащея доходит быстрее, он понижает голос, придает ему бархатные хриплые нотки. — Только веревку помягче куплю, а то кожа у тебя… Нежная. Ну да, тот мужик не нежничал до кровавых прорех и синевы. И Вова от чего-то теперь совсем не может его вспомнить, будто вместо его лица одно сплошное черное пятно. Фарш. Его передергивает. Подкидывает на колдобине в асфальте, заебали большегрузы, хоть не пускай. — Я все понять тебя не могу. — Начинает Вова. — Хоть убей, не получается. — Так ты говори со мной. — Кащей бросает на него взгляд, а потом возвращается к дороге. — Ты меня и не поймешь, если молчать будем. Съебался по-быстрой утром, думаю, обидел мож чем? А, Вов? И Вова не знает. Обидел ли его Кащей, или сам он себя обидел. Обделил. То-ли понял теперь, куда он по ночи шастал, то-ли не верит в это до сих пор. — Там Хади-Такташ на Разъезд напали? — Ну было такое. А ты че? Разъезд пожалел? — Да не. Я так… Разговор поддержать. — Пиздишь. — Да пацаны эти, которые меня и Турбо… С ними че делать будем? — Все-то ты на войну торопишься. Выдохни. Ниче не надо делать, я уже сделал все. — И че сделал? Кащей поглядывает подозрительно. Недобро щурится, сует сигарету в зубы и приоткрывает окно. — Че надо, то и сделал. Че за вопросы, Вов? — Дом сгорел там… — Ну сгорел и сгорел, тебе-то что? — Он замолкает, думает, а потом говорит тише, — иногда люди совершают роковые ошибки, Вов. Они, может, и не знают че делают, но незнание их от ответственности не освобождает. Их наказывать надо. Жестко наказывать. Тогда с тобой и близкими все в поряде будет. Мы в такое время живем… Что за своими приглядывать надо, каждый норовит отобрать. Ты понимаешь, о чем я тебе говорю? — Не особо. — А я о том, что не притащи ко мне тебя Турбо, полумертвого, останься ты там кровью под ларьком истекать, не только дом сгорел бы, а пол Казани выгорело. Теперь понял? — Понял. Прикрываешь садизм благородством? — А я садизм свой не прикрываю ничем, не прикроешь его. Аккуратно делаю, по красоте. Не доебешься. — Но разговоры-то идут. — У кого идут? — На улице. — Пускай идут. Значит, не сунутся. Побоятся. — Кащей кивает. — Так к нам и не суется никто. — А ты думаешь почему? Вова не отвечает. Он задумчиво ведет пальцами по кромке куртки, и его руку мягко берет чужая. Непривычно. Руки у Кащея холодные и гладкие. Почти нежные, белые. Он неловко тычется пальцами в ответ, и Кащей как-то тяжело вздыхает. — Ты добрый, Вов, здесь таким нельзя быть. — Он вертит руль левой, паркует машину. — Глянь там, выйти сможешь, лужи нет? Суворов улыбается. Приоткрывает дверь, под колесом чистый сухой асфальт. На улице все ещё тягучие свинцовые сумерки. Пахнет летом, хотя до него ещё как до луны пешком. Кащей хлопает дверью громко, привлекает внимание. Кивает кудрявой головой в сторону подъезда, и Вова идет за ним. Квартира привычно встречает легким сквозняком и суровой теменью. Кащей щелкает выключателем на стене, стягивает плащ. Под ним тонкий серый свитер в ромб. Под ним широкая спина и крепкие, гладкие плечи. Вова знает, что они такие. Сглатывает, когда на него падает Кащеев взгляд. Нечитаемый. — Раздевайся. Вова не моргает, стоит просто. Не понимает, так вот сразу, что-ли? Сводит брови, хочется уйти. — Куртку, говорю, снимай. — Кащей смеется, касается его предплечья рукой, и Суворов замечает только сейчас, что когда он улыбается, у него на щеках появляются ямочки. Мужчина не видит, уходит вглубь квартиры, пока Вова трет ладонью покрасневшее лицо. Напридумывал уже себе на год вперед, и теперь неловко. Теперь как-то не по себе здесь. — Есть будешь? — Звучит из кухни, и Вова понимает, что кроме бутербродов в нем с утра ничего не было. — Буду. — Бурчит, пока пристраивает свою синюю ветровку к его плащу. И чувствует Будто ей там и место. Будто она там и должна быть, и как-то спокойно становится внутри. Он моет руки теплой водой, примечает каплю чего-то темного на тусклой поверхности латунного крана. Наверное, ему лучше не знать, чья это кровь, хотя, может и его собственная, может и Турбо, а может и вовсе не кровь, и все то, что