Журавль

30 июня 1939

      Последнюю неделю учебы пришлось пропустить.       Он уже не хромал так заметно, как в первые дни после травмы, но все еще инстинктивно переносил вес на здоровую ногу. Ему совсем не хотелось жалости по отношению к себе, но выхода в тот вечер не осталось — путь на холм к общежитию оказался ему не по силам, что и привело его к дверям родной тетки, живущей неподалеку. Она, как и обычно, навела шума куда больше, чем заслуживало обыкновенное растяжение, но в конце концов выходила его получше любой сиделки.       Рене о случившемся Минхо рассказал сухо. Только камень и только его неуклюжесть. Совсем не то, что на самом деле сбило его с ног. Она и не стала расспрашивать — слишком сильно была увлечена своей конкурсной работой, то проклиная ее, то находя в ней нечто настолько уникальное, что, с ее слов, не оставляло шансов остальным.       Вопреки всем ее проклятиям, работа вышла неплохой. Минхо искренне считал, что у нее есть все шансы побороться за следующий этап. Правда вслед за этим его неизменно, из раза в раз настигала другая мысль: стоило ли все это время вместо собственной конкурсной работы выбирать его?       Но как бы он ни сожалел об этом, сильнее, чем изуродованная связка, тянуло в груди, от тоски и смутного томления, которое он уже готов был признать, лишь бы оно, наконец, его отпустило.       Сборник стихов зиял неровным краем вырванной страницы. Бумажный журавлик, сложенный именно из той, которой зачитался Эжен тем вечером, не переставал казаться Минхо по-детски наивной затеей. Но все же он был уверен, что тот Эжен, которого он знал, точно не посчитал бы это глупостью — именно за эту мысль он держался, пока брел вдоль набережной по памяти, с трудом вспоминая, где именно они свернули с нее в тот вечер.       Спустя какое-то время, он все же вышел к черепичным крышам частных секторов, за которыми пряталось солнце, как в тот самый вечер. Наконец, когда он уже почти перестал надеяться, что выйдет на правильный путь, а нога уже напоминала о себе усталым зудом, он оказался перед его порогом, и, недолго думая, постучал.       Лицо Эжена, открывшего дверь незнакомцу, вмиг переменилось.       — Что ты здесь делаешь? — спросил он ровно, скорее из интереса, чем из желания захлопнуть дверь перед его лицом.       — Можно войти?       Оглядев Минхо с ног до головы, он молча отступил, пропуская его внутрь.       — Зачем пришел? — спросил он, обтирая черные пальцы о край рубашки в попытках избавиться от въедливых чернил. Весь его внешний вид был так по-непривычному неряшлив, что Минхо, на мгновение растерявшись, почти забыл о том, что хотел сделать. Отмерев, он закопошился в кармане собственных брюк, и, достав оттуда журавлика, протянул ему его без слов. Эжен, без колебаний приняв его, криво усмехнулся и сказал.       — Знаешь, иногда я ненавижу тебя за то, как ты видишь мир. У тебя все так просто…       — Мне правда жаль за то, что я тогда сказал, — наконец подняв к нему глаза, Минхо встретил в них что-то непривычное, откровенное, не скрытое за саркастичной маской.       — Забудь, — выдохнул Эжен. — Сделаем вид, что этого не было.       Чуть помедлив, он зашагал вглубь дома, безмолвно приглашая Минхо пройти вслед за ним. Оставив журавлика на глухо работающем радио, занимавшем внушительную часть кухонного стола, он замельтешил по комнате, доставая, перекладывая, открывая и закрывая, будто что-то нервно искал.       — Кофе?       — Я видел у тебя телефон, — вдруг сказал Минхо, замерев в дверях.       Развернувшись с жестяной кофеваркой в руке, Эжен бросил к нему вопросительный взгляд.       — Можно один звонок?       Раздался скрежет циферблата, долгие гудки, щелчки, помехи. Его поприветствовал рядовой голос телефонистки, затем вахтерши в корпусе общежития Рене — иногда Минхо казалось, что отправить бумажное письмо было бы быстрее, чем дождаться соединения, — и наконец девичий голос, запыхавшийся от бега с трех этажей.       — Кто это?       — Ало, Рене? Это Минхо.       — Откуда ты звонишь? — прорезался ее удивленный тон из трубки.       — Неважно, — перебил Минхо. — Извини, я не смогу прийти сегодня.       — Что случилось?       — Ничего особенного, — зацепившись ногтем за железный диск, он бессмысленно прокрутил его до упора. — Появились неотложные дела.       — Но завтра же первый этап конкурса! — сквозь помехи возмутилась она. — Я думала, ты сделаешь мне финальные правки!       — У тебя отличная работа. Просто отдохни и завтра оцени ее свежим взглядом.       Выждав короткую паузу, она ответила.       — Ладно.       — Извини. Увидимся завтра в академии.       Положив трубку, он развернулся, заметив, как Эжен терпеливо ждал его в дверном проеме.       — Все? — спросил он сквозь дым возникшей из ниоткуда в его руках сигареты.       — Да, спасибо.       — Я-то думал, его давно отключили. А ты вон, дозвонился, — оттолкнувшись от косяка, Эжен вернулся на кухню, и Минхо проследовал за ним.       Отодвинув один из стульев за спинку, он сел. Звук, раздавшийся под ним, был застоявшимся, звонким, намекающим на то, что этот стул использовался давно, и Минхо нехотя для себя заметил, что и вся кухня была оторвана от остального дома. Местами пожелтевший кафель, голый провод вместо люстры, случайная расстановка вещей. Даже то, как Эжен ступал босиком по голому кафелю, вызывало неоспоримое чувство, что эта комната существовала только ради того, чтобы быть.       Потянуло газом, дымом от спички, затем комнату наполнил густой кофейный аромат. Эжен поставил перед ним чашку, сколотую на боку, и сел полубоком, согнув одну ногу в колене и не поворачивая к нему лица.       — Я давно не видел тебя в академии.       Щелчок радио заполнил тишину, и взгляд невольно соскользнул вниз, на пожелтевший синяк, случайно выглядывающий из-под штанины.       — Я уже сдал все годовые экзамены, вот и не хожу за ненадобностью.       Эжен замолчал. Минхо не говорил тоже. Он был уверен, что никакой обиды между ними больше не осталось. По крайней мере, Минхо точно знал, как ведет себя Эжен во время ссоры, и это было нечто иным, до сих пор между ними не возникавшим. Кофе до кислоты горчил в горле, и даже сахар его не смягчал; от раковины пахло сыростью, а радио все сильнее хотелось вторгнуться в их пустоту. Напряжение, дефицит, беженцы — слова вырывались отрывками, не складываясь в целые фразы. Минхо молчал. Эжен не говорил тоже. Кухня наполнилась дымом. Обиды не было, вина ушла. Повисло что-то иное, невидимое, но почти ощутимое телом. Комендантский час, переговоры, съезды, граница, фронт.       — Вот дрянь, — перегнувшись через стол, Эжен выдернул вилку радио из розетки, не выдержав его мерзостного тона. Минхо вздрогнул — кофе обжег губу. А Эжен, возвращая руку назад, задел блюдце с пеплом, стоящее на краю. В следующую секунду кухня разразилась оглушающим звоном разбитой керамики.       Минхо тотчас вскочил.       — Не надо, оставь! — прикрикнул Эжен, не успев и обдумать произошедшее.       — Мне не трудно.       — Порежешься же!       — Вовсе нет!       Поднявшись с осколками в руках, Минхо сложил их горкой на краю стола, рядом со свалившимся с радио журавликом, и, замерев над ними, глупо улыбнулся.       — Повезло, что мы не в твоей мастерской.       Эжен сжал глаза пальцами, другая рука бессильно упала на стол. Какое-то время, тишина не рассеивалась, но в конце концов, выглянув из-под ладони, он ответил.       — И хорошо, что здесь нет твоей раритетной книжки.       Обратив к нему взгляд и увидев, как тот смеется, Минхо не сдержался и сам.       Выбросив осколки бывшего блюдца и приведя кухню в прежний вид, они оказались за столом снова. Кофе уже не обжигал, молчание радио не давило на уши, и все почти вернулось на свои места.       — Я отвлек тебя? — Минхо кивнул на испачканный подол его льняной рубашки.       — О, — уголок губ Эжена дрогнул. — еще как.       — Выпускной проект?       Завертев в руках спичечный коробок, Эжен отвел взгляд в сторону, будто вмиг забыл, о чем велся разговор.       — Нет.       — А что тогда? «Тени»?.. — Минхо и сам испугался того, что сорвалось с языка.       На лице Эжена вдруг растянулся привычный прищур.       — Думаешь, я настолько гениален, чтобы рисовать по памяти?       Минхо сглотнул, почувствовав как сердце вмиг заколотилось в горле.       — У меня есть кое-что получше, — выдохнул Эжен и, взявшись за край своей чашки пальцами, поднялся и побрел к выходу, приглашая Минхо за собой.       Вопреки ожиданиям, он свернул на лестницу, оставив мастерскую позади. Поднимаясь за ним, Минхо успел только лишь взглянуть в щель приоткрытой двери, заметив, что на этот раз внутри горела лампа, и под ее желтым светом стены казались просторнее, чем запомнилось ему в тот вечер.       Зайдя в одну из комнат второго этажа — единственную, открытую настежь, — Эжен прошел внутрь, к столу, на котором лежал оставленный им портфель и, выложив его содержимое на стол, протянул Минхо баночку с металлической крышкой.       — Смотри, что прикупил, — повертев ею перед его лицом, он вложил ее в ладонь Минхо. — Не твоя азиатская, конечно, но, думаю, не подведет.       — Тушь? — Минхо не сдержал вспыхнувшей в мгновение улыбки. — Вот это да! Так ты теперь пишешь своей?       — Ну, да, — пожав плечами, Эжен принялся перебирать выложенные из портфеля бумаги. Взору Минхо, как и в тот вечер, одна за другой предстали его работы. Отличалось только одно: каждая из них отзывалась в нем отголоском чего-то родного, и он, коря себя за эгоизм, не переставал думать о том, как даже в его отсутствие, Эжен о нем вспоминал; держал в памяти те моменты, когда кисть, нагретая пальцами Минхо, оказывалась в его собственных.       — По-моему, выходит неплохо, — протянул он, и Минхо, не дожидаясь продолжения, кивнул.       — Почти знаток.       Эжен рассмеялся.       — Если я «почти», то ты у нас, выходит, «маэстро»?       — Конечно, нет, — он опустил взгляд, поддев ногтем сучок дубовой столешницы: быть хвастливым непростительно, а показаться таким Эжену — почти невыносимо.       Эжен тем временем перегнулся через стол, осветив тускнеющую комнату светом зеленой настольной лампы, и, обогнув его, отошел к шкафу. Обернувшись, Минхо заметил мольберт.       — Смотри, как он умеет.       Разложив его на глазах у Минхо, Эжен наклонился к его основанию, и один щелчок в мгновение наклонил обыкновенную, ничем не примечательную конструкцию под вертикальным углом. Сердце Минхо пропустило стук.       — Это тот самый?.. — проведя пальцами вдоль замысловатого механизма, он восхищенно выдохнул. Такую конструкцию он мог видеть, разве что, на витринах парижских магазинов кинотехники. — Даже в академии ни у кого такого нет!       — Во всей Ницце ни у кого такого нет! — Эжен уперся бедром в край стола и лениво сложил руки на груди, пока Минхо все никак не мог оторваться от мольберта.       Он вновь коснулся кончиками пальцев латунной вставки — и вдруг что-то нехорошее, почти пугающее, кольнуло в груди. Оно вмиг принялось перечеркивать все, что было между ними до этой секунды: море, молчание кабинетов академии, голова на колене, тушь. Все те вечера, когда Минхо предпочитал еду бумаге, а время Эжену, вдруг сложились в одну простую, почти пошлую картину — мольберт в его спальне. Просто так, между делом. Как будто он ничего ему и не стоил. Минхо одернул пальцы. Каким нужно было быть прогнившим, чтобы в минуту искренней радости за другого почувствовать, что хочешь того же, если не большего? Он вслушался в тихий гул лампы за спиной и ужаснулся тому, как быстро он нашел зависти ее истинное название.       — Ты когда нибудь позировал?       Минхо растерянно вскинул взгляд.       — Что?..       Брови Эжена изогнулись.       — Не знаешь, что такое «позировать»?       — Ну… да, — он запнулся, будто был не до конца уверен, что говорит, — один раз. Для портрета.       — Тогда садись.       — Зачем? — из горла вырвался глупый, почти нервозный смешок.       — Писать тушью с натуры я еще не пробовал, — буднично сказал Эжен, открутив металлическую крышку и повертев краску под светом.       — Но я не умею.       Приблизившись к нему, Эжен взял его за плечи и наступающим шагом повел вглубь комнаты. Колени Минхо уперлись в край чего-то жесткого, и в следующую секунду он оказался сидящим на банкетке.       — Это не сложно, уж поверь, — почти насмешливо протянул Эжен, не сводя с него глаз. — И потом, ты идеально для этого подходишь.       Минхо казалось, что его собственное сердце вот-вот выскочит из груди.       Свет настольной лампы падал под углом; тени от шкафов ползли по потолку, а порывы вечернего воздуха из оконной щели едва заметно покачивали тюль и края бумаги, оставленной на столе. Минхо сидел чуть боком, подогнув одну ногу под себя, и сложив руки на коленях, стараясь держать их намеренно расслабленными. А Эжен в отдалении, почти скрываясь за конструкцией мольберта. И только постукивание кисти о край баночки напоминало, что все происходящее действительно было всерьез.       Время тянулось издевательски медленно. Взгляд Минхо блуждал по комнате в поисках часов, чтобы убедиться, что оно вообще двигалось, но вместо этого он отмечал другое: тяжелая, темная мебель; обтянутая бордовой, затершейся тканью банкетка; старомодные обои и голые стены. Ни полок, ни картин, только низкое зеркало, висящее над раковиной в углу. Комната была строгой, почти военной, и чем дольше Минхо в ней находился, тем отчетливее понимал, что мастерская под лестницей с облупленными стенами и изувеченным маслом паркетом отражала его практичную сущность лучше, чем эта.       — Не шевелись.       Минхо непонимающе обернулся, а после опустил взгляд на свои руки — те, сжатые в кулаки, сами по себе трепали края рукавов его вязаного свитера. Расправив плечи, он засучил их по локоть.       — Извини.       — Знаешь же, что тушь — не масло, — продолжил Эжен почти поучающе, — Одна ошибка и вся работа насмарку.       Скривив губы, Минхо тихо выдохнул. Тушь была понятной техникой, а вот позирование — совсем не для него. Он чувствовал себя так, будто вместо двух глаз на него была направлена тысяча фотокамер, отчего дышал неровно, сглатывал с трудом, и одновременно с тем чувствовал каждую свою конечность, как нечто уродливое, разобранное по частям и совершенно не подходящее для того, чтобы быть изображенным.       — Сними свитер, он мешает.       Помедлив, Минхо подчинился, стянув его через голову и бросив на спинку банкетки рядом с собой. Взгляд Эжена заострился — хлопок рубашки складывался на его груди иначе, чем шерсть, и он продолжил водить кистью так, будто вырисовывал его заново.       Спустя время, Эжен распрямился и потянулся к кружке, принесенной с кухни.       — Теперь давай по-другому.       — Как по-другому?       — Сядь на кровать.       Обернувшись то на кровать, то снова на Эжена, скривившегося от вкуса холодного осевшего кофе, Минхо поднялся. Колени дрогнули и подогнулись, позволив ощутить, как сильно затекло его тело за это время, и он, стащив с себя ботинки, забрался на кровать, скрестив ноги и сложив руки между них в незамысловатой позе. Эжен тотчас возмутился.       — Кто так позирует? Руки назад, на локти. Одну ногу выпрями.       Минхо заерзал. Поза, которую просил от него Эжен, не была из ряда вон — он сотни раз видел подобное на страницах натурных журналов в кабинетах академии. Но как только он пытался сесть так же, слишком вольно и слишком ощутимо, он замечал, как тело переставало ему подчиняться.       — И расстегни пару пуговиц, — процедил Эжен, выжимая кисть над баночкой с тушью. Мимолетный взгляд, который Минхо поймал совершенно случайно, кольнул живот пугающим спазмом.       