A kiss of luck

Громкий щелчок дверного замка, затем возня, неясное бормотание и резкий сноп света, прорезавший темноту съемной квартиры, заставили Цзян Чэна резко распахнуть глаза и вскинуть голову с подушки. На секундочку, время было уже около трех часов ночи, и никто, никто в здравом уме не мог прийти в такое время… кроме, конечно, этого ебаного ходячего хаоса по имени Вэй Усянь. Цзян Чэн мысленно застонал, и этот стон был глубже, чем сам Тихий океан, потому что он в очередной раз, тысячный раз, пожалел, что они снимают эту ебаную однушку. Да, это было намного дешевле, но сними они хотя бы двушку, он мог бы спокойно закрыться в своей комнате, заткнув уши, и спать всю ночь, как нормальный человек. А сейчас ему еще ждать, пока Вэй Усянь, это бесстыжее создание, соизволит лечь спать, не перевернув к чертям весь дом. Цзян Чэн уже чувствовал, как начинает ныть голова от невыносимого предвкушения пьяных выходок. — Ты совсем конченный?! — этот вопрос, полный нескрываемого раздражения и ярости, застал Вэй Усяня врасплох. Тот только-только переступил порог комнаты и явно не ожидал такой приветственной речи. От Вэй Усяня несло какой-то едкой смесью пива, дешевого парфюма и, кажется, пота. Цзян Чэн поморщился. — Ты где шляешься в три часа ночи, ублюдок?! Что за цирк ты тут устроил?! Вэй Усянь, пошатываясь, попытался опереться на дверной косяк, но промахнулся и чуть не впечатался лбом в стену. Он неловко махнул рукой, пытаясь изобразить беззаботность, которая только еще больше выводила Цзян Чэна из себя. — Всё в порядке, А-Чэн, да не парься ты так, блядь, — заплетающимся языком пробормотал Вэй Усянь, от него разило спиртным, как от бочки с виски. — Мы просто выпили немного, ну, совсем чуть-чуть, а потом пошли в караоке, ну, сам понимаешь… Я просто, ну, совсем забыл о времени… — Забыл о времени?! — голос Цзян Чэна повысился до рыка, и он резко откинул одеяло, садясь на кровать. Он был готов метать молнии. — А ничего тот факт, что у тебя тренировка в восемь?! В восемь утра, мать твою, ты забыл?! Как ты собираешься завтра тренироваться, если сейчас еле на ногах стоишь?! Или ты хочешь, чтобы тебя выпнули из команды за этот твой цирк?! Вэй Усянь отмахнулся, как от надоедливой мухи, его взгляд был мутным и пустым, а на лице появилось выражение детской обиды, которое всегда выводило Цзян Чэна из себя до предела. — Да пофиг, А-Чэн, не кипятись ты так. Подумаешь, тренировка… — его слова оборвались на полуслове, потому что Цзян Чэн резко вскочил с кровати, его глаза горели праведным гневом. — ПОФИГ, БЛЯДЬ?! — заорал Цзян Чэн, его голос дрожал от ярости. Он сделал шаг к Вэй Усяню, и тот невольно отступил. — Ты совсем ебанулся?! Ты тратишь наши последние деньги на это дерьмо, вместо того чтобы хоть раз подумать о будущем! Мы живем в этой норе, чтобы ты мог себе позволить свои развлечения?! Тебе пофиг на тренировку, а мне, не пофиг на то, что меня выселят, если ты не будешь платить свою долю, потому что тебя выпрут отовсюду! Вэй Усянь попытался что-то сказать, открыл рот, но Цзян Чэн не дал ему и шанса. — Ты думаешь, что это смешно?! — Цзян Чэн сжал кулаки. — Каждый раз одно и то же! Ты обещаешь, клянешься, что не будешь больше так бухать, не будешь шляться до утра, а потом опять! Опять приходишь, как последняя мразь, воняешь, шумишь, и мешаешь мне спать! Я завтра тоже на тренировку, и знаешь что? Мне не плевать на мой сон! Тебе плевать на все, кроме своих прихотей! Ты когда-нибудь повзрослеешь?! Или так и будешь всю жизнь пьяным клоуном, который ни за что не отвечает?! Ты позоришь меня! Ты позоришь себя! Ты, даже собственную тренировку просираешь, потому что тебе, видите ли, пофиг! Вэй Усянь опустил голову, его пьяная улыбка сползла с лица, но это не смягчило Цзян Чэна ни на йоту. Он был вне себя. — Иди, проспись, пока я тебе рожу не набил! — выплюнул Цзян Чэн, показывая рукой на диван. — И не смей даже пикнуть, пока не протрезвеешь! И чтоб завтра в восемь ты был на ногах, иначе я тебе сам напомню, что такое пунктуальность, и ты об этом сильно пожалеешь! Мне твои пьяные забавы уже в печенках сидят! Вэй Усянь, шатаясь, послушно двинулся в сторону дивана. Его обычно живые глаза были мутными и покрасневшими, а пьяный туман, окутывавший его разум, мешал осознать весь масштаб ярости Цзян Чэна. Он словно пропустил половину слов мимо ушей, уцепившись лишь за приказ «проспись». Словно ребенок, которому грозят пальцем, он неохотно побрел к своей «кровати» — старому, продавленному дивану, который в этой однушке служил и гостиной, и спальней для него. Цзян Чэн с нескрываемой ненавистью наблюдал за ним. Каждый шаг Вэй Усяня отдавался в его голове ноющей болью, а едкий, приторный запах перегара, витавший в воздухе, казалось, проникал под кожу и оседал на легких. Он видел, как Вэй Усянь споткнулся о брошенную на пол спортивную сумку, как неловко растянулся на диване, не сняв даже обуви, даже не попытавшись укрыться. Мгновение спустя послышалось глухое, сытое сопение, и Цзян Чэн понял: это бесполезно. Этот идиот уже спит. Спит, как сурок, пока он тут орет, нервы себе треплет и