ему говорят о Кащее — тупой пиздеж. Рука немного щиплет под краном, но ничего критичного, хотя кожу счесал прилично. Кащей на кухне уже в майке и трениках. Разогревает что-то в тяжелой, черной от копоти, сковороде, но пахнет вкусно. Вова смотрит ему за плечо и ловит на себе насмешливый взгляд. Позволяет накормить его ломтем соленого огурца и не понимает, где он так проебался. Когда все так повернулось? — Че смурной седня такой? — Спрашивает Кащей, накладывая по тарелкам обжаренную круглую картошку. — Отец сказал что бандитская подстилка ему не сын. Кащей звучно хмыкает, многозначительно и с явной издевкой в голосе. Орудует ножом, не режет, ломает им хлеб, вот почему он у него такой неровный. — А ты ему че? — А я ниче. — Он с чего это решил тебе сказать такое? — След увидел. — Вова отодвигает ворот футболки. — Да и все увидели тоже. — Ну увидели и увидели, че с того. Ты мальчик взрослый, тебе положено. — Я дома не бываю. Ночую то здесь, то там. Вот он и… — Он хуйню несет. — Кащей перебивает. — За такие слова по фанере получить можно. — Ну я же не буду пиздить собственного отца? — А ты че подстилка бандитская? — Нет. — Он не размышляет долго, просто говорит. — Ну и все, не думай, значит, об этом. Мозги не делай себе. — Не могу не думать. — Обидно? — И от этих слов Вове становится будто больно. Он так старался засунуть это поглубже, что даже не допускал такой мысли. — Да знаю, вижу, обидно. Да только это не о тебе. О ком-угодно, но не о тебе, понял? Батя твой попытался тебя уберечь. Но от меня сложно. Очень сложно, Вов, и ему не под силу. — А кому под силу? — Да я хуй знает. А ты прям уберечься хочешь? — А получится? — Нет. — Отвечает, чуть помедлив. — Уже нет, Вова. Я уже проникся. Уже поздно. Слово-то какое — проникся. Вова фыркает беззлобно, но на лицо ползет улыбка. Опять она, легкая, незаметная. Слишком часто появляющаяся на губах, когда в поле зрения возникает его высокая крупная фигура. Громкая, кричащая, заполняющая все пространство вокруг, будто и смотреть тут больше не на что. — У тебя если дома проблемы из-за меня, ты скажи. — Предлагает Кащей, кладет возле его руки кривую вилку. — Это сложно все. Да и чем ты тут мне поможешь. — Он жмет плечами. — Помочь, наверное, сильно не помогу, раз отца нельзя пиздить. — Он лукаво улыбается и снова подмигивает, шучу, мол. — Но выслушать могу всегда. А это лучшее лекарство, когда есть кому рассказать. Я хочу тебя слушать, и слышать хочу. Вова кивает, не знает, как ему реагировать, жует картошку, поднимает глаза. Это вкусно, блять, некрасиво, но вкусно, и Кащей кивает следом, улыбается тоже ему. Вспоминает, как дома, даже самая лучшая, по их меркам, еда в горло не лезет, и не знает, когда у них так все сломалось. Не из-за него, Кащея, до него, задолго. Может тогда, когда выветрился из прихожей пудровый запах маминых духов, когда у отца погасли глаза, выцвели в серый, когда появилась на тумбочке Дилярина расческа для волос. Тогда и вышел на улицу, побитым ребенком, одиноким, замолчавшим свою скорбь и глотнувшим слезы. Позвал ее, и она приняла. Хорошо это или плохо — покажет время. Покажет надпись и промежуток на его могильной плите. Он вдруг понимает, что вообще не знает ничего о нем, не видел ни родителей, ни где учился, как рос вообще. С какого перепугу такой интерес, он старается не думать, но ловит себя разглядывающим чужой вздернутый нос, тень на щеках от ресниц, длинную, словно ветки дерева, жилистую шею, на костяшках рук несходящие темные следы от постоянных кровавых корост, кулаками он помахать нихуя не любитель, Вова смеется сам себе. Тень от ресниц на щеке исчезает, когда взгляд резко устремляется на него. В него, под кожу. Суворов смотрит в сковороду, украдкой возвращается к пальцам, к кольцу на мизинце, вот о чем говорил Турбо, к белесому старому шраму на предплечье, длинному, до запястья, край скрыт ремешком от часов. Зашитому каким-то мясником. — Вов. Ты во мне сейчас глазами дыру прожжешь. — Недовольно цедит Кащей, прожевывая картошку. — Че ты увидел там? Буквы на мне написаны? Так читай