Долго и счастливо

Вова валится обратно в диван и прикрывает глаза. Сует промерзшие ноги под край одеяла и стонет, понимая, что попал в очередной пиздец. Что лежит здесь один, в чужой хате, с проломленной башкой, а его поезд уже прибыл в Ленинград. Отец будет в ярости. Он поднимает заинтересованно голову, когда слышит звук открывающейся двери, потом вспыхивает свет из коридора. Кащей тащит что-то в сторону кухни, сразу тянет от него дождем и дымом. Он поворачивается и встречается с ним глазами. — Живой, боец? Доброе утречко. Скорее… — Трясет рукой, смотрит на часы. — Точнее, вечер. После черепно-мозговой всегда спишь ебать как долго. Вова не отвечает, жует иссохшуюся нижнюю губу и отводит взгляд. Кащей кивает сам себе, губы сжимает в тонкую полоску. Шумит на кухне, гремит чем-то, пока Суворов опять дремлет, укутавшись в одеяло. Тепло и в целом нормально. Он старается гнать от себя любые мысли, сославшись на то, что подумает об этом когда-нибудь потом. Звонит телефон, и Вова распахивает глаза. Слышит обрывки разговора: «все нормально с ним, он в надежных руках… Да спит ещё, устал, пацан… Я вам позвоню ещё, хотите, разбудить могу, трубку дать…» — Вова… — Зовёт Кащей, скребет кончиками пальцев по руке, укрытой одеялом. — Иди пожри, сил надо набираться. — Не хочу. — Через не хочу. Понятно что не хочешь, надо, есть слово такое, слышал? Мамка звонила твоя. Беспокоится, я сказал что путем все. — Она мне не мамка. — Какие мы радикальные. — Хмыкает. — Для истиной матери не бывает чужих детей, цени, пока ценится, человеческая жизнь коротка. — Нашелся философ. — Вова смотрит в упор, понимая, что руки мужчина до сих пор не убрал, что тепло даже сквозь слой ваты почти обжигающее. — Ешь иди. Вова грустно усмехается, поднимаясь. Голова снова кружится, но упасть ему не дают, крепко подхватывают под предплечье и тянут вверх. — Говорю же надежные, без пиздежа. На кухонном столе сковорода с макаронами и тушенкой, рядом неровно порезанный хлеб с кабачковой икрой. Кащей пододвигает к нему вилку и Вова берет, понимая, что не хотел есть, а сейчас вообще накатывает тошнота. Он недоверчиво косится на эти бутерброды, и Кащей вздыхает. — Ты попробуй сначала. — Я молчал вообще. Просто аппетита нет. — Вова откусывает хлеб, и понимает что был не прав. Он свежий и хрустящий, будто только из печи. Икра течет по пальцу, Вова бездумно облизывает и натыкается на болотные глаза, смотрящие с одобрением. Замирает. — Да ешь, бля, не отбираю. Мозги тебе знатно встряхнуло, я смотрю. — Кащей торопливо жует макароны. В таком молчании неуютно. Только гром барабанит вдали где-то над Казанью. Вове тоже ему нечего сказать. Он надеется, что сегодня сможет уйти, но надежда такая неоднозначная. То ли уйти, то ли не ходить вообще больше никогда домой. Ему стыдно. За то, что не оправдал обещание отцу, за то, что сидит здесь с этим напротив, молчит угрюмо, а мог бы эту вилку воткнуть ему прямо в… — Я вот одного понять не могу. — Кащей начинает хмуро. — Вы нахер поперлись туда? Ты — ладно, с пулей в башке, но Турбо-то?.. — Забава закрыт был. — А у нас че на районе ларьков мало? — А че много? — Ты тон-то поубавь. Я с тобой по-людски базарю, а ты голос повышаешь сразу. Че скалишься на меня? На себя скалься. Лезешь хуй пойми куда. — Кащей кидает вилку о стол и закуривает. — По-людски. Давно меня человеком считать начал? — Вова зло усмехается, понимая, что лезет он действительно куда не надо. Вот как и сейчас. — Вот за это тоже прохватить бы тебе не помешало. Скажи спасибо что не грохнул, у меня фляга свистит, вообще подходить не надо к синему, завалю и не вспомню потом. — Так чего не вальнул? Кащей смотрит долго, выпускает дым в сторону. — Не знаю. Попугать хотел. Чтоб не был таким ахуевшим. Видимо, не помогло. Дури много в тебе, Суворов, а башка глупая. Собрался он съебаться… — Ты руку приложил? — Выпаливает Вова, запоздало понимая, что он сделать мог что угодно. — Не, случай не тот. Мне какой смысл тебя в клетке держать, а? Мож на цепь ещё посадить? До тебя если не доходит вся серьезность ситуации, я че должен сделать? — И какая же ситуация? Поясни, раз такой умный, а все вокруг тупые. — А ситуация в том, что тебя в твоей спорт-школе быстро на чистую воду выведут. Один-два спарринга, и растянут в раздевалке на три хуя, мама родная не узнает. — Кащей наклоняется. — И не родная тоже не узнает, базарю. Я же так и понял, коленкой — эть, а там нет нихуя. Как это понимать? Интересно же. И, поверь, то, что я там ходил вокруг да около, раем покажется. Вова молчит. Тянет руку к пачке с сигаретами под тяжелый Кащеев взгляд. — Я разрешал? — А мне твое разрешение не нужно, Кащей. — С нервами опять. Без нервов никак? Или