готовится к бессонной ночи. Злость в Цзян Чэне не угасла ни на йоту, а лишь трансформировалась в холодную, обжигающую обиду и глухое отчаяние. Он вернулся на свою кровать, резко откинул одеяло, которое уже успело остыть за время его гневного монолога, и рухнул на подушку. Спать, конечно же, он уже не мог. Его мозг, наэлектризованный гневом, отказывался отключаться, словно заело какую-то пластинку. В голове прокручивались все их с Вэй Усянем годы, наполненные этой бесконечной, до скрежета зубов, борьбой. Борьбой с Вэй Усянем, с его безрассудством, безответственностью, с его способностью плевать на все дедлайны, обещания и элементарные правила приличия. «Да пофиг, блядь», — эхом отдавалось в его ушах, словно издевательство. Как можно быть таким легкомысленным? Как можно так наплевательски относиться к тому, что выстраивалось годами, к их общему будущему, к своим собственным перспективам? Цзян Чэн всегда был тем, кто тянул их обоих, планировал, беспокоился, следил за тем, чтобы Вэй Усянь, эта бесшабашная голова, хоть как-то держался на плаву. А Вэй Усянь? Он просто плыл по течению, смеясь над всеми трудностями, а когда становилось совсем худо, просто перекладывал ответственность на Цзян Чэна. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать эти мысли, но они, словно назойливые мухи, кружились над ним. Он вспомнил, как Вэй Усянь, весь сияющий, с глазами полными пьяного оптимизма, уговаривал его снять эту квартиру вместе. «А-Чэн, это же будет так круто! Мы будем жить вдвоем, как братья, тренироваться и отдыхать вместе!» А на деле? На деле Цзян Чэн получил не брата, а вечного ребенка, который постоянно требовал присмотра, вытирал ноги о его терпение и постоянно подкидывал новые проблемы, одна хуже другой. Цзян Чэн перевернулся на бок, вглядываясь в еле различимый силуэт Вэй Усяня на диване, подсвеченный тусклым светом уличного фонаря. Тот спал, кажется, безмятежно, даже легкая, довольная улыбка бродила на его губах. Словно и не было этого скандала и гневного монолога, словно он не разнес тут всё своей пьяной выходкой. Это бесило еще больше. Вэй Усянь умел быстро «отходить», забывать, отпускать. А Цзян Чэн тащил на себе этот груз обид и разочарований, накапливая их с каждой новой выходкой этого придурка. Завтра он, скорее всего, будет извиняться. Пробормочет что-то о «перебрал», «больше не повторится», «А-Чэн, ну ты же знаешь, я случайно». И Цзян Чэн, как всегда, поверит. Или сделает вид, что верит. Сцепив зубы, он проглотит эту обиду, потому что, несмотря на всю эту ярость, усталость, ненависть, которую он испытывал в такие моменты, он все равно не мог его бросить. Это было проклятие их «братской» связи. Проклятие, которое заставляло его терпеть, прощать и каждый раз надеяться на чудо, которое никогда не случалось. Он вздохнул, это был тяжелый, выражающий горечь обиды вздох, и уставился в потолок. Четыре часа утра уже. Он уже чувствовал, как уже сегодняшний день будет похож на ад. И всё из-за него. Из-за этого безмозглого, беспечного, но такого родного идиота, который умудрялся выжимать из него все соки. Цзян Чэн закрыл глаза, пытаясь найти хоть кроху сна, но в голове продолжала звучать одна мысль: «Я когда-нибудь его придушу». И, к его собственному ужасу, в этой мысли не было ни капли юмора. Только изможденная, безысходная усталость и жгучее желание выбить из Вэй Усяня всю эту дурь, раз и навсегда.

***

Почему-то именно сегодня Лань Чжань не хотел идти на тренировку. Обычно он никогда не задумывался над этим, им двигала лишь беспрекословная дисциплинированность и абсолютная ответственность за каждый свой шаг, за каждое действие. Но сегодня… сегодня всё было иначе. Почему-то проснуться было так невыносимо и тяжело, хотя Лань Чжань уже многие годы вставал в одно и то же время сам, без какого-либо будильника, с первым лучом солнца. Не хотелось вставать с такой тёплой кровати, ощущать утренний холод пола босыми ступнями, идти умываться ледяной водой и чистить зубы. Каждый привычный ритуал казался пыткой, каждый шаг давался с усилием, словно невидимая тяжесть тянула его вниз. Однако, встать всё же пришлось. Брат предложил подвезти, и на этот раз Лань Чжань не стал отказываться, несмотря на то, что обычно предпочитал утренние пешие прогулки, считая их частью своей тренировки. В машине Лань Сичэня всегда приятно пахло свежим бергамотом, а из динамиков тихо лилась классическая музыка, та же, которая вызывала у Лань Чжаня нежные чувства, но он никогда, ни единым словом не говорил об этом вслух. Сиденье с подогревом обволакивало его спину теплом, создавая кокон уюта, из которого никогда не хотелось выбираться и выходить на промозглый зимний воздух. Каждая минута в этой машине была глотком незаслуженного покоя, мгновением, когда можно было просто быть, не прилагая усилий, не соответствуя ожиданиям. Они прибыли, как всегда, вовремя. Внутри здания уже чувствовалась предтренировочная суета. Звуки шагов, негромкие голоса, шелест замков спортивных сумок — всё это предвещало скорое начало обыденной рутины, которая сегодня почему-то казалась невыносимо