вслух тогда. Он прикладывает вилку на край сковороды и чуть отодвигается от стола, выпрямляет спину. Вова заставляет себя не смотреть, но глаза упрямо лезут ему под часы. Кащей поворачивает руку к себе. Усмехается криво. — Да не сам я. Были времена. Сивуха законтрился с кем-то из чайников, пошли с ним на разборку, он слился, они давай мне предъявлять. Люди серьезные. По щам я прохватил, но этого мало, конечно, было. Затащили на свечку, хотели чтобы я сам типа… Будто на чердаке вены вскрыл и для верности с крыши сиганул, ну прикинь, умора? На шум дед поднялся с обрезом, спать не давали, одному в колено дробью, второго бодро так, прикладом всю башку размозжил. Ну, дед, говорю, даешь! Улыбаюсь ему, а сам уже одной ногой в могиле. Добей, мол, пиздец мне. Руку мне только одну стеклом распороли, пятно подо мной уже натекло. Не жилец, все, думаю. Жалко, конечно, но хули делать. Он меня на себе три пролета тащил, я всю лестницу кровью залил по щиколотку. Замотал меня ремнем тогда, военным таким, твердым, рука посинела, но как видишь, нормально все, только мизинец хуёво сгибается. Я ему потом двери добротные в хату поставил, чтоб не залезли всякие. Просто попиздеть приходил, мои старики на кладбище давно, а его в Казахстане дети, хуй положили на деда. Год назад умер. Хороший был человек, мало таких сейчас. Так что… Это не то, что ты подумал. — Я и не думал. — Вова жмет плечами и натыкается на недоверчивый взгляд. — Да реально не думал, не успел ещё ничего. Хотя, знаешь, как ты стрелялся тогда в качалке, всяко может быть у тебя в башке. — Ты мне «стой» крикнул. — Помолчав немного, говорит Кащей, не смотря в глаза. — Я просто не понял зачем ты так. — Чтобы глупостей не делать. Я с этим влечением нездоровым с ума сошел. О тебе не думал вообще, о себе думал. И о том, как же так угораздило спидораситься за два дня, нормальным же был. А потом… Потом увидел, пощупал и решил, что вроде с тобой будто бы и можно. А как подъехать к тебе, если ты на любое слово по ебалу даешь сразу, не придумал. Ничего лучше не придумал, как заставить, авось втянешься. А ты в истерику. — Кащей морщится. — В слезы. И дошло, что не видать мне тебя. Ну, думаю, значит так надо, значит ещё лучше, хоть соблазна не будет. Прогоню тебя, думал, может не полезешь больше после такого. А ты завалился, шмотки скинул с себя, и стоишь красивый. Светленький. Кареглазый. Ко всему готовый. А я думаю — ну пиздец. — Жмет плечами Кащей. — Для меня это вообще нелогично было. — Нелогично. — Он кивает. — Но лучше, чем я бы повалил тебя на бетонный пол и разворотил до мяса. Я себя синий хуёво контролирую. То-есть не контролирую вообще, если пить — то до отключки, а если ебаться ещё со мной таким… То хорошего мало в общем. Вот и решил. А там со страху и сознание чуть проявилось, думаешь, не страшно вообще? Ой как страшно. Только выбора нет. — Я не знаю зачем тогда так сделал. Выбесил ты своими словами. Как-то резко все в мозгу щелкнуло, типа да делай ты уже что хочешь, отъебись только. — Что хочешь, говоришь? — Заискивающе тянет Кащей, опускает глаза и опять эти чертовы ямочки… — Молоденький ты ещё. Глупый совсем. Нельзя так. Я бы на твоем месте двери бы не запирал, мусорам бы сдал меня, сам выкрутился бы как-нибудь, не лез спасать. На рожон не лез, понимаешь? Это закончилось так, что я сам до сих пор ахуеваю, как выдержки-то хватило тебя не повалить. — И не завалить. — Вова ведет головой. — И это тоже. Напугать хотел. А ты вроде и пуганый, но ёбнутый. Нихуя не боишься, а меня вот… — Кащей вздыхает. — Так а как я должен был… Ну, после такого на тебя реагировать. — Да по-разному реагируют люди. Тут дело такое, я дядька взрослый, за ручки держаться долго не буду. Иногда и надавить надо, подтолкнуть малясь. Они же, если порядочные, глазки в пол, а непорядочные мне не по статусу как-то. И так липнут, но мне не надо. Да я все под контролем держал тогда, старался держать. Тип этот с машиной, который тебе щелкнул, так поступать был не должен, я предупреждал. А ко мне бы ты не сел. Да и вообще за процессом следил, за