разговоры не нравятся такие? Правда, она никому не нравится. Ты подумай, надо ли оно тебе. Там и я не помогу ничем. — А тебе надо помогать мне? — А мне уже деваться некуда, я вроде как в курсе всего этого, за собой меня потянешь, случись чего. А мне пока рано туда, здесь делов невпроворот. — Так отпусти, и дело с концом. — А я че держу тебя? — Ты ж не отстанешь просто. — Вова жмет плечами, ковыряет дальше вилкой макароны. — Так мож это, лучше уж я? Чем хуй пойми кто. На Суворова накатывает холод мурашек. Опять он за свое. — Ну чего глаза закатил? Я-ж спокойно. Или напел кто уже, на уши присел обо мне? — Да ты причем… — А что причем? Поясни мне, я ж не понимаю. Таскаюсь как собака за тобой, рычу, а хули толку. Так мож толк будет. — Ты все равно не поймешь, Кащей. — Ну да… Куда мне, действительно уж… — А так да, ты-то спокойно. Сначала будку разнес, потом типа какого-то нанял, в машину затащил, здесь… — Что? Вова кривится, закуривает вторую. — Ну что, Вов? Что я такого здесь делал с тобой? — Ты вообще не считаешь, что не прав был? — Кащей хватает за руку цепко, быстро. Суворов дергается, тянет руку на себя, но он сильнее. Держит и смотрит, в глазах зарождающаяся злость. — Пусти. — Думал ты вообще страх потерял… — Кащей разжимает пальцы. — А ты на страхе и едешь только. Больше-то не на чем. — И как надо было, Вов? Расскажи. — Да не буду я тебе ничего рассказывать. — Сам не знаешь просто и не понимаешь, а строишь из себя… — Договаривай. — Нарывайся дальше. Слушай там своих, не знаю, кого ты там слушаешь вместо меня. Я тебе кроватку предложил и защиту свою, никто не сунется, жил бы спокойно. Страх этот твой, он прошел бы со временем, мы бы погасили его. Раз-два, и все, сам будешь потом просить. А так… Ну не знаю, что с тобой будет. — Ты обо мне не переживай. Я разберусь. — Разберется он… Ну давай, разбирайся. Пиздеть все горазды, а как припрет, так ко мне не подходи. Я два раза не предлагаю. Или че думаешь, я бегать буду за тобой? А я не буду! Больно ты нужен мне. — Откуда самомнение такое, я не понимаю… — Вова грустно усмехается и опускает глаза. — А че ебалом не вышел? Че ты воротишь? — Кащей кипятится. — Потому что я не вещь. Человек я. Как ты считаешь — мне все равно, я от этого человеком меньше не стану. — Да кто спорит… Это ты, вроде как, меня уже в нелюди записал. В глаза не смотришь, воздухом со мной одним дышать противно, я же вижу. Не головой тогда думал, признаю, но исправляться готов, а ты шанса пожалел. Ладно. Пустой это разговор. Оставайся, сколько хочешь, только душу не трави. Не знаю, че у тебя там дома, но ты же и не скажешь. Твое дело. Кащей тяжело поднимается, лицо у него мрачнее тучи. — Подожди. — Вова хмурится. Потом встает тоже, делает неловкий шаг за мужчиной. Кладет ладонь между крепких лопаток, ведет вниз. — Руку убрал… — Кащей не оборачивается. Ждёт совсем немного и вздыхает. — Убери, говорю, сломаю нахуй. Я тебе, что, игрушка? Издеваешься? Он разворачивается резко, вжимает лопатками в обшарпанную синюю стену. Глаза у него грустные, предплечья по обе стороны Вовиной головы. — Я тебя ещё раз спрашиваю! — Повышает голос, и Суворов неловко тычется губами в его губы. Кащей замолкает. — Неслабо тебя тряхануло. — Усмехается, добавляет шепотом, — дрожат-то губы, а сладкие-сладкие. Че, думаешь, не понимаю? Боишься. Только не страшно там, со мной не страшно, я не обижу, не дашься по-нормальному, только силой брать и остается. Думаешь, можно так, сначала на хуй слать, а потом целоваться лезть, а? Ну скажи что-нибудь? Кащей резко перехватывает под бедра, прокатывает спиной по холоду стены, и Вова рефлекторно хватается за его крепкие голые плечи. Сглатывает шумно, смотрит с опаской. Уверенность смывает, будто ее и не было. Совсем рядом с домой гремит гром, оконная рама трясется, Вова вздрагивает. На Казань рушится ливень. Вова чувствует грудью биение чужого сердца, слизывает с губ горький привкус. — Я не знаю, что происходит. — Выдает. Глаза его очень близко, умные и осознанные, не затянутые ни поволокой злости, серьезные, будто ему действительно важно что-то для себя понять. — А че происходит? — Тянет хрипло Кащей. Рука его крупная сжимает Вовину ягодицу. Суворов от чего-то давится воздухом, вдыхает носом его запах, горьковатый, терпкий, с примесью инородного химического, но он и свой у него какой-то особенный. — Ничего ж не происходит. Это ты что-то накручиваешь, ищешь подвох там, где его нет. Подлянку от меня ждешь. Вроде и самому-то хочется, а колется. Так ты поясни мне, где колется? Я может и сделать что-то смогу, с иголкой этой, тебе же легче станет. Это, знаешь, как занозка, терпишь ходишь ее, и так и этак к ней, а она под кожей. До нее