тяжелой. Уже сидя в раздевалке, переодевшись в строгую спортивную форму, которая теперь казалась не комфортной и родной, а сковывающей и чужой. Лань Чжань тяжело вздохнул. Этот вздох был глубже, чем обычно, в нём смешались усталость, необъяснимая меланхолия и редкостное для него нежелание начинать. Он медленно достал телефон, его пальцы слегка задержались на гладком корпусе. Обычно он использовал его только по делу, для связи или по работе. Но сейчас… сейчас он просто открыл экран, позволяя яркому свету мягко осветить его лицо. Вместо того чтобы проверить сообщения или календарь, он лишь бездумно пролистал несколько страниц на домашнем экране, задерживая взгляд на заставке — изображении древнего, величественного дерева, которое он когда-то сфотографировал во время прогулки. Лань Чжань задержал палец над экраном, словно не решаясь убрать устройство. Он просто смотрел на картинку, позволяя мыслям унести его куда-то далеко от раздевалки, от запаха пота и предстоящей изнурительной тренировки. Ему хотелось остаться в этой тихой, личной минуте покоя, где не было ни ожиданий, ни обязанностей, ни необходимости быть совершенным. Это была редкая, почти запретная слабость, которую он позволял себе лишь в самые редкие, самые отчаянные моменты. И сегодня, почему-то, был именно такой день. Он прекрасно знал, что скоро должен будет встать, отложить телефон и идти выполнять свой долг. Но сейчас, в этот момент, он просто хотел еще хоть несколько секунд остаться в этом тихом, теплом уголке своего собственного внутреннего мира. Но, видимо, не сегодня. Покой, едва обретённый Лань Чжанем, был разорван в клочья. В коридоре послышалась громкая, отборная ругань, сотканная из самых низменных и смачных выражений, которые только можно было представить. Словно порыв урагана, в раздевалку почти влетел Вэй Усянь. Точнее, его достаточно грубо, с видимым усилием, выпихнули из-за дверного косяка, и он, споткнувшись, чуть не рухнул на пол, еле удержавшись на ногах. Следом за ним, как разъярённый демон, ввалился Цзян Чэн, его лицо было искажено гримасой чистейшей ярости, а из глотки непрерывно вылетали слова, от которых уши вяли. — Ну чего ты стоишь, как говно в проруби?! — рычал Цзян Чэн, едва переступив порог и тут же толкнув Вэй Усяня в спину, отчего тот снова дёрнулся вперёд. — Шевелись! Я тебе сказал, чтоб ты был здесь, и ты будешь! Иначе я тебе сам ноги переломаю, чтоб ты больше никуда не шлялся! Лань Чжань несколько раз медленно моргнул, словно возвращаясь из какого-то далёкого сна, и его обычно невозмутимые, спокойные глаза, теперь чуть ошалелые, уставились на эту внезапно появившуюся картину. Его палец, застывший над экраном телефона, медленно опустился, но сам телефон он не убрал, продолжая держать его в руке, словно это был щит от наступающего хаоса. В раздевалке, помимо него, было ещё несколько спортсменов, которые тоже замерли, обернувшись на шум, некоторые с открытыми ртами, другие — с выражением обречённости на лицах, явно привыкшие к подобным «утренним шоу». Вэй Усянь, казалось, был ещё не совсем трезв. От него всё ещё разило перегаром, хоть и чуть выветрившимся, и он пошатывался, пытаясь расправить помятую спортивную форму. Его волосы были растрёпаны, а глаза красными и припухшими. Он выглядел так, словно его вытащили из-под капельницы прямо на тренировку. — А-Чэн, ну зачем ты так?! — жалобно протянул Вэй Усянь, пытаясь отмахнуться от него, но Цзян Чэн был неумолим. — Зачем?! — Цзян Чэн буквально прирос к нему, не давая отойти. — Ты ещё спрашиваешь «зачем»?! Потому что ты обещал быть на тренировке, а я не собираюсь тебя прикрывать перед тренером! Ты что, думаешь я твоя нянька?! Я тебя вытащил из кровати, пока ты там храпел, как свинья, и сейчас ты будешь отрабатывать каждую пропущенную минуту! Цзян Чэн был в своей стихии — его лицо покраснело, вены на шее вздулись, и он активно жестикулировал, словно пытаясь подкрепить каждое своё ругательство ещё более мощным выражением. Он даже не заметил Лань Чжаня, или, если заметил, то посчитал его присутствие чем-то совершенно незначительным на фоне своей кипящей ярости. Он был полностью поглощён своим гневом на Вэй Усяня. — Ты еле на ногах стоишь! — продолжал Цзян Чэн, схватив Вэй Усяня за плечо и резко развернув к себе. — Как ты собираешься сегодня на ковёр выходить?! Ты позоришь не только себя, ты позоришь всех, кто с тобой тренируется! Иди, переодевайся быстрее, пока я тебе не объяснил, что такое дисциплина по-настоящему! Вэй Усянь что-то промямлил в ответ, что-то неразборчивое, возможно, извинение, возможно, очередную попытку отшутиться, но Цзян Чэн уже тащил его в сторону шкафчиков, продолжая при этом свои гневные излияния. Лань Чжань наблюдал за этой сценой, и его брови, почти незаметно, чуть приподнялись, а губы сжались в тонкую линию. Он не был знаком с такой откровенной, нефильтрованной агрессией. Его собственный мир был упорядочен и спокоен, наполнен тишиной и строгими правилами. Шум, мат, вот эта вот публичная ссора — всё это было ему чуждо и даже немного пугающе. Он чувствовал, как его утреннее нежелание идти на