Worgenhalls Elegy: a Legend

Замок пуст, лишь ветер воет,

Призрак в зале тихо бродит.

Темнота сгущалась. Не просто вечерняя мгла, а густая, почти осязаемая тьма, словно сотканная из отчаяния погибших в лиственном лесу. Дождь, начавшийся мелкой моросью, перерос в яростный шторм, хлеща лицо и заставляя Эйдана склоняться в скользком седле, словно перед невидимой плетью. Тревога, подобно ледяному ветру, пронизывала до костей, хотя причина ее крылась не только в разбушевавшейся стихии. Под Эйданом тяжело дышала лошадь, его гордость и головная боль. Кобыла была прекрасна в своей непокорности: буланая масть отливала золотом под мокрым мехом, длинная шея изящно изгибалась, а в темных, умных глазах плясали искорки гнева. Ласточка — чистокровно выведенная лошадь ахалтекинской породы, приобретенная за баснословные деньги, и сама лошадь, казалось, прекрасно осознавала свою ценность и благородное происхождение. Сейчас, подстегиваемая ливнем, эта гордость переросла в яростное возмущение. — Тише, девочка, — шепнул Эйдан, в надежде, что его услышат, — прекрати брыкаться, милая. Прости, прости меня, нежная. Эйдан чувствовал недовольство каждой клеточкой своего тела. Ласточка гневно скакала по грязи, нервно мотая головой, коротко и злобно ржала, словно проклиная всадника, каждое его слово. И идею проехаться на ней в непогоду также. Признаться, даже сам Эйдан Ротшильд, нежеланный младший сын графа, понимал абсурдность своего желания. Кто в здравом уме отправится верхом в такую погоду по дремучему лесу? Но именно в этом всегда и заключалась его проблема — рассудок частенько отказывался служить верой и правдой. Однако сейчас Эйдан и вправду нуждался в бегстве. В слиянии в рискованном танце со стихией. Только так он мог заглушить боль, разъедавшую изнутри. — Я дурак, знаю, девочка. Знаю... — все шептал молодой человек, сжимая в руках скользкие поводья. И вот, сквозь пелену дождя, впереди показалось нечто темное и массивное. Это был я. Сначала — лишь неясный силуэт для юных глаз, но постепенно, по мере приближения, обрел очертания. «Замок», — пронеслось в голове, укрытой мокрыми волосами, в цвет вызревшего каштана. Старый, заброшенный замок, о котором местные жители шептались лишь вполголоса. Говорили, что там обитала нечистая сила, что души умерших не нашли покоя в покрытых плесенью стенах. Эйдан слышал эти сказки в детстве, но никогда не придавал значения. До сегодняшнего дня. Как только я стал виден отчетливо, Ласточка взбрыкнула и остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену. Обычно спокойная она забилась в истерике, вырывая поводья из рук Эйдана. Шерсть встала дыбом, и, издав протяжный, истошный визг, полный ужаса, Ласточка поднялась. Эйдан не успел опомниться, как оказался повален в грязь. Кобыла унесла уставшие ноги прочь. — Черт, — прокричал парень, но слова его потонули в грохоте грома. Я, в свою очередь наблюдал за представлением, мрачно и безучастно. Мои темные стены, оплетенные плющом, возвышались над лесом, надгробным памятником забытой эпохе. В окнах не было света, но Эйдану казалось, что он ощущал на себе чей-то пристальный, невидимый взгляд. Надменно возвышаясь, мой хозяин посмеивался над падением. И все же, лишенный выбора, Эйдан двинулся ко мне. Позади — бушующая стихия, попасться в лапы которой юноша не хотел. Кривя сердцем, и оттирая с лица жижу, Эйдан делал шаг за шагом. Он не знал, что ждет его за этими вратами, как и я, но оба чувствовали — вернуться назад прежним юноша уже не сможет. Перед Эйданом простиралась заброшенная усадьба, словно преддверие самого Ада. Когда-то здесь благоухали сады и цвели самые роскошные клумбы, теперь же остались только сорняки и колючий кустарник. Из обитателей — одни вороны