чтобы добраться, надо подковырнуть, или другому руку дать, чтобы он вытащил. Ты руку дай мне, я вытащу. Два дня поплачешь, на третий дышать сможешь. — Просто у тебя так все, Кащей… — А у тебя сложно пиздец, Вов. Или так сильно в Ленинград хочешь? Напел папа что там хорошо? Или от меня так? Подальше. Съездим вы в Ленинград твой, хочешь, и в Москву поедем, можем прям остаться там, если город тебя наш устраивать перестал. Только мы короли здесь, а там никем будем. Все с нуля придется. Вова сжимает губы. Какие «мы», нахуй? Взгляд его становится растерянным. Он слишком долго убегал и прятался, поэтому сейчас речи Кащея вызывают только злость. И ещё что-то, не поддающееся рациональному объяснению. — Ты начал не с того. — Это ты начал не с того. Кинулся на меня сразу. — Я испугался. — А я, блять, не испугался? — Кащей смеется. — Мне одна пайка прилетела, вторая, мне че делать, а? Ждать пока ты меня искалечишь? У тебя удар поставлен не для споров, а для убийства. Мне пожить бы ещё. — Ты руку сломал мне. А теперь заливаешь тут про «мы». — А ты мне два ребра левых сломал, но я же не ною? Ношу тут на руках тебя, как невесту, бля, и болит все. — Ну ты не носи. — Не могу. Хочется. — Так тогда и не выебывайся. Кащей сжимает челюсти. Несильно наваливается сверху, бьет Вову спиной о стену, поддерживая руками. — Я сейчас выдеру тебя нахуй, ходить не сможешь. — Бодает лбом, смотрит в глаза. — Вова. Пока качает еще от черепно-мозговой, да? Пока руки слабые совсем, ниче же сделать не получится. Или так и надо? Оба вид сделаем, что я тебя насилую, а ты не хочешь. Чтоб потом тебе винить себя не в чем было. — Пиздец, что ты несешь… — Суворов прикрывает глаза, чувствуя, как грудь заливает жар и дышать становится тяжелее. Кащей ведет своими губами по его, не целуя. — Скажи ещё что не нравится. — Шепчет хрипло. — Отпустить попроси, да я ж один хуй не отпущу, что бы ты не делал. Потому что суть вижу. Как за нож схватился тогда, ну загляденье, разволновался как, дышать перестал. Я бы прям там тебя, на полу, рот бы заткнул, руки за спину, и на член. По лезвию ходишь, Вов, будто специально ходишь, доводишь до греха. Кащей наконец целует. Медленно, мягко сминает его губы своими, вопреки словам и грубой речи, рычащим ноткам в голосе. Сжимает его до боли в своих руках, и Суворов стонет в поцелуй, зря стонет, потому что дальше его подбрасывает, Кащей поднимает на весу, заворачивает в комнату. Когда спина касается мягкой поверхности, Вова вдруг упирается ладонями ему в грудь, остановить и действительно сил нет. Кащей переносит вес на предплечье левой, другой рукой вжимает в себя, и Вова чувствует, как он возбужден. Кащей усмехается ему в шею. — Да поздняк метаться, всё уже… — Хрипло тянет, легко щипает кожу, пробует. — А я думал все, от чего мне крышу рвет, теперь понимаю. Такой ты у меня невинный, такой испуганный, под взрослым опасным мужиком… По жизни та еще сука, а как в кроватку тебя, так сжимаешься весь, но ничего… Я тебя расслаблю, я тебя всему научу… — Ты можешь помолчать? — Нет, не могу. Ты покраснел весь, засмущался, а я вижу как коленки сводишь, и у меня внутри все переворачивается. — Кончик языка ведет по коже за ухом, и Вова втягивает голову как от щекотки. Кащей сжимает обе его руки и заводит за голову, жмет в подушку. Вова непонимающе сводит брови, дышит чаще. Чужая рука тянет спортивки вниз, касается низа живота, и вслед за этими прикосновениями кожа покрывается мурашками. Суворов сглатывает, и вдруг дергается, рвется из чужого захвата, но безуспешно. Хватка становится железной. В уголках глаз собирается влага, накатывает бессилие. Кащей резко толкает коленом его ногу в сторону. Он жесткий, или Вове так кажется? — Выдохни, Вов… Просто прекрати себя так вести, или меня сейчас просто нахуй порвет… Но Суворов наоборот зажимается и замирает, пока Кащей целует ему шею и касается пальцами между половых губ, гладит. Он прикрывает глаза, ощущая телом его напряжение, как дрожат руки, как тяжело он дышит. Как сильно он его хочет, и от этого осознания тело как-то расслабляется. Обмякает под ним. Они как-то оба замирают, и вместе с этим вдруг тихнет вся Казань с ее ливнем и порывистым ветром. Слышно только сбитое дыхание и громкое биение сердца. — Ну так-то лучше… Самому же проще… — Кащей входит пальцем внутрь, медленно движется, потирает стенки, сгибает под правильным углом, и Вова стонет громко, закусывает губу. — Тут, значит, хорошо, ну я запомню… Совсем легонько идет, молодец, не напрягайся, скоро станет ещё легче. Движения его становятся чуть увереннее, рука жестче, Кащей наваливается бедром на его колено, раскрывая. Скользит пальцами по клитору, давит чуть сильнее, Вова выгибает