тренировку уступает место глубокому дискомфорту от происходящего. Телефон в его руке казался бесполезным инструментом. Что тут можно было сделать? Ничего. Только наблюдать, как один из братьев буквально тянет другого на тренировку, словно непослушного ребёнка. Лань Чжань опустил взгляд на свои руки, затем на спортивную форму, которая казалась такой обычной, но теперь приобрела оттенок чего-то неизбежного и даже угнетающего. Он тяжело выдохнул, звук этот был едва слышен, и наконец убрал телефон в шкафчик, закрыв его с тихим, но решительным щелчком. Покой был нарушен. Теперь оставалось только принять неизбежное и начать тренировку, пытаясь игнорировать этот продолжающийся цирк. Цзян Чэн же, ничуть не умерив своего пыла, буквально тащил Вэй Усяня к свободному шкафчику. Его хватка на предплечье Вэй Усяня была железной, а каждое слово, слетавшее с губ, было пропитано яростью и отвращением. Другие спортсмены в раздевалке, бросив несколько беглых, привычно-осуждающих взглядов, поспешили отвернуться, делая вид, что усердно завязывают шнурки или ищут что-то в своих сумках. Никто не хотел быть свидетелем этого утреннего спектакля, который, судя по всему, был далеко не первым. — Быстрее, быстрее! — рявкнул Цзян Чэн, толкая Вэй Усяня к металлической дверце. — Ты на часы смотришь?! Мы уже опаздываем, а это из-за тебя, ублюдка! Из-за твоих ебаных ночных посиделок! Живо снимай это дерьмо и натягивай форму, пока я тебе сам не помог! Вэй Усянь неловко уперся плечом в шкафчик, его движения были замедленными и неуклюжими. Он попытался расстегнуть пуговицы на своей рубашке, но пальцы не слушались, дрожали, и простая задача превратилась в неразрешимую головоломку. От него всё ещё разило так, что даже на расстоянии нескольких шагов Лань Чжань чувствовал едкий запах. — А-Чэн, ну постой, дай мне хоть продышаться, — пробормотал Вэй Усянь, его голос был хриплым и слабым, совсем не похожим на его обычное звонкое кудахтанье. Он наконец-то справился с первой пуговицей, но тут же сбился. — Голова… голова кружится… — Голова кружится?! — Цзян Чэн скрипнул зубами, его кулаки сжались. Он резко ударил ладонью по дверце шкафчика рядом с головой Вэй Усяня. Металл глухо застонал. — Ты о чем думал, когда жрал это дерьмо всю ночь, а?! Не о голове своей, это точно! И не о тренировке! А теперь терпи! Или ты хочешь, чтобы тренер увидел тебя в таком виде и вышвырнул тебя из зала?! Цзян Чэн схватил край рубашки Вэй Усяня и резко потянул вниз, разрывая несколько пуговиц. Материал треснул, но Цзян Чэна это ничуть не заботило. Он буквально содрал с Вэй Усяня верхнюю одежду, обнажая его бледную грудь. Вэй Усянь вздрогнул от неожиданности и холодного воздуха, но не сопротивлялся, лишь покорно жмурился. Он явно был слишком похмелен, чтобы отвечать на насилие насилием. Цзян Чэн тут же сунул ему в руки спортивную футболку. — На! Натягивай! А то стоишь тут, как голодранец, позоришься! Вэй Усянь попытался надеть футболку, но попал рукавом не в то отверстие. Он запутался, и ткань обмотала его голову, превратив его в нелепого, пьяного призрака. Цзян Чэн издал звук, похожий на рычание, смешанное со стоном. — Да ты совсем идиот?! — он резко схватил футболку и, почти безжалостно, расправил её, а затем сам натянул на Вэй Усяня, просовывая его руки в рукава. Он делал это так грубо, что Вэй Усянь чуть не повалился. — Ты что, разучился одеваться?! Что я с тобой делать буду, а?! Я устал быть твоей нянькой! Затем он бросил ему спортивные шорты, которые Вэй Усянь тоже натянул с большим трудом, несколько раз споткнувшись и потеряв равновесие. Весь процесс переодевания был мучительным и для Вэй Усяня, и для Цзян Чэна, и для всех, кто невольно становился свидетелем этой картины. Вэй Усянь, наконец-то полностью одетый, выглядел жалко, но все же его вид стал более-менее приличным для тренировки. Он пошатывался, держась за шкафчик, и попытался выдавить из себя некое подобие улыбки. — А-Чэн, ну всё, я готов. Смотри, какой я быстрый, — прохрипел он, но улыбка тут же сползла с его лица под испепеляющим взглядом Цзян Чэна. — Заткнись, и иди! — Цзян Чэн схватил его за воротник футболки и потащил прочь из раздевалки. — И не смей больше ничего вякать! Я с тобой потом поговорю! Наедине! И ты, ублюдок, пожалеешь, что вообще родился на свет, чтобы так портить мне нервы! Он продолжал толкать и подгонять Вэй Усяня по коридору, направляясь к тренировочному залу, а его ругательства эхом отдавались в пустых проходах. Вэй Усянь, понурив голову, покорно следовал за ним, словно пойманный за шкодством щенок, лишь изредка пошатываясь и бормоча что-то под нос. Для Цзян Чэна это была уже давно знакомая рутина — вытащить Вэй Усяня из какой-то передряги, поставить его на ноги, а потом наблюдать, как он снова падает. И так по кругу, бесконечный, изматывающий цикл. Цзян Чэн, всё ещё кипя от негодования, втолкнул Вэй Усяня в тренировочный зал. Атмосфера там была плотной и тяжёлой. Зал, обычно хорошо проветриваемый, сегодня казался особенно душным из-за большого количества спортсменов, уже разминающихся под руководством тренера. В воздухе витал