да крысы, скрывшиеся от непогоды в гнездах и норах. Искореженные статуи без голов и конечностей, словно жертвы безжалостного времени, или, быть может, чьих-то гневных рук, молчаливо ожидали приближения незваного гостя. Поваленные колонны, заросшие мхом, напоминали о былом величии, превратившемся в прах. Время не пощадило и меня, чьей высотой и площадью некогда восхищались. Дорога, ведущая к замку, была усыпана гравием, давно перемешанным с грязью. Как ни странно, я все еще видел в этом безобразии аккуратно выложенные тропы, по которым бегали дети, смеясь, а после плача от падения, и прятались молодые люди, шепчась о тайнах, обмениваясь сплетнями, о каждой из которых я, конечно, знал, будучи пристанищем для интриг. Однако, хватит о моей памяти. Вернемся к юному человеку. Каждый его шаг отдавался хлюпаньем под ногами, словно усадьба стонала под человеческой тяжестью. Ветер, проносясь сквозь сломанные ветви деревьев, издавал жалобные звуки, похожие на причитания потерянных душ, коих, к слову, во мне таилось с излишком. Эйдан брел вперед, стараясь не обращать внимания на гнетущую атмосферу. Он чувствовал, как по спине бегали мурашки, и сердце тревожно клокотало в груди. Старые, корявые деревья простирали свои ветви, мерещась костлявыми руками. Казалось, они пытались схватить парня и удержать в проклятом месте. А может, все здесь, давно увядшее, желало спасти юношу от неминуемого? Спасти от давно царившей вокруг мертвой тишины. Все здесь будто кричало: «Уноси свои ноги, мальчишка. Беги не оглядываясь. Скорее!», и я кричал вместе с ними. Атмосфера пророчила скорую гибель, насмехаясь над наивностью Эйдана, который надеялся найти укрытие во мне. Приблизившись к самому входу, Эйдан заметил полуразрушенный фонтан, в котором когда-то плескалась чистая вода. Теперь же он был завален мусором и зарос тиной, а из его чаши торчали кости каких-то животных. Это зрелище вызвало приступ тошноты, и мой скромный гость поспешил отвернуться. Вход в замок представлял собой массивную арку, обрамленную колоннами. Над ней возвышались гербы, наполовину стертые временем и непогодой. Тяжелые дубовые двери, обитые кованым железом, были полуоткрыты — я приглашал войти. Но это приглашение не вызывало ничего, кроме ужаса. Эйдан остановился, не решаясь сделать последний шаг. Однако внезапная вспышка молнии решила все за него — парень пулей влетел внутрь. Первое, что бросилось в глаза — разруха. Голые стены, исписанные непонятными символами, свисающие лохмотья обоев, обломки мебели, заваленные пылью и паутиной. С потолка свисали огромные люстры, увешанные копотью и опутаные паутиной. Под ногами хрустели стекла и обломки. Каждое движение отдавалось эхом в зловещей тишине, из-за чего Эйдан делал перерывы между. Опасливо оглядываясь по сторонам, юноша замер. Внутри меня царил пронизывающий холод, но холод этот был не просто сезонным ознобом — чем-то иным, проникавшим в душу. Нахождение чего-то загробного, нечеловеческого, ощущалось чуть ли не физически. Оно не приближалось, но и не исчезало, словно тень, притаившаяся в одном из бесконечных углов, наблюдая за вошедшим. Эйдан почувствовал, как ледяные иглы пронзают кожу, а сердце замедляет свой ритм, словно боясь выдать присутствие. Умей я говорить, постарался бы успокоить милого. — Здесь... есть кто-нибудь? — прозвучал юный голос, так сладко окутавший мое пространство. В руке Эйдан сжал охотничий нож — дипломатия не всегда была сильной стороной, уж я это знал, как никто иной. — Хорошо... ладно... м... Снаружи бушует шторм, и я... если никто не против... пережду здесь. Клянусь, ничего не трону... просто... посижу. Между словами юноша делал нарочито долгие паузы, медленно двигаясь, пытаясь казаться