поясницу настолько, насколько ему это позволяют. — Тебя бы сейчас посадить на член, фиксануть, чтобы не слез. Распять вот так, и ласкать долго-долго, чтобы сам ерзать начал, до хрипов, до жалобного скулежа, до крика твоего. Я так сколько угодно могу, а вот ты, бьюсь о заклад, и минут не выдержишь… Потому что нравится. И хочется. Глазки твои испуганные, в слезах, а пися мокрая-мокрая, ну и кому мы пиздим, а? — Завали ебало. — Ещё и рычит, принцесса, а чего щечки покраснели? Кащей чувствует, какая мягкая кожа под его пальцами, шелковая совсем, тонкая. Как горячо и мокро стало, как припухли от возбуждения половые губы и горошинка клитора, ощущается теперь совсем явно. Он медленно проникает внутрь двумя, все такое нежное, не навредить бы. Вова крепко его сжимает, дергается, а внутри все пульсирует, кончит совсем скоро, и от этого осознания едет крыша. — Помучаю ещё немного тебя, а потом дам кончить. Все прогоняю в голове как тебя за бедра держал и ласкал языком, и как ты стонал тихонько, а после так сильно в моих руках задрожал… Синячки остались, небось, от пальцев. Ну я это не специально, ты же знаешь. Вообще думал вернуть тебя обратно, на лицо себе сесть заставить, руки стянуть спереди, сзади пальцами заткнуть, а потом такого красного от стыда, заплаканного, вылизать до самого копчика… Кащей не замечает, как переходит на быстрый темп, как сжимается в руках нежное белое тело, слышит только, как Вова скулит ему в изгиб шеи, каким мягким становится, чувствует, и сходит с ума окончательно. Под пальцами влажно хлюпает, движения плавные, рука немного болит и затекает, но это того стоит. Это все того стоит, когда Вова срывается на крик, тоже абсолютно потерявшийся в ощущениях. Кащей ослабляет хватку на его сжатых в кулаки руках, понимая, что теперь синяки точно оставит. И ему от этой мысли так хорошо, что в паху ноет болезненно. Вова зажимается сильно, замирает и подается бедрами на ласкающие его пальцы, распаленный от возбуждения, горячий. Запрокидывает голову, Кащей наклоняется, целует припухшие губы, кусает сильнее, чем нужно, и Суворов стонет измучено в поцелуй, жалобно. Зажатый между ним и диваном почти намертво, дышит тяжело, задыхается почти, и Кащей резко сжимает себя через ткань. Тянет его на себя за затылок, тот, ослабленный поддается. Усаживает его на свои колени взмокшими бедрами, опускает руку на клитор, скользит мокро и быстро. Вова несколько раз крупно вздрагивает, валится на него, вскрикивает, и это слаще, чем самая ахуенная трава в его жизни. Кащей запускает себе ладонь под штаны, грубо и быстро ведет по стоящему колом члену. По Вовиной смазке идет прекрасно. Он прикусывает ему губу и кончает на болезненный стон и попытку отстраниться, на этот рывок из его рук. Держит до конца. Гладит по затылку, пропускает мокрые волосы сквозь пальцы. Укладывает ладонь на лицо, гладит большим пальцем по скуле, зовёт, — Вов… Не открывая глаз. Подается вперед и целует теперь совсем нежно, аккуратно. Суворов обмякает, позволяет себе расслабиться. Позволяет чужому языку скользить по своим губам и чувствует какое-то приятное опустошение. Будто весь напряг слетел, и так похер на отца, на Олега Александровича, на спорт-школу. Похер вообще на все, пусть синим пламенем горит, он так заебался держать все это под контролем. Кащей отстраняется и поднимает к лицу руку в подтеках спермы. — Бля, надо помыться. Что-то я обдрочился весь. Вова как-то облегченно смеется. — Че угараешь? Из-за тебя же. Видел бы себя, сам бы ахуел. Он помогает Суворову слезть с колен, и Вова следит глазами за тем, как чистая рука валит все из полки в шкафу, достает белье. Кащей скрывается за дверью, шумит водой. Вова опирается мокрой спиной на диван и подтягивает к груди колени. Да знал же, конечно, что так и будет, стоит остаться наедине даже похер где. Что не будет сил отказать. Он кладет голову на колени и не замечает, как тихо приоткрывается дверь ванной. — Эй… На меня смотри. — Кащей касается прохладными пальцами его лица, и Вова смотрит. — Помнишь, как договорились, что ты не хотел, а я насильно… — Да я вот уже хуй знает… — Опааа… — Лицо у Кащея растерянное. — Вот это уже другой базар. Совсем другой, Вова. Он тянет его за лодыжку, заставляя сползти спиной. Аккуратно касается между бедер влажным полотенцем, ведет мягко, стирает следы. Будто ничего и не было. Только пахнет он горечью, сексом пахнет, ядовито, и Вова думает: попробуешь — отравишься. — Голова не болит? Что-то я таскал тут тебя, забыл совсем, что ты раненый. — Кащей подкуривает одну Вове, одну себе, вставляет сигарету ему между губ. Глубоко и сладко затягивается. — Да вроде бы ничего не болит. — Ну и хорошо. Завтра совсем как