собой, за тобой, только не уследил. Пропустил что-то. Да то, наверное, пропустил, что ты не просто ломаешься, буду-не буду, а в голове у тебя то же самое, что и у меня. Застрелиться лучше, чем под мужика лечь. Ну, просто так лечь, потому что хочется, не позволяет совесть. — Я об этом не думал никогда вообще. Ну… Типа лечь. Вообще. Я с детства понимал что с девчонками никак, а про мужиков… Так подавно мыслей не возникало. — И не хотелось? — Да не знаю. Нет вроде. Интересно было, но не более. Я не знал, как жить буду, думал, просто жить. — Вова жмет плечами. — Водку будешь пить? — Не. Я ж не пью. — Просто разговор такой. Тонкий. — Кащей клонит голову к плечу, не спугнуть бы Вовину откровенность. — Ты говоришь, что когда бухаешь, неуправляемым становишься, и потом пить с тобой предлагаешь. — Суворов смеется. — Несостыковочка. — Да я ж не до смерти. — Как знать. — Тоже верно. Ладно, значит по чаю. Кащей ставит тяжелый синий чайник на газовую плиту, подпаливает спичкой конфорку, та загорается приятным голубым свечением. — Я о тебе давно думал. Это все не потому, что ты… — Кащей подбирает слово. — Интересный. Не поэтому. — И че делал бы? Если бы был обычным. Неинтересным. — Вова усмехается. — Да то же самое. Я только сейчас понял, что это было неизбежно. Рано или поздно произошло бы. И че там у тебя под трусами не имело бы значения. Пристрастился бы как-нибудь. — Он жмет плечами и улыбается лукаво. А Вове становится легко, будто один из вопросов закрыт наконец. — И тогда ещё, когда подрались, решил для себя раз и навсегда тему закрыть. О тебе тему. — Я бы не подумал, что так оно. Если бы ты не полез. — А я хорошо притворяться умею. Но совершенно не умею ждать. Терпеть не умею, если чешется. Чайник на плите натужно свистит, и вскоре перед Вовой появляется кружка. Он берет ее в руку, пробует на язык терпкую, горьковатую воду. Отдает травами. — Саган-дайля. Кореш привез из Шымкента, сам, говорит, собирал. Но он тот ещё пиздабол. — Казах? — Да не, так, к родным гонял. — Кащей смеется и добавляет, — как менты заинтересовались, так сразу к сеструхе захотелось. — И чем кончилось? — Да ничем. Переобулся, да ходит, вон, землю Хадишевскую топчет. Вова вспоминает о Турбо, и настроение уходит, меняется в один миг. Надо разговор начать, но он не понимает с чего. Как Кащея на Валеру не науськать и самому не прохватить за то, что утаил. — А, показать же хотел. — Кащей громко ставит кружку на стол. — Че это у тебя? — Дергает за штанину. — Бля. Тачка твоя… — Суворов смотрит на почти что кусок земли на спортивках. — Че грязная? — А ты не замечал? — Он смеется по-доброму. — Надо значит впрячь кого-нибудь, пусть делом займутся. — Самому, не? — Влом. — Кащей жмет плечами. Закуривает, делает пару быстрых глубоких затяжек. — Высохнет — само отвалится, а так, можешь застирнуть, на батарею кинем, за час сухие будут. — Отвалится. — Суворов снова смеется. Кащей перехватывает. — Ну а че? — Выпускает дым в сторону. — Или стесняешься меня? Я ж там видел все уже, не наброшусь. — Не уверен. — В другом случае штанишки твои меня врядли остановят. Дуй в ванную. Суворов долго хмурится за закрытой дверью. Неуверенно стягивает спортивки, хорошо хоть трусы нормальные успел надеть дома да душ принять, а то неудобно было бы как-то. Он оттирает грязь от ткани, долго полощет под открытым краном, вроде пойдет, смотрит под тусклой лампой и не видит ничего грязного. Просто мокро. Выходит неуверенно. Натыкается на сидящего на кортах Кащея перед пухлым телевизором. Тот задумчиво вертит в руках видеокассету, поворачивается, взгляд скользит по нему сверху вниз, не наброшусь, как же. — Ну ноги у тебя… — Говорит хрипло. — Ахуеть просто. — Возвращается к своему занятию. — Всегда так ходи. — Дохуя хочешь. — Вова садится на диван, рядом натуральный аллюминиевый таз тыквенных семечек. — Это верно. — Ты где добыл такой? — До Суворова доходит. — Где добыл, там нету больше. — А серьезно? Кащей толкает кассету в щель, и она автоматом туда заезжает. Экран мигает синевой. — Ну где, Вов? Ты че как маленький? — Это