непринужденным. В итоге, опустившись на пол, Эйдан прислонился спиной к каменному подножию лестницы. Я ощутил тепло людского тела. Это было невероятно. Впервые за долги годы ко мне прикоснулось что-то живое, с человеческими чувствами. Рука Эйдана с ножом, словно окаменевшая, опустилась на согнутые колени. Я хранил зловещее молчание, как и остальные. Никто не отвечал, не показывался, не подавал ни единого знака жизни, однако Эйдана не оставляло тягостное чувство. Внезапно парня охватила тошнота, словно ядовитый туман улицы заполз в легкие. Резко вскочив на ноги, он двинулся вверх по лестнице. Почему-то именно туда его неудержимо влекло, словно на верхнем этаже ждало откровение. Повинуясь иррациональному порыву, Эйдан начал подниматься. Шаги отдавались скрипом, точно предупреждая о вторжении. Ступени, покрытые толстым слоем пыли, хранящей отпечатки давно минувших лет, едва не ломались под небольшим весом. В полумраке, проникавшем сквозь узкие стрельчатые окна, казалось, будто тени ожили, тянутся к Эйдану когтистыми лапами, желая утащить в бездну Небытия. Однако, если быть откровенным, они жаждали немного иного. Каждая тень в этом месте хотела коснуться живого тела и разодрать на мелкие части, насыщаясь свежей плотью. Но никто не смел коснуться юноши. Пока. Окончательно поднявшись на второй этаж, Эйдан оказался в длинном коридоре. Здесь, вдоль стен выстроились мрачные портреты. Антуража скорее добавляла пыль и мрак вокруг, чем изображенные люди на холстах. Эйдан окинул все взглядом и подошел к самому большому. Я знал почему так случилось. Массивная рама из темного дуба, украшенная филигранной резьбой в виде переплетающихся геральдических лилий и увенчанная фамильным гербом, красноречиво говорила о статусе заказчика и, конечно, эпохе создания портрета. Подобные вещи изготавливались на заказ лучшими мастерами для аристократических семейств. Рама, словно древний страж, оберегала изображение от посягательств времени. Однако от Эйдана уберечь не удалось. Сам я не был против, потому и позволил юноше подойти. Оглянувшись и убедившись, что никого, кто мог бы уличить в нарушении данного обещания о неприкосновенности к вещам замка нет, Эйдан осторожно провел рукавом по потемневшему от времени полотну, стирая толстый слой пыли. Под ним проступило изображение юноши. Точнее, едва ли юноши — скорее парня, совсем молодого, младше самого Эйдана, которому недавно исполнилось девятнадцать. Изображенный был облачен в роскошный, темно-синий бархатный камзол, расшитый золотыми нитями, образующими сложный узор из листьев и цветов. Каждая деталь одеяния кричала о богатстве и высоком положении. На плечах красовались массивные эполеты с крупными бриллиантами, а кружевной воротник, обрамлявший бледное лицо, был настолько тонким, что казался сотканным из паутины. На пальцах красовались дорогие перстни с фамильными печатями, а на шее — золотая цепь с гербом, повторяющим тот, что венчал раму. Продолжая изучать портрет, юноша сместил взгляд к лицу. Оно было настоящим искусством — камень, из которого великие скульпторы высекли цепляющие черты. Изображенный не мог оставить смотрящих на себя без чувств: либо вызвать восхищение красотой, либо же омерзение пугающими, но от того не менее манящими углами. Эйдан сделал еще один шаг к портрету, но внезапно его пронзил леденящий холод, такой силы, что дыхание перехватило. Инстинктивно отшатнувшись от портрета, юноша сделал шаг назад и замер. Сердце пропустило глухой удар. Не успев до конца осознать, что происходит, Эйдан почувствовал сопротивление у себя за спиной. Нечто сильное, чужое, давило на позвоночник. Эйдан спиной впечатался в чью-то грудь. Ледяной ужас от догадки подбил на борьбу. Резко развернувшись, Эйдан