новый станешь. — Выдыхает дым в сторону. — А че с теми, кто напал? — Да это не твоя забота. Забудь вообще. — Как не моя-то? А чья? — Тебе ещё раз популярно объяснить почему ты дурак? — Понятно. — Вова вздыхает, но ему ничего не понятно. — Давай ругаться не будем. Так приятно пообщались с тобой, оставим на потом. Пойдем спать. И Вова вспоминает совсем не вовремя о том, что собирался сегодня домой, но так и не попал. И хоть ему ничего не мешает уйти сейчас, думает долго и молчит. — Я тут посплю? — Спрашивает, понимая, что хочется побыть одному. Кащей подвисает. — А тут нахуя? Тут пружины торчат, всю спину себе исколешь. — Да нет вроде ничего. — Потому что ты в отрубе был, ничего не чувствовал. — На Вову это не действует, и Кащей сдается. — Ладно. Спи ты где хочешь. Он поднимается, расправляет несуществующую складку на белой майке. Докуривает парой тяг и тушит окурок о пепельницу. — Я все равно узнаю, кто эту всю хуйню тебе в башку вбил. А как узнаю — убью. Спокойной ночи. «Патронов не хватит» — думает Вова с усмешкой, накрываясь одеялом. Щелкает свет, погружая квартиру в осязаемую плотную темень. За стеной едва слышно скрипит кровать, и Суворову кажется, что ему жаль. Он сводит брови — кого тут жалеть? Его, что-ли? Вот беда вселенская, поспит один, не обломится. Убивать он тут кого-то собрался. Будто не понимает вообще в этой жизни нихуя, живет в своем мире, где все силой и связями решить можно. Да вот только ни сила ни связи не помогут, тут и природа постаралась, и семья, и улица ебаная, заплет такой, как теперь выпутаться, одному богу известно. Он все ворочается, сон никак не идет, подвывает на подкорке, мягко вроде и забирает, толкает потом обратно, хуй разберешь. Только Вова расслабляется, испускает тяжелый глубокий вздох, перед тем как уснуть, вздрагивает, распахивает глаза от стука в дверь. Сначала думает что приснилось, но стук повторяется, и он вскидывается, тут же попадая в чужие руки. Одна ложится на рот, давит. — Тихо… Тихо, Вова… Молчи. — Едва слышно шепчет Кащей. — Иди в комнате полежи. — Он убирает ладонь с губ, и Суворов запоздало понимает что вцепился в его плечи. — Кого-то ждешь? — Так же тихо спрашивает Вова, и оба замирают на повторившийся стук. — Нет. — Коротко отвечает мужчина, и у Вовы внутри все холодеет, когда он слышит звук ключа, царапающего замочную скважину. — Опа. — Кащей прислоняет палец к его губам. Далее следует щелчок передернутого затвора револьвера, в этой непроглядной темени абсолютно инородный и неживой. Вова аккуратно поднимается, чешет пальцами стену, чтобы не проломить себе голову. Вытягивает вперед руки и нашаривает кровать. Ведет по ней ладонью и садится. Простынь все еще хранит чужое тепло, так странно под пальцами, будто бы и не думал никогда что Кащей оставляет в кровати такие вот следы. Все же оставляют, а он, будто в гробу спит как вампир. Он понимает, что вообще о нем мало думал, не придавал ему человеческие черты, незачем было, а теперь удивляется любой хрени. За стенкой щелчок замка. Вова прислушивается. Сквозь закрытую дверь спальни обрывки тихого разговора и резкий глухой звук, заставляющий его ступни похолодеть. Потом короткий удар и звук падения тела, будто это кто-то тяжелый. Он не понимает, почему здесь сидит и ничего не делает. Встает быстро, дверь в спальню медленно открывается. — Спать ложись, мне отъехать надо. Я тебя закрою. — Может помощь нужна? — Нет. Отдыхай, тебе после травмы только по ночи осталось побегать. Глупостей не делай только, забились? Вова по-идиотски кивает, хорошо. Сердце не успевает начать биться быстрее, и по кому? От страха, что двери сейчас не Кащей откроет, и что тогда с ним будет? Да нихуя хорошего. Он укладывается на чужое место, утыкается носом в мягкую, пуховую подушку, такие только у бабушки были, когда она делала их сама. Спина благодарно перестает болеть, пружины реально заебали. Он возвращается под утро, когда сквозь неплотные рыжеватые шторы сиротливо пробирается луч света. Шумит водой, скрипит полом, Вова морщится недовольно на незнакомые звуки, трет пальцами глаза. Ему хочется встать, но сон такой крепкий, что не отпускает. Кровать проминается совсем рядом, человек тихо дышит, а потом кто-то ведет по лицу кончиками пальцев, и Вове сквозь дрему кажется, что человек пахнет этим самым солнечным лучом, пахнет утренним спящим лесом, шорохами листвы. — Кто приходил? — Спрашивает он севшим голосом. — Никто. Приснилось тебе. Тяжелая рука ложится на талию, аккуратно ведет к животу, и к Вовиной спине прижимаются щекой. Пока он спит. До того момента, пока не прогонит. Суворов уходит чуть позже, пока на соседней подушке ещё не началась возня. Свет пробирается сквозь щели в