Миха и этот… Как его… Из магаза вытащили? — Заметил, значит. Я спецом их через тебя отправил, посмотреть решил свой пацан ты или нет. Думаю, скажешь че кому, не свой значит. — И че? Свой я? — Вова не отводит глаз, когда Кащей тяжело валится рядом, когда лижет нижнюю быстрым движением, оглядывая его бедра. Поднимает глаза теперь. — Мой ты. Вова. Ты — мой. И Суворов чувствует, как сердце разгоняется под грудной клеткой. Отводит глаза. — Пацанов, значит, объебываешь? — А не наебешь — не проживешь. — Он жмет плечами, а потом жмет кнопки на пульте. — Или предъявить мне хочешь? — Поворачивается и обжигает своим взглядом. — Ну? — Да отъебись ты. — Чего кипятишься тогда? — День какой-то блядский. С самого утра. — А убегать не надо было потому что от меня. — Я и так тут три дня на твоем скрипучем диване кочевал. — Я предлагал тебе лечь нормально, ты же сам не захотел. Здесь буду сказал. Ну что мне тащить тебя? А сейчас, вон, злишься сидишь. — В кровать, на которой ты колол там кого-то? — Вова усмехается. Кащей фыркает. Убавляет звук. — Да никого я там не колол. Я блядей в дом не пускаю. Я тебе сказал так, просто, успокоить что умею все. И что ниче с тобой не будет. А ты в контры, ревнуешь? — Нет. Мне нет до этого дела. — Ну и фильм смотри тогда сиди. — Бурчит Кащей. — Семки бери. — А куда?.. — Да прям туда, только не слюнявь. А хотя похуй, хочешь слюнявь, мне и так норм. Вова смеется тихо, расщелкивает одну, бросает шелуху в таз. В его вылизанном доме за это уже по рукам бы надавали, а тут, будто, свобода какая-то и дышится легче. Он подгибает ноги под себя, и его быстро затягивает в боевик. — Прям вообще не ревнуешь? — Кащей поворачивается. Лицо у него обиженное. Суворов теряется. Не знает, что ответить, вспоминает Аньку, и все становится, будто, на свои места. Зачем смотрел за ними, подглядывал. Просто тогда не понимал своих чувств. Недовольства этого. Думал что противно смотреть просто на то, как другие целуются. — Ревную. Наверное. Не к кому же. — Жмет плечами. — Правильно. Не к кому. Дальше Кащей и сам теряется. Следит за экраном, свет падает ему на лицо, иногда Вова это замечает и понимает, что пропустил что-то. Всматривается снова, уже не понимая сути, но через время вникает, и все начинается по-новой. Он шуршит семечками, натыкается в тазу на его пальцы, и улыбается, наблюдая, как на чужих губах тоже появляется улыбка. Кащей поворачивается, ведет головой, но ничего не говорит. У Вовы краснеют кончики ушей, и Кащей закусывает щеку изнутри, ну какой он… Вова отвлекается, вспоминает Югославию, родственников отца, говорящих на жестком, хмуром языке. У них был видеомагнитофон, и тетка включала ему мультфильмы. Он не понимал, но картинки завораживали, а отец подошел и щелкнул кнопку, нечего голову дурить. Он проплакал тогда пол ночи, думая, что такого в своей жизни он больше никогда не увидит, а на утро ему принесли плитку шоколада в белой обертке, которой он ни с кем не поделился на зло. От ремня у него долго болел зад, но Вова был доволен собой. — Там ещё фильм есть. Глянем? — Кащей едва заметно щурится от света. — Что за фильм? — Ну, увидишь. — Давай глянем. — Вова жмет плечами. И потом жалеет о своем решении, когда видит, что происходит на экране. Лицо заливает стыдливый жар, семечки он щелкать больше не может. На Кащея поднять глаза от чего-то не может тоже. Там женщину с длинными рыжими волосами крутит-вертит высокий мужик. Гнет ей спину ладонью, собирает шевелюру в тугой хвост и тянет на себя, пока долбит ее сзади, вбивается в тело. Крупным планом показывают ее лицо, и Вова сводит брови, морщится. Он не понимает, что чувствует. Она некрасивая, губы вымазаны в красной помаде, это что, должно кого-то завести? Его руку накрывает крупная чужая, поглаживает большим пальцем кожу, и Суворов вздрагивает. Но успокаивается как-то. Это ведь просто фильм? Дальше мужик валит ее на красные простыни, и его лицо скрывается между худых ног. Вова вспоминает, как это делал Кащей, и чувствует щекотное тепло внизу живота. Меняет положение, садится удобнее, но это не