едкий запах пота, разогретого пластика матов и приторный, удушающий привкус дезинфицирующих средств. Но самым отвратительным и неожиданным был стойкий, въедливый запах перегара, который исходил от самого Вэй Усяня и распространялся по всему пространству, смешиваясь с остальными ароматами. — Давай, двигайся! — рявкнул Цзян Чэн, пихая Вэй Усяня в спину. — Или ты думаешь, что твоя пьяная рожа кого-то тут впечатлит?! Живо на разминку, пока тренер тебя, лично не прибил! Вэй Усянь пошатывался, словно марионетка с порванными нитками, его лицо было землистым, а движения — заторможенными. Он попытался повторить упражнения за остальными, но его координация оставляла желать лучшего. Каждое движение давалось ему с трудом, и он выглядел так, будто вот-вот рухнет. Цзян Чэн, разминавшийся чуть поодаль, сверлил его взглядом, готовый в любой момент сорваться и всыпать ему по первое число. Его челюсть была плотно сжата, а глаза метали молнии, словно он сам страдал от похмелья Вэй Усяня. Лань Чжань, заходя в зал, сразу почувствовал, как этот тяжёлый, влажный воздух сдавливает ему грудь. Он привык к запахам зала, но сегодня они казались особенно острыми, а примесь алкогольного смрада, исходившего от Вэй Усяня, делала их почти невыносимыми. Голова, которая и так уже слегка ныла с самого утра, теперь загудела с новой силой. Он начал разминку, двигаясь привычно точно и выверенно, но каждый вдох казался борьбой. Жар в зале усиливался с каждой минутой, спортсмены уже покрывались испариной, а пот ручьями стекал по лицам. Вэй Усянь, пыхтя и краснея, пытался выполнить круговые движения руками. Его лицо было бледным, но в следующее мгновение покрывалось красными пятнами. Он пару раз чуть не споткнулся, и от него волнами расходился этот удушающий, тошнотворный запах, усиливающийся с каждым его движением. Цзян Чэн, видя, как Вэй Усянь еле держится, фыркнул: — Давай быстрее! Ты что, сдохнуть решил прямо тут?! Шевелись, тряпка! Позорище! Эти слова, полные злобы и презрения, донеслись до Лань Чжаня. Он старался не обращать внимания на Цзян Чэна и Вэй Усяня, пытаясь сосредоточиться на своих движениях, но запах… запах был вездесущим, он обволакивал его, проникал в ноздри, вызывая приступ тошноты. Вкупе с духотой и недостатком свежего воздуха, это оказалось слишком. Мир вокруг Лань Чжаня вдруг начал качаться. Звуки голоса тренера, недовольство Цзян Чэна, скрип обуви по матам — всё это слилось в единый, неразборчивый гул. В глазах поплыли черные точки, словно кто-то выключил свет. Он почувствовал, как его колени подгибаются, а кровь отливает от лица. Голова закружилась так сильно, что ему показалось, будто он сейчас упадет с огромной высоты. Последнее, что он услышал, был отчаянный, прерывистый вдох Вэй Усяня, пытавшегося справиться с очередным упражнением, и затем всё померкло. Словно подкошенный, Лань Чжань рухнул на мат, не успев даже выставить руки. Его падение было глухим, но отчётливым звуком в общем шуме зала, тут же привлекшим внимание. — Твою мать! — Цзян Чэн, заметивший падение Лань Чжаня, тут же окаменел, как и все остальные. Он вздрогнул, его ругательства оборвались на полуслове, а глаза расширились. У него аж сердце ёкнуло, и он почувствовал, как кровь приливает к лицу, но уже не от гнева. Он мгновенно забыл о Вэй Усяне, метнувшись к лежащему Лань Чжаню. — Что за хуйня?! Лань Ванцзи?! Тренер, который до этого давал указания, резко прекратил говорить и ринулся к упавшему. Несколько спортсменов тоже бросились на помощь. Вэй Усянь, увидев, что Лань Чжань лежит без движения, словно молнией прошитый, замер, его пьяный ступор мгновенно сменился шоком. Он протрезвел, кажется, в ту же секунду. Его глаза, ещё минуту назад мутные от похмелья, теперь широко распахнулись от ужаса. — Лань Чжань?! Что с ним?! — выдохнул Вэй Усянь, пытаясь протиснуться сквозь толпу, которая уже собиралась вокруг Лань Чжаня. В его голосе прозвучали нотки паники. Тренер, уже стоя на коленях рядом с Лань Чжанем, на ощупь проверял его пульс. Лицо Лань Чжаня было смертельно бледным, его губы — синеватыми. — Блядь, да что это с ним?! — прошипел Цзян Чэн, поднимая взгляд на тренера. — Да он совсем никакой! Тренер, стараясь не паниковать, уже проверял дыхание Лань Чжаня. — Откройте окна, немедленно! И принесите воды! Вэй Усянь, наконец-то пробившись сквозь толпу, опустился рядом с Цзян Чэном. Он взглянул на бледное, безжизненное лицо Лань Чжаня, затем на Цзян Чэна, и его глаза наполнились ужасом и, кажется, виной. Он почувствовал, как желудок скрутило. Этот удушающий запах перегара… Он вдруг понял, что это, возможно, его вина. Цзян Чэн, подняв голову, встретился взглядом с Вэй Усянем. И в его глазах, ещё мгновение назад наполненных тревогой, вспыхнул новый, гораздо более страшный огонь. — Это из-за тебя! — процедил Цзян Чэн сквозь сжатые зубы, указывая на Вэй Усяня пальцем. — Это всё твоя пьянка! Твой перегар! Он сознание потерял из-за твоего дерьма! Ты вечно все портишь! Тебе вечно всё похуй, а потом вот такое дерьмо происходит! Я тебя прикончу! Клянусь, я тебя на куски порву, если с ним что-то случится!