шторах, и квартира в этом сиянии выглядит не такой убитой, хоть и да, здесь будто живет полтергейст. Он быстро одевается, долго ищет свои кеды, не пускает в голову мысли о будущем и тревогу, хотя от нее слишком сложно спрятаться. Спорить с ним — это ходить по минному полю, проще действительно замолчать, проще кивнуть и сделать вид что согласен. Хотя на данный момент именно это и кажется единственным выходом. Дома никого. Суворов благодарно вздыхает, видеться с домашними не хочется, очередного скандала тоже уже не хочется. Он переодевается, чистит зубы, трет рукой потемневший след от губ на своей шее, но тот не сходит. Вова режет себе нормальные бутерброды, жует их в одиночестве, пока не открывается дверь, не так долго улица плясала, впуская троих. У отца темнеет лицо, когда он его видит. Но это Вову не удивляет. — Надо поговорить. — Сухо говорит отец, не смотря ему в глаза. — Знаю. Сейчас в пору бы извиниться, но что-то внутри не дает. Извинения только для тех, кто этого действительно заслуживает, а Вове кажется, что здесь он ничего не должен говорить. Потому что бестолку. — Ты же понимаешь, что это был твой последний шанс? — Ну. Может все не так плохо? — А как это не так плохо? Я коньяк самый дорогой купил в своей жизни, я там на коленях ползал, чтобы тебе попытку человеком стать дали, а ты все… А ты все просрал! Все мои старания в унитаз слил! Ты… О чем с тобой говорить, ты же… — Ну что я? Что я, пап? — Вова улыбается спокойно. — Тебя три дня дома не было. — Тише говорит, с отвращением. — Три дня. Боюсь подумать, что ты там делал. — Так ты не думай. — Я — уважаемый человек, я не могу допустить, чтобы ты там мотался с урками этими, что тебе там, медом намазано? Что они тебе обещали? Думаешь, я не знаю? Про тебя уже соседи говорят… Черт знает что! А ты все лезешь туда и лезешь. А это… — Он вдруг сникает, рука его дергается. — Это что такое? Он хватает Вову за шиворот, и Суворов машинально отбивает руку от себя. Кусает губу, делать этого не стоило. — Как ты мог… Ты и мать твоя… Одного поля ягоды. Теперь понятно, что ты там нашел. — Пап… — Мне подстилка бандитская не сын. — Выплевывает в лицо, и Вова вскакивает. — Не смей вот так… О ней… — А что тогда, поколотишь меня? Отца родного? Это, у тебя, смотрю, неплохо получается, руки разбитые все время. Или плохо? Раз шея вся… — Заткнись! — Выпаливает Вова. Продолжает тише, — ты не знаешь ничего. И меня не знаешь. Поэтому, будь добр, Марат дома, не устраивай сцен. — Ты ведь даже и не оправдываешься. Взрослый. Действительно считаешь, что поступаешь правильно? Что помощь моя тебе не нужна? — Я не знаю, как правильно. Меня этому не научил никто. — Врешь! Мы с матерью… — Она мне не мать! — Жестко и громко повторяет Вова. — Как ты не можешь запомнить до сих пор! Вова слышит за стеной звук выпавшего из рук предмета, представляет Дилино лицо и ему становится совестно. Наверное, она тут точно не при делах. Он уходит молча. Забирает последний бутерброд под тяжелым взглядом отца и дожевывает на ходу. До сборов несколько часов, куда идти, Вова не имеет понятия. Дороги у него только две, и те с переломанными ногами. Вспоминает о Кащее так внезапно, но правильно, будто он всегда за его спиной, и не удивительно же, в мыслях поселился, разрешения не спросил, с ноги зашел и остался. Молчаливый. Серьезный. «Ты дурак, Вова» Да чья бы корова мычала. С балкона через два дома его окликает Турбо. Машет кистью, зажав сигарету зубами, зовёт в свою сторону. Вова морщит нос от запаха свежей побелки в подъезде, видимо соседи твердо решили готовиться к весне. Он старается не задеть штаниной брызги на двери, встречается глазами с важным полосатым котом, умывающим морду. Кот кустится белыми усами, прерывает свое занятие и надменно оглядывает его с ног до головы. «Че ебалом не вышел?» Вова просит Кащея помолчать, тот говорит «нет», как и сказал тогда в ответ на его просьбу. Он ведет рукой по покрашенным перилам, вспоминая как хватал чужие плечи в попытке то-ли оттолкнуть, то-ли притянуть ближе. Глубже. Впустить. «Глазки твои испуганные, в слезах, а…» — Заходи. — Оббитая кожей дверь едва ли не заезжает по носу. — Чего мечтаешь стоишь? О ком?.. — Задумался. — Вова прикрывает за собой дверь. Его душит запах свежеиспеченных пирожков, оседает на одежде и коже. Вова не любит на себе запах еды, это ведь не Горечь дыма. Капли дождя, осевшие на чужой коже. Кусачий чей-то поцелуй. Вова встряхивает челкой, натыкается на подозрительный взгляд Турбо. — Че? — Да ты какой-то… Не такой. — Говорит Валера, шаркает тапками на маленькую кухню. — С отцом кусанулся с утра. — Мм… — Многозначительно выдает парень. Из-за его кудрявого затылка витиевато ползет к потолку