совсем помогает. В комнате становится душно. — Иди сюда. — Кащей тянет его за руку к себе, Вова чуть упирается. Ему не по себе. — Иди, говорю. — Наклоняется и сжимает руки на талии, усаживает себе на колени, спиной к груди. Сразу губы ползут по шее, ладони под футболку. Вова сглатывает, прикрывает глаза, понимая, что ему нравится, когда его целуют. Когда он его целует. — Не нравится? — Спрашивает куда-то в затылок. — Нет. Не нравится. — Вообще всё? — Вообще. — И я тоже? — Кащей гладит по талии, чуть сжимает, ведет пальцами выше по ребрам. Вова молчит. Выравнивает дыхание, чувствуя под задницей его достоинство. — Че, прям вообще-вообще? Ни насколечко? — Ну че доебался? — Хочешь так? — Кащей съезжает с темы, кивает на экран. Кожа горит под его дыханием. — Не хочу. Женщина ненатурально стонет, кусает губы. Вова знает, что это постанова, что так не бывает. Но Кащей за спиной живой и настоящий, гладит, не напирая, но это пока что. Вове это прекрасно известно. — А че именно не нравится? — Мужчина лижет себе большой палец и тянет его под Вовину футболку. Сначала он не особо понимает зачем, но потом дергается, как от удара током, подбирается весь, когда этим самым пальцем он жмет его сосок, прокатывает. Гладит несильно. Его губы касаются края уха. — Ну скажи мне? — Он понижает голос до шепота. — Да это херня всё какая-то… Телка непонятная, и этот… Долбежка одним словом, не в прикол же, наверное. — Телка ему не нравится. — Кащей хрипло смеется. — А я если?.. — Он опускает вторую руку ему на промежность, гладит поверх ткани, едва касаясь. — Со мной бы хотел? — Ты для этого все устроил? — Да не, ты сидишь просто тут такой красивый, с ногами голыми. Не удержался. Ноги эти твои длинные мне бы на плечи… — Он целует теперь нормально, прихватывает зубами, и Вова выгибает поясницу, невольно проезжая по его стояку. — Ну там они у меня ещё побывают… Мужик на экране лезет сверху, зацеловывает груди, входит неспешно, девушка делает вид, что получает оргазм. Вова дергается, когда Кащей отодвигает резинку и запускает ладонь ему под белье. — Чшшш… Тише… Куда рвешься. — Он перехватывает его поперек груди, не давая отстраниться. — Я же просто приласкать тебя чуть-чуть. Чуть-чуть можно? Тебе же хочется, Вов… Мокрый какой здесь… Хочется, конечно, но не можется. Ты разреши себе, и мне разреши. Пальцы Кащеевы гладят аккуратно, медленно. Снизу вверх, скользят по естественной смазке. Вова понимает, что ему очень горячо. Он обмякает в его руках, замечая, как жжет щеку, прижатую к его. — Смотри, как… Не быстро. А быстро и не надо, вот так же хорошо должно быть? — Кащей усмехается, давит сильнее, ведет по кругу. — Да откуда я знаю. — Вова от чего-то шепчет, прикрывает глаза, переставая следить за картиной. — А я покажу. Хочешь, покажу, а, Вов? Руки у него ласковые, какие же ласковые, сука. Суворов закусывает губу, невольно подается вперед, но замирает. — Да ты расслабься. Со мной же. Меня знаешь уже, что ничего тебе не сделаю плохого. — Не могу расслабиться. — Шепчет Суворов. — Почему? Боишься? — Больно же… — Ну сейчас же не больно? — Но потом будет. — Потом — это потом, и не факт вообще, что будет. Это у всех по-разному. А я лишней боли тебе причинять не собираюсь, наоборот хочу чтобы тебе только хорошо было. Хочешь, сам присядешь, попробуешь че-как, проконтролируешь, если не хочешь, чтобы я… — Да я не смогу наверное. — Вова дергается, когда ощущает приятный спазм. Откидывает голову Кащею на плечо, подставляет шею под горячие губы. — А чего там мочь… Даже сейчас можно. Просто назад подашься, а я направлю. — Может, выключишь это уже? Кащей усмехается. — Я если это выключу, то на тебя точно накинусь. Решай. — А че мне решать, если ты решил уже все. — Да не, я силой не буду сейчас, обижать мне тебя не хочется, пугать тоже. Самого тебя — очень, правда. — Кащей ведет ладонью от груди к шее, сжимает. — Очень-очень сильно, Вов. Прижимает грудью к спине, делает пару медленных движений бедрами, ладонь его на шее чуть сжимается, вторая ускоряется, поглаживая клитор. Вове кажется, что будто