выхватил фамильный нож, намереваясь защищаться. Клинок блеснул в полумраке, готовый вонзиться в первого встречного. Но не успела рука занестись для удара, как Эйдан сконфужено замер. Перед ним стоял человек. Мужчина. Его стать была заслугой не только роста и широкоплечей фигуры, но и аристократичной осанки. Лицо, слабо освещенное бледным лунным светом, выглядело знакомым, но в то же время чужим, искаженным какой-то нечеловеческой тоской. — Я вас напугал, — не спрашивал, а констатировал он, в голосе звучало больше сожаление, чем упрека. — Вас заинтересовала картина? — взгляд сместился с гостя на портрет позади. Эйдан, полностью забыв о этикете и шоке, постарался ответить как можно сдержаннее, но вместо этого выпалил: — Он очень красив. Мужчина слегка наклонил голову вбок. Это был ленивый жест, напоминавший тот, с каким коты неохотно поворачивались на зов хозяина. В уголках бледных губ появилась едва заметная, почти печальная улыбка. — Порой под красотой скрываются настоящие зверства. Она обманчива. Эйдан пожал плечами, демонстрируя юношескую браваду, нежелание вдаваться в философию. — Хотите знать, кто это? — кивок. — Это я... до того, как замок поглотил мою душу. Слова прозвучали тихо, но эффект был оглушительным. Я был возмущен откровением хозяина. И не один я. Эйдан, вырванный из беззаботной жизни, где царили шутки и развлечения, легкий флирт и, что естественно, пустые разговоры, застыл, словно притворился одним из портретов. Радость от присутствия человека мгновенно сошла на нет. Юношеская бравада испарилась, оставив нарастающий ужас. Эйдан смотрел на мужчину перед собой, однако в умиротворенном лице не было ни тени безумия, но и ни единого намека на шутку. Незнакомец стоял неподвижно, безразлично наблюдая за сменой эмоций на юном лице. — Что... что вы имеете в виду? — пробормотал гость, чувствуя, как ноги отнимает. — Вы хотите сказать, что... Эйдан перевел взгляд на портрет, а затем бегло взглянул на мужчину, дабы сравнить два изображения. Общее между ними нашлось. Присмотревшись, можно было заметить сходство в чертах лица, в острой форме глаз и прямых бровях, в изгибе губ и, излюбленном аристократией, носе. Вот только было одно «но» — пропасть — молодость и невинность против вековой усталости и скорби. — Вы...? — идея была настолько абсурдной, что голос Эйдана отказывался звучать. Мужчина лишь слегка улыбнулся, понимая смятение. — Я говорю, что этот замок забрал все, — я хотел было возмутиться, затрещать под его ногами и позволить провалиться на этаж ниже, однако знал, что не смогу. — Молодость, радость, душу. Он оставил лишь оболочку, пустую и холодную. Эйдан наконец выдохнул. Нервный смешок вырвался из напряженного тела, что вновь вернуло внимание стоявшего, как изваяние, мужчины. — Простите. Я подумал вы назвались призраком. Бедолаге искренне хотелось верить, что рядом стоял обычный человек, пусть и немного странный, а не привидение из легенды, которой пугали детей и взрослых. Мужчина, наблюдавший за своим гостем, никак не ответил. Только загадочная улыбка чуть оживила лицо. В глазах мелькнуло что-то схожее с умилением. Смею предположить, что его забавляла невинность и наивность молодого человека, неспособность осознать всю глубину той бездны, в которую тот случайно угодил. — Я Эйдан, — нарушив молчание, произнес он, нервно дергая рукой. — Эйдан Ротшильд, — в итоге юноша все же протянул ладонь, чуть краснея под внимательным взглядом. Мужчина был удивлен своевольным жестом, но ничего не сказал. С другими он, кстати, не был столь снисходителен. Думаю, все дело в людях, переставших нас посещать, а оттого скуки. Моего хозяина даже позабавила попытка поскорее стереть неловкость. Не имея желания еще больше смущать, он