струйка сигаретного дыма. — Будешь чай пить? Бабка пирогов наделала. — А сама где? — Да вон на лавке гасится. — Он кивает в сторону открытого окна. У него жарко. Пот течет струйкой по спине, и Вова недовольно ведет плечом. Стягивает олимпийку, оставаясь в одной футболке, пока Валера стучит громко ложкой о бортик граненого стакана, заливает все горечью из заварника и ставит перед ним на стол. Смотрит странно, в глазах немой вопрос. — Че позвал-то? — Вова касается стекла пальцами и отдергивает руку. Горячо. — Дело есть. Ажурная застиранная занавеска колышется ветром. Турбо тянет руку к окну, прикрывая створку. — Меня мусора крепят. — По поводу. — По магазину. Котла знаешь? Из Грязевских, он говорит что в мусарне знают, кто выставил. — Так мусора крепят или Котел? — Вова закуривает тоже. — Ты тогда съебался от них, я искал тебя. Напоролся на одного прямо у качалки, вот меня и приняли. Только не официально. Про Кащея вынюхивали, про всех короче. Выстрелы, говорят, слышали. У меня тогда сердце в пятки ушло, думал, и не свидимся больше. А потом увидел тебя живого, и попутал. — Прям про Кащея? — Вова съезжает с темы. — Грязевский сказал что они под него роют. — Не понял. А он при чем? Котел. — Ну вот я с ними сидел там час. Два сидел. Мол, не знаю ничего, гулял, а тут вы. Че хотите от меня — без понятия. А они мне, знаем, что вы магазин выставили. — Пиздят. Знали бы, не отпустили. Уехал бы уже. — Так не я им нужен. Кащей нужен. — И че? — В общем Котел говорит, что примут его скоро, а он и нас потянет за собой. — Так мы все друг друга тянем. — Так-то оно так. Но варик есть один. — Валера наклоняется ближе. — Если Кащея им сунуть, мало что-ли грехов за ним, а? Сверху накинут еще добра. Он же заебал всех уже. Тебя, скажи, не заебал? Все видят, как он тебя шпыняет, пиздитесь с ним через раз, не надоело? — Тебе-то что с этого? — Да не мне. Нам. Предлагают, в общем. Объединение. — Тебе, что-ли, предлагают? — Вова насмешливо тянет губы в улыбку. — Да нам всем, Вова. Одной большой группировкой, представляешь, что будет? Хади-Такташ не сунутся даже. Ты слышал, че учудили? — Не слышал ничего. — Разъезда нет больше. Задавили. Прям на Первомайской лежали люди пачками. В больнице ложить некуда, прям в коридорах в мешках лежат. — Хади-Такташ задавили? — А кто? Некому больше. — И че? Те, кто на нас напал тоже там? — Двое да, одного не нашли сначала. Он в доме частном жил, до тла выгорел вместе с мамкой и соседями. Кто-то палкой дверь подпер, сгорели все. — Это тебе тоже грязевский напел? — Да ты че, Вов? — Валера фыркает. — Я же не фуфел. Это вообще у всех на слуху, не знаю, как тебя обошло. — Дела Разъезда — не наши дела. — Говорит Вова и морщится. Его тошнит от таких разговоров. — И к нам отношения не имеют. А если мусора крепят — к Кащею иди. Турбо морщится тоже. В глазах у него плещется что-то такое, не разобрать. — Ты что не понимаешь? Он Сивуху подъебал, на него три мокрухи кинули, а этот его перстень на мизинец нацепил и король. Он нас так же подъебет, Вова. Оглянуться не успеешь, а небо в клеточку. — Подъебет не подъебет, ты че Ванга? Прогнозы тут мне делать. Бросай хуйню эту, Котла своего на хуй шли. У тебя старший есть. — А ты с каких пор такой правильный стал? — А с таких, что на коробке поклялся пацанов своих не сдавать, вот с каких! Че ни разу куртку от харчков на руках не стирал? Валера вскидывается резко, задевает рукой стакан с чаем, и Вова отпрыгивает от стола. Секунда долгая, горячая, как нахлест отцовского ремня. — Следи за базаром, Адидас! — Да ты ссышь просто. Один раз на делюгу попал и кичишься теперь, я да я. А ты не ссы. Почки заморозишь, нечем будет. — Ты берегов не видишь. Кащею похуй на нас всех! Он чисто свои бока греет, обложился со всех сторон, стравливает людей и смотрит че будет. Ему это удовольствие приносит, как ты не понял ещё. Он на Универсам с высокой колокольни плевал. Знаешь, че говорят, знаешь? — Турбо наклоняется. — Что он Хади-Такташ на Разъезд натравил чтобы себе шиномонтажку отжать. Слыхал? — Как ты себе это представляешь? Натравил. Они че собаки? — Одному одно, другому другое, с Дамиром Хадишевским они корешатся. — Да не наше дело это с кем там Кащей корешится, Валера! — Наше будет, когда и нас Хадишка ужмет, вот тогда ты по-другому запоешь. Когда хату твою сожгут, а Кащей дверь припрет. Вова не думает, когда кулак летит по чужому лицу. Турбо отскакивает назад, толкает спиной плиту, с которой, грохоча, слетает пустая кастрюля. В двери поворачивается ключ. — Кто у нас, Валер? — Из коридора доносится старческий голос. Турбо мажет по лицу кровь, натекшую с разбитой брови. Смотрит волком. — Володька пришел чай попить, ба. Но мы уже