Пуговицы поочередно выскользнули из петель, и он, отвернув лицо так резко, что почти разоблачил свою преднамеренность в этом, опустился на локти. Ему — студенту ниццкой академии — было просто непростительно ощущать тело так, как ощущал его он. Ведь в такие моменты, в особенности для Эжена, оно переставало быть обыкновенной плотью. Но он, не желая это принимать, все смотрел в одну точку, истязая взгляд мигающей лампой и чувствуя, как открытый участок горит под чужим взглядом и одновременно зябнет от открытого окна.       Прошло какое-то время, прежде чем он очнулся от спутанных мыслей: тишину комнаты разрезал скрип табурета, глухо заскользившего по деревянному полу, и Эжен, не глядя на него, словно был незнаком, прошел мимо. За спиной раздался стук оконных рам, а следом холод, тянувшийся с самого моря, развеялся в воздухе.       — Ты снова шевелишься, — бросил Эжен, возвращаясь к мольберту, и Минхо тихо извинился, не уловив, чем шевелил на этот раз. Вместо этого нечто знакомое, почти родное, крывшееся в его тихой заботе, заняло все его мысли.       — Я совсем не создан для такого…       — В этом нет ничего сложного, — голос снова был отвлеченным работой. — Просто вспомни, как это делают другие.       — Есть люди, которые для этого рождены. Как рождены певцы или актеры. А если я встану как античная статуя — это будет нелепостью.       До Минхо донесся легкий хохот. Тишина, что возникла следом, трепетала жаждой слов.       — Или жалкой копией, — добавил Минхо поспешно, лишь бы ее пресечь, и наконец осмелился повернуть к нему лицо.       Но ответный взгляд, наперекор его ожиданиям, заставил его замереть — колкий, почти ненавидящий, будто Минхо не подшутил над собой, а унизил его самого.       Глаза вмиг опустились в пол. А сам он попытался стерпеться с мыслью, что просто двинулся в самый ответственный момент.       В последующем молчании кисть Эжена стала слышимее, а сам он больше не говорил. Лишь бросал сухие замечания его позе, что с каждой минутой становилась все более неопределенной. Отросшие волосы кололи затылок, болезненно тянуло плечо. Острый взгляд Эжена теперь выхватывал его как-то иначе, по-частям: ключицы, колени, затем снова вверх, к шее, и вновь вниз. Раз за разом он возвращался к нему взглядом. Но теперь его взгляд был иным. Он обращал внимание только на его тело, не на него самого.       За стеклом рокотал ветер, сливаясь с гулом лампы в режущий интервал; фразы одна за другой царапали слух. С запястья Эжена послышалось тиканье часов, что превращали секунды в минуты. По позвоночнику стекла капля пота. Скрипнул табурет. Гортанный выдох предшествовал легкому звону кисти, ударившейся о край стакана.       — Сними рубашку.       Минхо обернулся совершенно безмолвно. Из груди не сумел вырваться и вздох.       — Теперь мне нужна спина.       Тон Эжена был почти жестоким. Минхо не был уверен, правильно ли услышал сказанное, но пальцы уже сами по себе, против его воли цеплялись за рукава. С манжеты сорвалась и покатилась пуговица, звук которой он не слышал; ткань упала где-то позади. Оставшись нагим по пояс, он отвернулся спиной, уже совсем не ощущая тело своим. Только спазм, встрявший в горле, как поперечный нож, напоминал, что оно все еще ему принадлежало.       Его поза распалась почти сразу: спина сложилась дугой, шея искривилась, а руки беспорядочно упали вдоль. На этот раз замечаний не последовало. Вместо этого спустя несколько минут тишины из ниоткуда возникла чужая ладонь. Та прикоснулась к колену, направив его в сторону, тронула бедро. Рука Минхо оказалась позади, хотя он совершенно не помнил, чтобы ставил ее туда. Чужие пальцы проскользили вдоль груди, вынудив его распрямиться. И исчезли.       Он попытался сглотнуть.       