быстро ответил на рукопожатие. Эйдан мгновенно вздрогнул. Рука была очень холодной, почти ледяной, а хват сильным, уверенным. — Кассиан Ворген. Рассматривать юношу Кассиан не перестал. Глазам он не позволял опускаться ниже положенного или задерживаться на одном месте, соблюдая известные себе правила. Мужчина видел растерянность, смущение, но и любопытство. Казалось, Эйдан ждал продолжения, возможно, обозначение статуса, которое называть напрямую равнялось дурному тону. Юноша это, конечно же, знал, но часто пренебрегал. В его жизни было больше веселья, чем учебы. — И этот замок... — Эйдан запнулся, думая, как тактично сформулировать вопрос. — Он принадлежит вашей семье? Это родовое имение, милорд? В вопросах звучало еще несколько скрытых. Эйдан ждал ответов, которые бы расставили все точки над "i", определив, как следует себя вести в дальнейшем. Кассиан играючи наклонил голову. Эта поза выражала не превосходство — снисходительное любопытство, точно мужчина наблюдал за диковинной бабочкой, трепещущей крыльями в его когда-то цветущем саду. — Родовое? — переспросил Кассиан, приподнимая бровь. — Да, мистер Ротшильд. Этот замок — часть меня, как кровь, что течет по венам. Тут я не сдержался. Да простит меня милый Эйдан, но я фыркнул, хлопнув массивной дверью. Юноша, как и предполагалось, подпрыгнул. «Этот замок — часть меня...». Совсем нет. Скорее мистер Ворген часть меня, нежели наоборот. Все-таки не меня живьем замуровали в его грудь. — Вы здесь живете один? Должно быть... одиноко? — искренне поинтересовался Эйдан. Воображение живо нарисовало картину одинокого графа, бродящего по огромным, мрачным залам, в окружении лишь теней прошлых эпох. Я хотел засмеяться, жаль приходилось сдерживать порывы. — Одиночество — состояние души, мистер Ротшильд, никак не географическое положение. Можно быть в толпе, но чувствовать себя одиноким, а можно находиться в уединении, но проживать полноту бытия. Эйдан невесело улыбнулся, и, наконец, сделал шаг, отмерев. Однако движение было к картине, висевшей за спиной. Снова внимательно рассматривая портрет молодого Кассиана Воргена, Эйдан попытался разглядеть в нем хоть что-то, что могло бы объяснить странное поведение графа. — Я прошу простить мне мое любопытство, но почему вы не... То есть, не так, — Эйдан спешно обернулся, ища в мужском лице реакцию на свою сбивчивую речь. Не найдя там злобы, он продолжил увереннее: — Замок выглядит прекрасно, но в некоторых местах он заброшен... Позвольте узнать почему? Кассиан пропустил улыбку, чуть опуская голову. Рука, недавно пожимавшая чужую, коснулась переносицы. Эйдан счел такую смену за смущение и поспешил извиниться. — Я не хотел вас обидеть или смутить. Правда. Замок кра... Мужчина жестом показал замолчать, и я погрустнел (в последнее время мне редко делали комплименты), Эйдан же густо покраснел. Слова застряли в глотке, как кость. Юноша успел вспомнить, как однажды, сидя за столом с отцом, подавился и тот разочаровался в своем младшем еще больше. Боясь оплошать и сейчас, Эйдан сжал губы добела. Он чувствовал себя неловким мальчишкой, которого отчитали за дерзость. — Обидеть меня невозможно, мистер Ротшильд. И смутить тоже. К тому же, вы юны, что позволяет многое спустить вам с рук. А замок... Замок — отражение меня самого. Его состояние напрямую связано с моим, а для поддержки себя в должном виде иногда приходится лишать других того, что необходимо мне самому. Баланс. Эйдан, все еще пунцовый от недавнего замечания, не мог отвести взгляда от лица перед собой. Я его отлично понимал. Близость графа смущала, заставляла сердце замедлять свой ритм, каждый раз нарочно размеренно стуча. Не сдержавшись, Эйдан украдкой рассматривал мужчину: глубоко посаженные