уходим. — Володька? — На кухню заходит низенькая старушка, поправляет очки в темной от времени толстой оправе. — А, Суворов. А что тут… — Да чай разбился, ща я уберу. — Турбо хватает из угла половую тряпку. — Не мельтеши, ба, сам я. — Жду на улице. — Говорит Вова, прячет руку в карман. Он торопливо спускается по ступенькам, думает, как Валеркина бабка не заебалась ещё вот так подниматься на пятый этаж. Кот все ещё на своем месте, дремлет под солнечным лучом, трясет ушами, поднимает сонные зеленые глаза с щелями вместо зрачков. На улице поднимается ветер, треплет отросшие волосы, сметает жар чужой квартиры и запах еды. Вова закуривает тупо по привычке, жует фильтр, смотрит по сторонам. Вздыхает. Какая-то хуйня опять. Турбо по выходу поправляет кепку. Под глаз течет синева, приложил неслабо, но за гнилой базар это еще хуйня. — Валер. — Зовёт Вова. — Ты не прав. — Смотрит карими ему в лицо. — Ты больше никому такого не пиздани, беда будет. — Я тебе только. Потому что ты нормальный. — К Кащею иди. Или я сам пойду. Такие дела он решать должен. — И много он решить может? — Да больше чем этот вафлер грязевский. Пошли. До коробки пара дворов, тропа через гаражи, привычная дыра в заборе, чтобы не обходить целую улицу. Идут молча. Каждый о своем. Вове неспокойно. Если узнает Кащей… — А ты с чего решил, что это Кащей дверь подпер? — Ну… Говорят. — Говорят кур доят. Слушай больше. Делать нехуй ему. — Вова жмет в кулак правую. Рука ноет от удара. — Ты где фраз блатных нахватался уже? — Где надо. — Вова толкает его плечом, и Турбо беззлобно смеется. На коробке суета и гомон. Суворов толкает пальцами калитку, и та звонко бьется о дерево. Пара лиц поворачиваются в их сторону. Зима расставляет руки недовольно, мол, были где, вас все ждут. Жать всем руки правой немного больно, на девятом рукопожатии уже невмоготу. Кащей стреляет глазами, режет где-то под ребром, но Вова прогоняет морок. Тянет руку для приветствия. Чужая жмет крепче, чем надо, и Вова стискивает зубы. Мужчина недобро щурится, поворачивает ладонь тыльной стороной, отбрасывает. — Ну появляешься ты дольше, чем исчезаешь. — Цедит себе под нос. Вова не отвечает, уходит быстрым шагом к кучке суперов. Руки прячет в карманы, но Зима достает горстку семечек. Арчи приводит низкого пухлого пацана пришиваться. Звездюков у них развелось столько, что им впору собраться в одного большого звездюка и разбить им ебальник. Но рано или поздно они вырастут, а их места займет новая скорлупа. И так по кругу. Старших перекрошат в щепки, треть сядет, десять покроют добротными могильными плитами, проводят всем районом, водки нальют в холодную стопку, но только ты не сможешь ее выпить. Вова моргает, когда его зовут. — Ты где летаешь? Дай угадаю, — Зима широко щербато улыбается, — там же, где вот эту красоту заработал? — Он тыкает пальцем ему в шею, привлекая внимание. Лицо Валеры сначала вытягивается, а потом он тоже начинает ржать. Хлопает его по плечу, но его прерывает крик Кащея. — Так! Вы че бабки на базаре? С кем разговариваю? — Кащей делает шаг вперед, скучающий за его спиной Миха лениво тащится за ним. — Меня все поняли? Зима многозначительно кивает, хотя по его лицу видно — не понял он нихуя. — Ты понял? — Он подходит к Вове, и что-то внутри холодеет от этого взгляда. Спрашивает чуть тише. — Понял. — Говорит Вова и прикрывает глаза, когда в лицо летит кулак. Не уворачивается. Ничего не происходит, только чувствуется кожей ветерок от движения. — Саечка за испуг. — Кащей щелкает ему двумя пальцами по подбородку. Что это было, Вова не знает, но сердце колотится как сумасшедше, при всех же. Только никто не обращает на него внимание, толпа лениво разбредается из коробки, кто по делам, кто потягать тяжелые самопальные гантели, Суворов не знает, куда идти. Домой не хочется, как уже повелось. Погнали бы с Турбо послоняться у магаза, поклевать семечки на лавке возле парикмахерской, день вроде ничего, сумерки не портят теплой погоды, наоборот, придают некую таинственность в ожидании лета. Вова надеется, что сможет до него дожить. Что Турбо хватит ума не пиздеть по сторонам, а то и его приплести к этому уже как нехуй петь. Он оборачивается, но уходит все равно, пока Валерка что-то упорно объясняет новенькому с разбитым, шмыгающим кровью, носом. Наверное, что-то о том, что за крысятничество по черному отшивают, не здороваются за руку, дрочат хлеще, чем чушпана. Суворов звучно сплевывает на землю. Это же Турбо? Но сейчас он ведет себя как долбоеб. Он представлял такой исход событий, что Валера ещё не готов на дело идти, что изрежет себе все пальцы о нервы, что томиться потом будет. Это дело все наживное, «Раз-два, потом сам просить будешь…»