Нечто ускользающее, оставшееся после тяжести движений Эжена, возникло внутри него в странном предчувствии: если бы он сидел иначе, проще — лицом, боком, полностью одетым — смог бы он этого избежать? Он ведь с самого начала знал, что рано или поздно Эжен окажется рядом, оставив за собой жажду, пульсацию, нечто постыдное, но не поддающееся пониманию.       В то же мгновение он замер в другой пронизывающей мысли: он был не просто техникой, как полагал; не просто формой, освещенной тусклым светом настольной лампы. Он оказался обнажен не ради строгого научного академизма, не ради оттачивания навыков, не ради эксперимента. Его тело не было бесстрастной плотью модели, отрешенного от него самого. А Эжен смотрел на него не так, как следовало бы смотреть мастеру.       И только когда Минхо поворачивал лицо в профиль, он мог осознавать, насколько неконтролируем был чужой взгляд.       — Твоя подружка не будет возражать, что ты здесь?       За окном что-то глухо ударилось о скалу; скрипнула половица. Глаза Эжена его не отпускали, Минхо видел это собственным взглядом, прятать который уже не мог. Он не отвечал, зная, что любой ответ будет неверным.       Небо за окном сгустилось до черноты. Только тогда комнату разрезала строгая просьба.       — Подойди.       Эжен опустил взгляд, обтирая руки о край своей рубашки. И Минхо не успел осознать, как уже сделал первый тяжелый шаг навстречу. Эжен все не обращал к нему взор, только поднялся, сдвинув в сторону табурет, на котором сидел, с резким скрипом, мгновенно скользнувшим холодком мимо ребер. На миг выхватив взглядом его строгий профиль, Минхо остановился у мольберта. На мгновение показалось, что посмотреть ему в глаза было бы безопаснее, чем опустить их к холсту.       Его взгляд упал сам собой, и он нашел подтверждение своим мыслям. В черных, еще влажных фигурах он видел себя не таким, каким знал. Привычных ему выверенных линий почти не было. Вместо них — небрежность и резкость, которую Эжен всегда критиковал. Человек на холсте не смотрел в пол, не отворачивал голову, не сутулился, пряча шею, что всегда была прикрыта воротником. Слабо верилось, что он выглядел столь же живо и бесстыдно, как был изображен. Жалобно дернув бровью от растерянности, испуга или обыкновенного не понимания, он на мгновение поднял взгляд к Эжену. Его непоколебимый вид говорил о том, что он не мог ошибаться. Когда тот повернул лицо следом, Минхо уже разглядывал холст, на этот раз пытаясь найти в нем Эжена. Но во всем этом — локтях, плечах, пылающей груди и шее — он видел только время, затраченное на них. Много времени. Гораздо больше, чем потратил бы он сам.       — Ну, что скажешь?       Минхо вздрогнул. Но не обернулся.       — Бездарно?       — Нет, — затараторил Минхо, — вовсе нет.       Сложив руки, Эжен развернулся к нему.       — Считаешь, не похож?       — Нет… напротив…       — Что тогда?       Ощутив, как в миг напрягся его и без того раздраженный голос, Минхо сделал несознательный, едва заметный шаг назад.       — Просто…       — Черт, да скажи уже! — раскрытая ладонь Эжена хлопнула по краю дерева. — Если моя мазня оскорбила твой безупречный восточный глаз, то скажи мне прямо!       Сглотнув горечь, Минхо ощутил, как растерял все слова, которые хотел произнести. Табурет скрипнул снова: пнув его коленом, Эжен отошел в сторону. Спустя минуту голос приблизился вновь. Но теперь ближе, чем был до этого.       — Даже сказать ничего не можешь… Да и плевать! Все равно я знаю, что ты в восторге. А вот чужой взгляд тебе не нравится, я прав?       Голос вдруг перешел на громкий шепот.       — А мой? Мой взгляд? Он тебе тоже не нравится?       Минхо молчал.       — Что?! Ты от него в таком ужасе, что даже сейчас готов провалиться? Спрятаться в своих плечах?       Из-за выработанной привычки к замечаниям, Минхо тотчас захотел распрямиться. Но не смог.       — Снова стыдишься? Дай мне угадать, это одно из твоих очередных корейских суеверий, которые делают тебя трусом, а не человеком?       