A kiss of luck

Вэй Усянь был… словно воплощение хаоса, помноженного на необъяснимый, почти магический талант. «Раздолбай», «бездельник», «головотяп», «ребенок с СДВГ», «катастрофа на ножках» — эти цветастые эпитеты летели в его адрес почти от каждого, кто его знал. Мало кто стеснялся в выражениях, особенно когда Вэй Усянь в очередной раз умудрялся опоздать, потерять что-нибудь или довести ситуацию до абсурда. Цзян Чэн, его названный брат и постоянный спутник по жизни и тренировкам, казалось, исчерпал весь словарный запас приличных слов. Впрочем, на Вэй Усяня это не производило ровным счетом никакого впечатления. Он лишь улыбался своей фирменной наглой улыбкой, иногда поддразнивая Цзян Чэна в ответ, чем доводил того до белого каления. Однако наперекор всей своей ветрености, инфантильности, неорганизованности и кажущейся безалаберности, спортсмен из него был просто отменный. Его комната, если можно было назвать этим словом вечный эпицентр беспорядка, где забытые кроссовки спорили за место с упаковками лапши быстрого приготовления, а конспекты смешивались с фантиками от конфет, тем не менее красноречиво свидетельствовала о его непревзойденном таланте и воле к победе: почти всю стену занимали сверкающие, отполированные до блеска золотые медали и внушительные кубки, переливающиеся в свете лампы. А в уголке, будто стесняясь своей менее значимой природы, скромно ютились несколько серебряных и бронзовых наград, напоминающих о редких, почти случайных неудачах. Никто, абсолютно никто, не мог понять, как Вэй Усяню это удавалось. Он мог проспать утреннюю тренировку, даже если будильник звенел как пожарная сирена, забыть спортивную форму или — что еще хуже — за полчаса до старта важного соревнования перекусить чем-то совершенно неподходящим, вроде трёх порций острого рамена или пакета чипсов. На самом деле он не пренебрегал здоровой пищей. Он совершенно спокойно мог есть обычную еду, тщательно соблюдая режим и диету, но иногда мог позволить себе забить на всё. Его режим дня был далек от идеала, если вообще существовал, а концентрация вне спортивной арены оставляла желать лучшего, легко переключаясь с важного разговора на порхающую бабочку или забавный мем в телефоне. И все же, когда он выходил на дорожку или на мат, или куда бы его ни заносила очередная спортивная дисциплина, что-то в нем менялось. Он преображался. Его взгляд становился острым и сосредоточенным, движения — точными и грациозными, а рассеянность сменялась невероятной, почти гипнотической сосредоточенностью. Эта метаморфоза поражала до глубины души даже самых опытных тренеров. Для одних он был живой загадкой, граничащей с чудом и вызывающей искреннее и неподдельное восхищение. Они видели в нём эталон природного дарования, рождённого для побед. Другие же, годами оттачивавшие каждый аспект своей подготовки, соблюдавшие строжайшие диеты, тренировавшиеся до изнеможения, до боли в каждом мускуле, лишь завидовали, сжимая кулаки. Им было невдомек, как этот вечный источник беспорядка, этот «ветер в голове», умудряется обходить их на голову, забирая все золото, которое, по их мнению, должно было принадлежать им по праву усердия и дисциплины. Их зависть была горькой, смешанной с недоумением и оттенком тайного уважения. Секрет Вэй Усяня был не в усердной дисциплине или педантичном следовании режиму, и уж точно не в доскональном изучении теории. Его сила крылась в чём-то более необъяснимом — чистом, природном таланте, поразительной интуиции и феноменальной способности к адаптации. Его ум, казавшийся рассеянным в обыденной жизни, на соревнованиях работал с невероятной скоростью, мгновенно считывая мельчайшие движения противника, предугадывая его намерения, находя неординарные, порой дерзкие, но всегда выигрышные решения. Там, на арене, он забывал обо всем: о долгах, о невыполненных обещаниях, о матюгах Цзян Чэна, о своём незастегнутом воротнике или растрепанных волосах. Оставалась только программа, движение, вызов, азарт, и нечто вроде дикой, необузданной, почти детской радости от самого процесса. Он не столько «работал», сколько «танцевал» со своей стихией, позволяя инстинктам вести его к победе. И вот этот танец, полный импровизации, природной грации и абсолютной свободы, был тем, что приносило ему золото. Он оставлял всех остальных лишь гадать о природе своего необъяснимого величия. Он не тренировался усерднее всех; он просто чувствовал свой спорт так, как никто другой, пропускал его через себя, дышал им. И в эти моменты он был абсолютно, беспрекословно, беспорядочно гениален. Цзян Чэн, видя его очередную победу, неизменно морщился. — Чёрт бы тебя побрал, Вэй Усянь! Опять ты со своей дурацкой удачей! — цедил он сквозь зубы, но в глубине его глаз, под маской раздражения, мелькали, помимо зависти, и гордость, и облегчение, и что-то похожее на нежность. Он был тем, кто всегда был рядом, ругал и подталкивал, злился и переживал. Он знал, что за этой внешней легкостью скрывается нечто большее, чем просто везение. Он видел, как Вэй Усянь, даже будучи «раздолбаем», способен собраться в критический момент, выдать невозможное, заставить зал замереть, а затем взорваться аплодисментами. Цзян Чэн был его якорем, его голосом разума, а иногда и его главным фанатом, хоть никогда бы в этом не признался. Сам Вэй Усянь редко задумывался о своих «секретах» или «гениальности». Для него это было так же естественно, как дышать. Ему нравилось соревноваться, нравилось чувствовать прилив адреналина, нравилось преодолевать себя и противников, но больше всего нравился сам процесс. Он выходил на арену, как художник к холсту, как музыкант к инструменту: с полной свободой и жаждой создать нечто уникальное. И каждая золотая медаль была не просто наградой, а подтверждением того, что его путь, пусть и такой сумбурный, был верным. Он был живым доказательством того, что талант, помноженный на страсть, способен творить чудеса, даже если за плечами нет идеального режима и безукоризненной дисциплины. Просто потому что некоторые люди рождены быть недисциплинированными гениями, и Вэй Усянь был одним из них.