бы не так уж и плохо. Хорошо, скорее, чем плохо. Если вот так. — Выключай. — Шепчет Суворов, чувствуя, как дрогнула чужая рука. — Точно, Вов? — Да точно. Точно. Два раза предлагать не буду. — И Кащей смеется, услышав свою фразу. Экран гаснет, погружая комнату во тьму. Кащей тихо дышит ему в шею, ведет губами, у Вовы быстро-быстро колотится сердце. Он сглатывает, опускает руку на его сверху и гладит, кожа под пальцами горячая и нежная. Никогда бы не подумал, что такая. Мужчина разворачивается, чуть толкает Вову с себя на диван, отпуская. На пол глухо падает таз с семечками, отскакивает и катится. — Ой бля… — Кащей смеется, шарит рукой по мягкой поверхности, смахивает остатки на пол, те бьются о него дождевыми каплями. — Вот на семках я ещё не ебался. Вова смеется тоже, находит во тьме его лицо и укладывает ладони на скулы. Кащей наклоняется, толкает его кончиком носа и тычется в губы, целует пару раз, смеется снова, тише уже, и полноценно впивается. Пальцы его ложатся на затылок, притягивают ближе. Теперь можно распробовать. Губы у Кащея мягкие и настойчивые. Он толкается языком, углубляет, и Суворову приходится склонить голову, чтобы впустить полноценно. Кащей быстро избавляется от своей майки, тянет ему через голову футболку, и снова припадает к губам. Ведет ладонями по шее, спускается к плечам, гладит руки. — Ложись-ложись, я убрал вроде. — Шепчет Кащей, и Вова опять смеется, не может остановиться, мужчина подхватывает. — Да хватит ржать уже, тут момент серьезный. — Говорит сквозь смех ему. — Кто-то на лепестках роз, а мы на семках и скорлупках твоих слюнявых. — Да с чего они слюнявые-то? — Вова опускается спиной на мягкое, тянет Кащея за собой. — Я ж зубами их. Его снова целуют, пальцы зарываются в кудри, перебирают, касаются кожи. Мужчина тихо стонет в поцелуй. Вову прошибает чем-то неясным, нежностью какой-то, будто погладил все-таки того полосатого кота, получив от него дозу доброты и напоминание, что все заебись будет. Кащей, может, тоже злой такой, потому что его не гладит никто? — Ты их зубами, а я тебя языком. — Он сглатывает, делает паузу. — Хочешь? — Шепчет в губы. Вова сжимает его бока своими коленями неосознанно. Чувствует тепло чужого тела, и в этой темноте Кащей кажется ему здоровым и ещё крепче, чем есть. Больше. — Хочу. — Глотает ставшую вязкой слюну и облизывает губы, пробуя на вкус остатки поцелуя. Кащей не комментирует и не отвечает, на том и спасибо. Спускается губами по груди, обхватывает ими сосок, лижет кончиком языка. Вова выгибается, выдыхает, ощущения очень яркие, особенно, когда кожи касаются его острые зубы. Вздрагивает. Это не больно, это странно, но приятно. Колени сами ползут вверх и разъезжаются, когда по ним ведет с нажимом крепкая Кащеева рука. — А может подложить чего? — Вова вскакивает, приподнимается на локтях. — Зачем? — Кащей не понимает. — Ну… Кровь. Кащей длинно выдыхает. — Ну какая кровь, Вов? — Обычная. — Жмет плечами. — Думаешь, не будет? — Спрашивает чуть тише, и до Кащея доходит, что он все-таки нервничает, как бы этого не скрывал. — Думаю что не будет. Успокойся. Ты расслабься. Не думай там ничего, не представляй плохого. Он отстраняется, берется пальцами за резинку трусов, снимает медленно, гладит следом пальцами, и Суворов приподнимает ноги, позволяя избавить себя от белья. Кащей опускается вниз, гладит бедра, вверх, вниз, прижимается ладонью. На первое касание его языка к клитору Вова запрокидывает голову и начинает дышать чаще. Стонет тихо, сжимает руки в кулаки, когда чувствует, как он ведет пальцами по нежной коже рядом с вульвой. Как давит указательным на вход, гладит кончиком, не проникая. Вова чувствует, как течет капля его же смазки в ложбинку между ягодиц, и лицо начинает пылать. Реакция тела, понятно, но не по себе. Думать долго об этом ему не дают. Кащей скользит пальцем внутрь, поворачивает сразу, жмет несильно там, где надо, и ощущения усиливаются в разы. Спасибо спасительной непроглядной темноте, в ней хоть немного комфортно, ничего не видно, только чувства. Да и Кащей, пока занят