Стук сердца внутри участился. Шепот Эжена все сильнее настигал его ухо.       — Знаешь, если бы ты хоть раз понял, что не все вокруг такое страшное, из тебя вышел бы достойный человек. С тобой можно было бы иметь дело. Но ты даже стоять спокойно не умеешь. Вот-вот, и сбежишь.       Холст перед глазами размылся. Минхо прикрыл веки, почти жалобно скривившись.       — Вот скажи, чего ты так боишься? Почему ты такой жалкий?!       Шепот не просто щекотал ухо — он хлестко его обжигал.       — Эжен…       — Что? Что в этом такого?! Ответь мне! Хватит молчать! Почему ты постоянно смотришь в пол!? Господи, да перестань ты сжиматься от каждого взгляда! Подними уже свои чертовы глаза! Посмотри на меня!       Минхо повернулся совсем не так, как ему хотелось. Не смело, не жестко, не опровергая все сказанное Эженом, а напротив, только это усиливая. В глазах Эжена был надлом, ненависть или навязчивая потребность в чем-то, что ему было не понять. Минхо зажмурился, когда странное прикосновение коснулось уголка его рта. Кривое, твердое, будто не попавшее туда, куда было нужно. Сухое, несуразное, жестокое прислонилось к его губам вновь. Странно смяло. Отстранившись, Минхо заметил кончик языка, растерянно застрявший в уголке его рта и руку, сжимающую край мольберта.       Прислонив холодные пальцы к влажному следу на своем лице, Минхо содрогнулся. Сам не зная зачем: то ли согревая, то ли залечивая, он сделал это и со вторым уголком. Все это время Эжен смотрел ему в глаза совсем не так, как делал это раньше. Что-то пугающее, с чем Минхо не хотелось сталкиваться и выяснять, заставило его прислониться к его лицу так же, как сделал это он. Но вышло иначе. Резче, грубее, словно он делал это только ради попытки его удержать.       Прикосновение ладоней на своих лопатках, что последовало сразу после, вызвало спазм в животе и тошноту в горле, которая едва могла бы назваться приятной. Но одновременно с тем, он готов был признать, что все это время хотел ее ощутить.       Эжен странно к нему тяготел, порывался лицом и губами к затылку. Минхо только отвечал, поворачивал голову навстречу, пока вскоре не осознал, как спина коснулась постели. Руки покрылись холодком. Спазм распростерся в теперь и в груди, мешая дыханию. Теперь он отворачивал лицо, пока Эжен все льнул, нависал и трогал все то, что изображал минутами ранее.       В какой-то момент Минхо откинул голову в сторону с особенной силой — Эжен был слишком им увлечен, как безумный художник своей работой. Жила на шее натянулась, проступит пот. Минхо сжал пальцы на его плеча, крепко зажмурился, а после раскрыл глаза — перед его лицом, на тумбе, сквозь пелену проявилась фотография. Он всмотрелся в нее неосознанно, просто потому что искал отвлечения. На выцветшем полотне была запечатлена семья. Небольшая. Всего трое. Высокий мужчина, тонкая женщина и мальчик, прячущийся в подоле ее ханбока.       Его тело вздрогнуло. То ли от испуга, то ли от прикосновений, продолжающихся над ним. Он задрожал. В миг что-то слабо ему известное, что вот-вот должно было произойти, вдруг прервалось. Жар тела над ним исчез. Стало холодно. А через мгновение лицо Эжена упало рядом с его лицом. Но не открытое или раскрепощенное. А обеспокоенное, сжатое пальцами, вдавливающими глаза. Он пролежал так довольно долго, чтобы сердце Минхо выровнялось, а сам он начал замерзать.             Было горько. Эжен дышал беззвучно. Но отчего-то не уходил. Опустившись на постели чуть ниже и заерзав так, чтобы ему не помешать, Минхо боязно, осторожно переложил через него руку. Эжен дернулся, но он ее не убрал.       Какая-то чужая уверенность наполнила его, из-за чего он совсем не побоялся подвинуться ближе, обхватить его крепче, сплести ноги в кривом, не грациозном узле. И вскоре, дождавшись, когда дыхание Эжена выровняется, погрузиться в сон. В надломленном молчании и тихой заботе, выученной у их матерей.