***

Переезд был для Вэй Усяня очередным приключением. Юньмэн, с его извилистыми реками, шумными лодочными базами и постоянно галдящими людьми, был ему родным и понятным. Пекин же, с его величественными проспектами, суровой архитектурой и ощущением строгого порядка, казался иным миром. Здесь даже воздух был тяжелее, насыщенный не водяной пылью, а чем-то более плотным — может быть историей, а может быть амбициями. Он легко освоился, конечно же, нашел новых приятелей и успел пару раз вызвать недовольство тренеров, но в целом был доволен сменой обстановки. И вот, на одной из первых общих тренировок в новом центре, среди потных тел и гула тренажеров, Вэй Усянь впервые увидел его. Лань Ванцзи. Он стоял у окна, слегка отстраненный от общей суматохи, его фигура была идеально прямой, будто выточенной из благородного камня. Волосы, иссиня-черные, были собраны в низкий хвост, а из-под идеально прямой челки смотрели глаза — золотисто-карие, почти янтарные, глубокие, без единой искры эмоций. Его лицо, безупречно красивое, было совершенно невозмутимым, отражая нечто вроде вечной, непоколебимой безмятежности. Он двигался с поразительной грацией и точностью, каждое его действие было выверено, каждое движение — идеально. В отличие от остальных, кто пыхтел, кряхтел и хвастался, Лань Ванцзи работал в полной тишине, лишь его размеренное дыхание нарушало покой. Он был воплощением дисциплины, сдержанности, сосредоточенности — всего того, что Вэй Усянь, казалось, сознательно избегал в своей жизни. Вокруг Лань Ванцзи витала какая-то невидимая аура отчуждения, стена, через которую не пробивался ни смех, ни шутки, ни даже случайный взгляд. Эта стена была не агрессивной, а скорее… нерушимой. Она говорила: «Я здесь, но я не с вами. Мой мир — внутри». Вэй Усянь, привыкший к тому, что все вокруг открыты ему, что он легко проникает в чужие миры, вдруг почувствовал себя перед чем-то совершенно неприступным. Это была не просто надменность, нет. Это была тщательно возведенная оборона, результат, возможно, давней боли или принципов, которые для Лань Ванцзи были незыблемы. Вэй Усянь, с его природной эмпатией и острым чутьём, мгновенно это уловил. Он видел не просто отстраненного красавца, а человека, который сознательно дистанцировался от мира. И тут же, словно молния, его пронзила мысль: «Я должен это сломать». Это было не просто любопытство. Это был вызов, адресованный самому себе. Вызов, который Вэй Усянь любил больше всего на свете. Его ветреный, импульсивный ум, который обычно не мог усидеть на месте, вдруг полностью сосредоточился на этой задаче. Он видел в Лань Ванцзи не только спортсмена с выдающимися данными, но и головоломку, которую невозможно не разгадать. Как может человек быть настолько спокойным, настолько бесстрастным? Неужели внутри нет ни искорки? Вэй Усянь, с его вечной потребностью в динамике и внимании, почувствовал, что этот «ледяной камень» — это его следующая великая цель. Он уже представлял, как будет подшучивать над Лань Ванцзи, как будет пытаться выбить из него хоть какую-то реакцию — гнев, улыбку, недоумение. Это было бы куда интереснее, чем просто очередное золото. Он хотел видеть, что скрывается за этой маской безмятежности, хотел достучаться до сути этого человека, которого все называли «Вторым Нефритом Лань». Этот строгий, загадочный спортсмен, казалось, держал в себе целую вселенную неизведанного, и Вэй Усянь, как настоящий исследователь, уже ощущал непреодолимое желание её открыть, даже если для этого ему придется разнести к чертям этот тщательно выстроенный покой. Его раздолбайская натура, парадоксально, была движима не только ленью и хаосом, но и неутолимой жаждой познания и нарушения границ, и Лань Ванцзи стал его новой, самой интригующей границей. Он предвкушал этот бой. Не на спортивной арене, а в бесконечной, увлекательной игре характеров.