светлые, едва ли не белые, глаза, обрамленные темными ресницами, губы, тронутые легкой усмешкой. В человеке напротив было что-то завораживающее, такое пугающее и притягательное одновременно. — Неужели мое общество настолько тяготит вас, мистер Ротшильд, что вы готовы искать утешение в созерцании моего облика? — Эйдан молниеносно оторвался от изучения черт, глядя в насмешливые глаза. — Боюсь, зеркало покажет вам зрелище гораздо более приятное. Слова Кассиана возымели нужный эффект. Эйдан поспешил отшагнуть, из-за чего нелепо врезался в картину, едва не сбив ту. Юноша ощутил себя пойманным с поличным. Он судорожно пытался придумать правдоподобное оправдание, но в голове — пустота. И, как часто бывает в подобных ситуациях, выпалил первое, что пришло на ум, абсолютно не задумываясь о возможных последствиях: — Просто я никогда не видел настолько привлекательных мужчин. — Вы забыли о моих первых словах, мистер Ротшильд, — мысленно смеясь с реакции, ровно отвечал Кассиан. — Под красотой нередко скрываются ужасные вещи. Не стоит обманываться моей внешностью, вдруг то, что вы найдете под ней вас покалечит? — Не знаю? Кассиан на это отреагировал сдержанным кивком. Он любил, когда его слушали и слышали, не противясь устоявшимся правилам в запущенных владениях. — Вам стоит отдохнуть. Следуйте за мной. — Я могу и здесь, — следуя за мужчиной, говорил Эйдан, не желая обременять и без того уставшего на вид человека. — Я не изнежен, так что могу и на полу. — Не в моих манерах оставлять гостей на полу. Пусть и нежданных. Кассиан привел Эйдана к двери в спальню. Путь по темным, давно заброшенным коридорам был полон пугающих звуков и, как казалось юноше, взглядов на нем. Однако ничего страшного не произошло. Понять была ли тому виной компания хозяина замка или что-то еще, Эйдан не сумел. Чего не сказать обо мне, ведь я слышал не только голоса, но и мысли моих жителей, гостей. Возвращаясь к Эйдану, стоит сказать, что его взгляд увлек приятный вид. Открытая дверь, придерживаемая рукой графа, демонстрировала спальню — роскошная и ухоженная, точно дань уважения ушедшей эпохе. — Ого, — все, что смог вымолвить юноша, прежде не видевший настолько прекрасного. Комната утопла в полумраке, пронизанном одним лишь тусклым светом луны, пробивающимся сквозь тяжелые бархатные шторы. Лунные лучи танцевали на полированной поверхности старинной мебели, выхватывая из темноты детали резных ножек, причудливые узоры на стенах, кое-где обитых гобеленами, и отблески золота на раме зеркала. Огромная кровать, укрытая балдахином из шелка, являлась центром спальни, неким символом прошлой моды. На прикроватной тумбочке угадывалась ваза с увядшими лилиями, которые отбросили причудливую тень на стену. В воздухе витал тонкий аромат ладана и старинного дерева, смешиваясь с легким запахом пыли, напоминавшем о моем возрасте. Все здесь дышало историей, тайнами и давно забытыми страстями. В лунном свете предметы казались особенно призрачными, нереальными на вид. Комната перенесла Эйдана в другой мир, где время не имело веса, а желания заправляли балами нежити. — Здесь неожиданно... — Чисто, — помог Кассиан, подбирая верное слово. — Да... Видимо, на эту комнату вам хватило ресурсов, как и на какою-то часть себя? — Так вы меня все-таки слушали? — ухмылка вновь преобразила лицо, но глаза привычно остались в стороне от эмоций и чувств. Вопрос Кассиана не требовал ответа, и Эйдан это понимал. Пробежавшись по мужчине в последний раз, юноша произнес с легкой улыбкой: — Благодарю за помощь. Я постараюсь не доставлять вам хлопот. — Вы не доставляете мне хлопот, Эйдан, — ответил ему мягкий баритон, прежде чем обладатель скрылся за дверьми, проговорив отстраненное: — Спокойной ночи.