***

Лань Чжань, бледный и слегка дрожащий, сидел в пассажирском кресле. Сичэнь, придерживая брата за плечи, помог ему аккуратно устроиться, пристегнул ремень безопасности, прежде чем самому сесть за руль. — Ванцзи, держись за меня, — голос Сичэня был мягким и обеспокоенным, его взгляд, полный нежной заботы, был устремлён на младшего брата. — Как ты себя чувствуешь? Лань Чжань неопределенно пожал плечами, его глаза всё ещё были немного затуманены. Общими усилиями его привели в чувство в тренерской, оставив там на небольшом диванчике под присмотром, пока не приехал брат. Холодный компресс на лбу немного облегчил жгучую боль в висках, но слабость всё ещё ощущалась во всём теле. Вкус воды во рту был затхлым, а на языке оставалось неприятное послевкусие, которое он никак не мог смыть. — Тренер сказал, тебе нужен отдых, Ванцзи, — сказал Сичэнь, трогаясь с места. Машина плавно выехала со стоянки. Аромат бергамота, обычно такой умиротворяющий, сейчас казался слишком ярким, словно его рецепторы стали слишком чувствительными, обострёнными до предела. — Нет… со мной всё нормально… — голос Лань Чжаня был непривычно тихим и хриплым, словно он только что проснулся от долгого сна. Он повернул голову к окну, избегая взгляда брата, словно пытаясь отгородиться от назойливых вопросов. — Это не из-за этого… Сичэнь мягко вздохнул, его пальцы легко постукивали по рулю. Он прекрасно знал упрямство своего младшего брата, его неспособность признать слабость. — А из-за чего же, Ванцзи? Я всё понимаю, ты всегда был самым дисциплинированным и ответственным, но отдыхать тоже нужно уметь. Твой организм дал сбой. Пару дней полежишь дома, отдохнёшь. Можем съездить за город, на холодный источник, например, как тебе нравится, — он предложил это с лёгкой, ободряющей улыбкой, стараясь говорить максимально убедительно. — А потом вернёшься к тренировкам с новыми силами. Это ведь не навсегда. Лань Чжань резко повернул голову. Его бледное лицо выражало упрямое неприятие. — Нет… — В этом коротком слове прозвучало столько невысказанного сопротивления. Отдых означал нарушение графика, отступление от идеала, пропуск занятий. Для Лань Чжаня это было равносильно слабости, капитуляции перед собственным телом, которое должно было подчиняться его воле. Он чувствовал стыд от того, что его тело так подвело, и гнев на себя за эту неконтролируемую, постыдную слабость. Но была и другая причина, более глубокая, которую он не мог, да и не хотел озвучивать. Он чувствовал, как фантомный запах перегара, такой же едкий и отвратительный, как тот, что окутал его в зале, снова поднимается откуда-то изнутри, вызывая новый приступ тошноты. Он не был уверен, было ли это реальным ощущением или просто послевкусием недавнего шока, но оно вызывало легкую тошноту. Образы Вэй Усяня, шатающегося и воняющего алкоголем, и Цзян Чэна, орущего и матерящегося, вихрем проносились в его голове. Это было так… неприлично. Так отвратительно. И он, Лань Чжань, тот, кто всегда держал себя в руках, тот, кто был образцом самообладания, рухнул из-за этого. Нет, это не его вина. Это не его слабость. Это их беспорядок, их хаос, который так грубо, так бесцеремонно вторгся в его упорядоченный мир. — Ванцзи, я вижу, ты очень устал, — мягко настаивал Сичэнь, перехватывая его взгляд. — Иногда даже самое крепкое тело нуждается в передышке. Пожалуйста, не будь так строг к себе. Твоё здоровье важнее любой тренировки. Лань Чжань сжал губы. — Я не устал. Это… просто было слишком душно. И… — он запнулся, не в силах произнести слово «запах». Его принципы не позволяли ему жаловаться, а уж тем более выставлять напоказ чужие недостатки, даже если эти недостатки чуть не стоили ему сознания. Признать это было бы равносильно публичному осуждению, а Лань Чжань никогда не опускался до такого. Сичэнь, глядя на его напряженное лицо, кивнул, словно понимая больше, чем было сказано вслух. Он, конечно, уловил тот специфический «аромат», витавший в раздевалке, и видел, в каком состоянии пришел Вэй Усянь. Ему не нужно было объяснять. Он лишь осторожно, чтобы не задеть гордость брата, предложил: — Хорошо, Ванцзи, я не буду спорить. Но по крайней мере, позволь мне отвезти тебя домой, и ты немного отдохнёшь. Не нужно сегодня возвращаться в зал, даже если ты чувствуешь себя лучше. Твой организм явно дал сигнал. Давай просто послушаем его. Лань Чжань отвернулся к окну, наблюдая за проносящимися мимо многоэтажками. Мысль о том, чтобы вернуться домой, в свою тихую, спокойную комнату, была соблазнительной. Он чувствовал себя разбитым, словно его тело было не его собственным, а мысли были вязкими и непослушными. Возможно, Сичэнь прав. Всего на несколько часов. Просто чтобы прийти в себя. Он не хотел признаваться, но перспектива снова оказаться в одном зале с Вэй Усянем и Цзян Чэном, с их вечным шумом и хаосом, с этим запахом, была сейчас невыносима. — Хорошо, — наконец выдавил Лань Чжань, его голос всё ещё звучал глухо, почти неразличимо. Это было признание, хоть и не полное, что ему действительно нездоровится. Сичэнь облегчённо выдохнул, но не произнес ни слова, лишь мягко улыбнулся, продолжая вести машину по знакомой дороге. Он знал, что для его младшего брата даже это короткое «хорошо» было огромным шагом навстречу, самым большим признанием слабости, которое Лань Чжань был готов сделать. И Сичэнь был благодарен даже за это.