***

1 июля 1939

      Его разбудил приступ невыносимой тошноты.       Вскочив с нерасправленной, но скомканной постели, он подбежал к раковине в углу и остановился над ней. Простояв так какое-то время, он скривился, но так и не выплюнул из себя все то, что сидело внутри.       Напротив него висело зеркало, он запомнил это еще вчера. Но поднимать к нему взгляд он не стал, только глотнул воды с ладони и вернулся к постели. Сев обратно, он обнаружил свой ремень расстегнутым, а торс — местами испачканным в черной краске. От воспоминания, как именно она оказалась там, по телу прошелся лихорадочный зуд. В попытках отвлечься, он замельтешил взглядом по комнате, вновь наткнувшись на фото. Оно стояло все там же. За кучей стаканов, бумаг, и прочих брошенных вещей, которые он заметил и вчера, но не придал значения. Ближе к нему он не подошел.       Минхо не решался что-либо трогать, несмотря на то, что находился в доме совсем один — портфеля на столе не было, только пиджак висел на стуле, брошенный туда еще вчерашней ночью. Надев свои вещи и спустившись по лестнице, он заглянул в щель мастерской — там тоже было пусто. На кухне тихо вещало радио, на минимальной громкости, такой, что голос почти пропадал. Стены пахли кофе, а бумажный журавлик своим помятым крылом подсказывал, что хотел уйти вместе с ним.       Заметив часы на стене в коридоре, он вздрогнул — Рене ведь уже как полчаса ждала его в академии. Жизнь не остановилась, конкурс все еще значил многое для студентов, в том числе и для нее. Заметив ключи на тумбе с телефоном, будто специально оставленные для него, он быстро сообразил, что делать. Собрав их в руку вместе с журавликом, он быстро вернулся за пиджаком, и выбежал из дома, бросив вещи в его карман.       Утро было по-летнему знойным — солнце уже стояло наверху. От бессилия и тянущей усталости в ноге спасал только морской ветер, что всегда бушевал на холме.       Академия не узнавалась. Коридоры были заполнены людьми, как если бы все желающие собрались бы поступать сюда в один час. Студенты, их наставники, пресса. Но главное — холл. Как непривычно украшенная улица к европейскому Рождеству, о котором мало слышали на его Родине, она была сплошь увешана работами самых разных мастей. Масло, акварель; встречался даже самый обыкновенный уголь, превращенный в замысловатую символический графику, которую наверняка оплевал не один преподаватель.       Слабо представлялось, как среди всей этой толпы ему отыскать Рене, но решившись попытать удачу, он все же шагнул вперед. Справа послышался голос, дающий интервью газете; кто-то грубо задел его плечо. Вытягивая голову к высоким потолкам, он все пытался выглядеть ее русую макушку, но она все не появлялась. Прижав пиджак ближе к себе, он продолжил продираться сквозь, пока совсем не прижался к стене. В тот же миг его ослепило резкой белой вспышкой; в нос ударил запах чего-то жженого. Под восторженный гул сделанной фотографии Минхо сжал веки и отвернулся к стене, чтобы как можно скорее развеять пятна перед глазами. Работы вновь замельтешили одна за другой, мелькая разными формами, фактурами и рамками, как вдруг что-то остановило его взгляд.       Рене крикнула его имя.       А он, подняв лицо и замерев в ужасе, стоял под надломленной птицей, написанной тушью и помеченной мелким Э. Фоссе.