делом, не говорит ничего. Ничего такого, от чего сворачивает сразу, если представить перед глазами, а не представлять не получается, воображение хорошее. Суворов стонет в голос неожиданно для себя, поджимает на ногах пальцы, чувствует ими сквозняк. Кащей входит двумя, потирает стенки, чувствуется давление и заполненность, рукой слегка натягивает кожу на лобке, открывая себе простор для действий. Кащей толкается до ладони, на всю длину, у него плавные неторопливые движения, четкие и ритмичные. Дело свое знает. Поэтому когда Вовины бедра пробирает дрожь, и он подается вперед, на него, отстраняется. Суворов недовольно жалобно стонет, вздыхает. — Ну че ты? — Кащей усмехается, нависает сверху, целует в губы. — Надо так… Ускоряет ритм, зажимает клитор большим пальцем, пока Вова не вздрагивает. Он сразу прекращает. Гладит по мокрому аккуратно, едва касаясь, и Суворову хочется дать ему подзатыльник, нельзя так с живыми людьми. Вова чуть теряется, когда между половых губ Кащей ведет гладкой горячей головкой члена. Она, блин, здоровая, давит на клитор, потирает. — Не противно? — Спрашивает вдруг, перебивая ход его мыслей. — То же самое у тебя хотел спросить. Кащей усмехается, свободной рукой приобнимает за затылок. — Мне — нет. Мне а-ху-енно, Вова. Просто ахуенно. Чутка давит большим пальцем на мышцы, и Вова расслабляет шею, понимая, насколько он напряжен сейчас. — Че, попробуем? Можно конечно ещё помучать тебя, три втиснуть, но я сам боюсь, ты нежный такой там… Сам же говорил, что ожидание — это самое ебаное. — Пробуй уже. — Сам-то хочешь? — Не знаю, вроде да. — Говорит честно, наверное, о таком не стоит врать. — Я пока не понял. — Ладно. — Шепчет Кащей, сдается. Находит его губы. — Ты попробуй не напрягаться, если сильно зажмешься, ничего у нас не выйдет. Вова глупо кивает и только потом понимает, что в темноте Кащей его не видит. Нервно усмехается. — Я понял. — Шепчет. Позволяет себя целовать. Медленно. Нежно. Распахивает глаза, рефлекторно вскидывает бедра назад, когда прошивает острой резкой болью, не имеющей ничего общего с недавним удовольствием. Чувствует ладонь Кащея на пояснице, которая мягко тянет обратно, не жестко, но настойчиво. Не специально прихватывает зубами его нижнюю губу, слышит болезненный стон и отстраняется. Отворачивает лицо. Кащеевы губы ползут по линии челюсти. — Чш-чш… Чшшш… Ты умничка… — Он гладит по волосам, вплетается, прижимает бережно к себе. Ведет бедрами ещё медленнее, ещё аккуратнее, ощущая, как сильно Вовины мышцы его обхватывают. Очень тесно и узко. Кащей целует ему лицо, щеку, прикрытое веко, касается губ и чувствует, как они дрожат. Сам морщится. Самому становится от себя мерзко, обещал тут золотые горы, а на деле заставляет терпеть. Запал немного спадает, уступая место осознанности. И когда Вовина ладошка прижимается к плечу, останавливая, аккуратно прижимается, не толкает, но есть в этом что-то. Он вздыхает, переносит руку на ему живот, не пресс, а гладильная доска, напрягся весь. — Вов, животик расслабь. — Не могу. — Че плохо все? — Да как сказать. — Он храбрится, испускает нервный смешок. — Будто кочергу раскаленную засунули. — Ох… бля. Понимает, что продолжать нет смысла. Аккуратно покидает тело, чувствуя, как Вова жмет его бедрами в попытке свести ноги. Ему больно, но он этого не хотел, и как бы не старался, сказки не вышло. Кащей понятливо перекатывается на бок рядом, кладет руку на бедро и гладит аккуратно. — Так полегче? — Ну так полегче. — Суворов усмехается, поворачивается к нему для поцелуя, и Кащей целует, приобнимая за плечо. Сует руку ему под шею, заворачивает на себя, чтобы спрятать на своей груди. Осознает внезапно, и мысль ясная как день — что готов вот так всю жизнь прятать. И драться, и голыми руками им всем глотки рвать за него, за любой недобрый взгляд, лишь бы не ощущать больше, как дрожат в поцелуе его губы. Вова тихо смеется, ерзает. — Че ты? — Кащей приподнимается на локте, кривая улыбка ползет по губам, но Вова в темноте ее не видит. — Да бля… — Смеется снова. — Семки, кажись, к спине прилипли.