***

Дом встретил их привычной, спасительной тишиной. Просторная квартира, оформленная в минималистичном стиле, с преобладанием светлых тонов и натуральных материалов, была воплощением порядка и спокойствия. Здесь не было места случайным вещам, громким звукам или навязчивым запахам. Каждый предмет стоял на своём месте, словно ждал прикосновения, но не требовал внимания. Сичэнь припарковал машину и помог Лань Чжаню выйти. Поддерживая брата под локоть, он аккуратно повёл его к входной двери. Лань Чжань всё ещё чувствовал слабость, но его ноги уже слушались лучше. Ему хотелось поскорее скрыться за этими дверями, оказаться в своём убежище, где ничто не могло нарушить его равновесие. — Заходи, Ванцзи, — мягко сказал Сичэнь, открывая дверь. В квартире было прохладно и свежо. Запах бергамота, который остался в машине, сменился едва уловимым ароматом сандала и свежести — обычный для их дома. Первым делом Сичэнь провёл Лань Чжаня в его комнату. — Переоденься во что-нибудь удобное. Отдохни. Я сейчас принесу тебе твой любимый травяной чай, — он говорил спокойно, без нажима, словно предлагал не лекарство, а простое утешение. Лань Чжань молча кивнул, что для него было уже согласием. Он вошёл в свою спальню — безупречно чистую, с аккуратно заправленной кроватью и стопкой книг на прикроватной тумбочке. Солнечный свет мягко проникал сквозь окно, но не был ярким. Он подошёл к шкафу и достал домашнюю одежду — мягкий лонгслив из натурального хлопка и свободные штаны. Процесс переодевания дался ему нелегко: голова всё ещё слегка кружилась, и он ощущал легкую дрожь в руках. Но он упорно продолжал, предпочитая справляться сам. Когда он, наконец, переоделся и сел на край кровати, Сичэнь вошёл с подносом. На нём стояла небольшая фарфоровая чашка с дымящимся чаем, миска с нарезанными свежими фруктами и небольшой флакончик с эфирным маслом. — Вот, Ванцзи. Выпей. Это поможет тебе расслабиться, — Сичэнь поставил поднос на прикроватный столик. Затем он взял флакончик и, не спрашивая разрешения, нанёс каплю масла на свои пальцы, а затем осторожно, почти неощутимо, помассировал виски Лань Чжаня. Движения были лёгкими, но уверенными, принося мгновенное, облегчающее прохладу. Лань Чжань закрыл глаза. Запах масла был чистым и травяным, вытесняя из памяти тот въедливый, отвратительный смрад, который преследовал его с утра. Он почувствовал, как напряжение, скопившееся в мышцах шеи и плеч, медленно отступает. — Ляг, Ванцзи, — предложил Сичэнь. — Я сейчас сделаю тебе тёплый компресс. Лань Чжань послушно лёг, укрывшись тонким пледом. Он всё ещё не хотел признавать, насколько ему плохо, но тело отказывалось подчиняться его воле, сигнализируя о необходимости полного покоя. Сичэнь вернулся через несколько минут с полотенцем, смоченным в тёплой воде и отжатым. Он аккуратно положил его на лоб Лань Чжаню. Тепло было приятным и расслабляющим. Сичэнь присел на стул рядом с кроватью, не произнося ни слова, просто присутствуя. Его молчаливая поддержка была ценнее любых слов. Лань Чжань попытался сосредоточиться на биении собственного сердца, на тепле компресса. Но мысли всё равно возвращались к утреннему инциденту. Громкий крик Цзян Чэна, его гневные ругательства, шатающийся Вэй Усянь, этот невыносимый запах… В его упорядоченном мире не было места для такой бесцеремонной хаотичности. Он чувствовал нечто вроде отторжения, неспособность понять, как можно жить в таком постоянном беспорядке, как можно позволять себе быть настолько… несобранным. Это было чуждо его природе, его воспитанию, его самой сущности. В какой-то момент он услышал тихий щелчок — Сичэнь приглушил свет в комнате, создавая полумрак, идеальный для отдыха. — Просто поспи, Ванцзи, — мягко прозвучал голос Сичэня. — Обо всём остальном не беспокойся. Лань Чжань глубоко вдохнул, и на этот раз воздух был чистым, свежим, без всякой примеси. Усталость, которую он так упорно игнорировал, наконец-то накрыла его. Он закрыл глаза, погружаясь в спасительную дремоту, чувствуя себя в полной безопасности под заботливым присмотром брата. Пусть мир за стенами этого дома продолжает бурлить в своём хаосе, здесь, в тишине и покое, он мог позволить себе быть слабым. Всего на несколько часов.

***

В воскресенье, как и обещал Сичэнь, они отправились на холодные источники. Путь от Пекина, долгий и размеренный, занимал около пяти часов на машине, что идеально подходило для их спокойного совместного времяпровождения. Братья периодически менялись местами, по очереди ведя машину, что позволяло каждому то сосредоточиться на дороге, то погрузиться в свои мысли, наблюдая за проносящимися мимо пейзажами. Дорога была частью ритуала — неспешная беседа, тихая классическая музыка, изредка прерываемая лишь шелестом шин по асфальту. Место, куда они направлялись, было довольно необычным и тщательно оберегаемым от посторонних глаз. Дорога сворачивала с основной трассы и уходила вглубь леса ещё километров на восемь по извилистому, едва заметному пути. Это было то самое уединение, которое Лань Чжань ценил превыше всего. Здесь царила своя, особенная атмосфера, словно время замедляло свой ход, а шум мира оставался где-то далеко за границами лесной чащи. Сегодня на небольшой парковке у источников стояло всего две машины, что несомненно радовало. Меньше людей — больше покоя. Припарковавшись, братья взяли всё необходимое: полотенца, сменную одежду и небольшую термосумку с горячим чаем. Они неспеша пошли по утоптанной тропинке, ведущей к источникам. Едва слышно щебетали птицы, их голоса сливались с тихим, равномерным шелестом леса. Ветра не было, воздух был свеж и чист, пропитан запахом хвои и воды. Под ногами приятно хрустел снег, а затем — деревянное покрытие дорожек, ведущих прямо к кромке воды. Около источников, прямо на берегу, стояли небольшие деревянные раздевалки, простые и функциональные, где можно было оставить вещи. Раздевшись, братья вышли на берег. Холодный воздух приятно обволакивал обнажённую кожу, вызывая лёгкую дрожь, но Лань Чжань уже предвкушал целебное погружение. Без лишних слов они неспеша вошли в ледяную воду. Первый раз на этих источниках они побывали ещё в глубоком детстве, по инициативе их дяди — Лань Цижэня. Он, как и многие представители их рода, верил в целительную силу холодной воды и строгого закаливания. С тех пор поездки сюда несколько раз в год стали доброй традицией, частью их жизни. Холодная вода мгновенно обволакивала тела, проникая до самых костей, но это был не тот пронизывающий холод, от которого сводило зубы. Это был приятный, почти целительный холод, который вытеснял из мышц любое напряжение, расслаблял каждую клеточку. Лань Чжань глубоко вдохнул, и его лёгкие наполнились чистым, морозным воздухом. Головная боль, которая вяло тлела где-то на задворках сознания с того самого дня, отступила. Хаос и ругань, запахи и крики, всё это казалось далёким, нереальным, словно приснившийся кошмар. Он закрыл глаза, позволяя воде успокоить его разум и тело. Здесь, в этом уединённом месте, где не было ни суеты, ни чужих проблем, ни ненужных звуков, он чувствовал себя по-настоящему свободным. Только он, природа и его мысли, которые теперь были чистыми и ясными. Холодная вода словно смывала всё лишнее, оставляя только суть, только его самого. Он почувствовал, как его обычная невозмутимость возвращается, укрепляется с каждым ударом сердца. Это был его способ исцеления, его метод возвращения к внутренней гармонии. Холодная вода, казалось, проникала в самые глубины его существа, окутывая каждую клеточку, каждую вену, каждый нерв. Первые несколько секунд были чистым, пронзительным шоком, который вытеснял из сознания все посторонние мысли, оставляя лишь острую, живительную чувствительность к настоящему моменту. Дыхание перехватывало, сердце начинало биться быстрее, а кожа покрывалась мурашками. Но эта первоначальная реакция быстро сменялась удивительным ощущением лёгкости и ясности. Тело, словно пробуждаясь, отзывалось на холод приливом энергии, чувством обновления и чистоты. Лань Чжань погружался глубже, позволяя воде коснуться шеи, затем ушей, и наконец, макушки головы, полностью погружаясь в ледяную стихию. Вынырнув, он глубоко вдохнул, и морозный, чистый воздух, наполненный запахом влажного снега и хвои, наполнил его лёгкие, очищая их от любого намёка на тяжесть. Глаза его, обычно скрытые за пеленой сдержанности, теперь сияли с едва уловимой внутренней искрой, отражая спокойствие и умиротворение. Это было его священное место, его личный храм очищения. Каждая капля воды, стекающая по его лицу, смывала не только физическую усталость, но и все ментальные загрязнения, все нежелательные впечатления, накопившиеся за последние дни. Образ Вэй Усяня, шатающегося и источающего этот невыносимый смрад алкоголя, теперь казался далёким и нечётким, словно размытая акварельная картина. Крик Цзян Чэна, его нецензурная брань, которая в утренней раздевалке резала слух и вызывала физическую боль, здесь, наедине с природой, полностью теряла свою силу и остроту. Этот хаос, это отвратительное отсутствие контроля, которое так грубо вторглось в его упорядоченный мир, теперь казалось нелепым и чужим. Здесь, в этой первозданной тишине, он мог полностью отстраниться от той грязи, которая чуть не привела его к обмороку. Лань Чжань всегда стремился к порядку, к чистоте во всём: в мыслях, в поступках, в окружении. Беспорядок был для него синонимом слабости, а похмелье Вэй Усяня было воплощением самого отвратительного беспорядка. Он чувствовал стыд не за то, что упал, а за то, что его тело, такое тренированное и выносливое, так остро отреагировало на чужой порок. Это было унизительно, потому что это означало, что его собственные барьеры, его внутренняя защита, не смогли оградить его от чужого хаоса. Но холодная вода, эта древняя, безмолвная сила, словно обволакивала его, восстанавливая утраченный баланс, возрождая его внутренний стержень. Сичэнь, стоявший чуть поодаль, погруженный в воду по грудь, лишь изредка бросал на брата мягкий, понимающий взгляд. Между ними не было необходимости в словах. Сичэнь знал Лань Чжаня лучше, чем кто-либо. Он понимал, что для Ванцзи эти источники — не просто место для закаливания, а ритуал очищения, способ вернуться к себе, к своей внутренней гармонии. Он не задавал лишних вопросов, не настаивал на объяснениях. Его присутствие было тихой, нерушимой поддержкой, утешением, которое позволяло Лань Чжаню не чувствовать себя одиноким в этом процессе самовосстановления. Они стояли так, плечом к плечу, два брата, связанные невидимыми нитями понимания и взаимной заботы, в одном из самых сакральных для них мест. В памяти Лань Чжаня всплывали фрагменты детских воспоминаний. Лань Цижэнь стоявший на берегу, следивший за каждым их движением, когда они, ещё совсем маленькие, впервые робко ступали в ледяную воду. Его наставления о дисциплине, силе духа, необходимости преодолевать себя. Тогда это казалось тяжкой обязанностью, но с годами превратилось в нечто большее — в источник силы, в фундамент их существования. Именно здесь, в этом холодном объятии природы, они учились быть собой, быть Лань. Они провели в воде около двадцати минут — достаточно, чтобы почувствовать полный прилив сил, но не слишком долго, чтобы переохладиться. Лань Чжань чувствовал, как энергия пульсирует в его венах, как каждая мышца оживает. Выйдя из воды, они быстро натёрлись полотенцами, и ощущение тепла, возвращающегося в тело, было невероятно приятным, почти эйфорическим. Кожа горела легким румянцем, а кровь активно циркулировала, согревая изнутри. Затем они быстро переоделись в сухую, тёплую одежду. Сичэнь достал из сумки термос. Пар от горячего травяного чая поднимался в морозный воздух, создавая уютное облачко. Лань Чжань взял свою чашку, и тепло напитка, разливающееся по пищеводу, было последним штрихом в их ритуале очищения и восстановления. Он сделал глоток, и аромат трав успокоил его, довершая ощущение полного покоя. Они сидели на небольшом деревянном настиле у источников, потягивая чай, наслаждаясь тишиной и спокойствием. Солнце уже начинало клониться к закату, окрашивая небо в нежные оттенки розового и оранжевого. Ничто не нарушало эту идиллию. Лань Чжань чувствовал себя полностью восстановленным. Его тело было лёгким, разум — ясным, а душа — спокойной. Он был готов вернуться к своим обычным делам, к своему распорядку, к своим тренировкам. Но даже когда они собирались уезжать, и Лань Чжань бросил последний взгляд на холодные источники, в его голове мелькнула одна, почти неуловимая мысль. Тот инцидент, хоть и был вымыт из его сознания потоком ледяной воды, всё же оставил крошечный отпечаток. Он был ещё одним напоминанием о непредсказуемости человеческой натуры, о беспорядке, который всегда будет существовать рядом с его стремлением к идеальному порядку. И, возможно, он теперь понимал чуть лучше, почему Сичэнь так терпелив с этим миром, столь далёким от их собственного. Но это понимание было ещё только зарождающимся, тонкой, едва заметной нитью в его сознании. А пока — только покой, чистота и готовность к новому дню.