Журавль

11 июня 1939.

      Минхо проснулся позже обычного.       Старый механический будильник, стоявший на подоконнике, уткнулся стрелками куда-то между четырьмя и пятью, чем нередко мучил его в последний месяц. Правда, даже несмотря на его неисправность, Минхо никогда не позволял себе опаздывать. Он не учился в военных классах, не знал строгих семейных распорядков, где отчитывают за каждую мелочь, и все же даже в выходные он просыпался раньше, чем раздастся заржавевшая трель, пугающая птиц под крышей.       Кроме сегодняшнего дня.       Плечи сковала усталость и непризнанное им чувство одиночества. Он почти разучился видеть эти стены пустыми, забыл каково это — наблюдать на столе только собственный беспорядок. А теперь что-то трепетное, доставшееся от матери и желающее быть терпимее к окружающим, щекотало в нем мысль выловить Эжена после мастерской, чтобы узнать, как прошел день, сдвинулся ли выпускной проект, услышать расспросы о своих традициях и культуре. Но едва это желание появлялось, в памяти всплывала та брошенная в библиотеке фраза, а в груди тотчас оседало горькое чувство обиды и стыда за собственную наивность.       На столе, где вчера лежала половина серой дрожжевой булочки, теперь стоял угольный холст, все же перерисованный им для экзамена по академическому рисунку. На этот раз привычной помощи наставника не было, он штриховал натюрморт, опираясь на прошлые советы, а вместо желаемой критики получил лишь двусмысленный взгляд месье Грюнье и молчаливую роспись Эжена в экзаменационной ведомости. Его взгляд нельзя было назвать ни теплым, ни холодным, он повел себя совершенно обыденно, будто ничего не произошло. И Минхо все сильнее начинал задумываться о том, что давящее напряжение между ними — не больше, чем его фантазия.       Он взял холст, повертел его под тусклым утренним светом, поймав себя на мысли, что делает это с той же характерностью, как делал Эжен, и обида снова сменилась надоевшим ему до боли одиночеством.       Только когда он смирился с очередным днем наедине с собой, в дверь громогласно постучали.       — Эй, Минхо! Ты спишь?       Он нахмурился непривычно угрожающему стуку и шагнул к двери.       Едва переступив порог распахнутой комнаты, Рене сунула ему в руки перетянутую шнурком картонную папку с холщовым мешочком в придачу, и заявила:       — Чего разбрасываешься? Бумага, чтоли, подешевела?       — Что это? — спросил Минхо, еще не до конца отойдя ото сна и ее внезапного появления, пока она протиснулась внутрь и, стащив с себя тяжелый этюдник, уселась на кровать. Минхо покосился в ее сторону — на удивление, она никуда не спешила, разместилась на подушках с той самой неторопливостью, какая бывает только в выходные дни, и осознание, что сегодня суббота, настигло его быстрее, чем он сумел сообразить, что же все-таки было в его руках.       — Тебе лучше знать. Под твоей же дверью валялось.       Минхо перевернул папку обратной стороной и на миг прекратил дышать, как только вместо дешевой бумажной этикетки разглядел позолоченный круглый оттиск бумажной фабрики, знаменитой на всю Францию. Что-то тотчас нехорошо и почти неприятно кольнуло в груди. Едва ли подарки должны были заставлять чувствовать себя подобным образом, однако, сославшись на мысль, что он и вовсе не знает, что люди ощущают в такие моменты, рывком сунул папку в шкаф, будто хотел спрятать от посторонних глаз, как что-то личное и почти постыдное. Рене в то время, благо, отвлеклась на газетный обрывок, валявшийся на его столе, и не обратила внимания на появившиеся секреты у своего приятеля.       — Как дела с конкурсом? — спросил Минхо, неловко опустив руки, не зная, куда их деть. Вспомнив о холщовом мешочке в одной из ладоней, он ловко развязал шнурок и высыпал на газету горстку сушеных фиников.       — Я пишу, — фыркнула Рене, и опустила взгляд к расшатанной пуговице на своем тонком летнем жилете. — Если хочешь, можешь как-нибудь заглянуть, посмотреть, что выходит. А твоя работа где?       Пока Рене возилась с пуговицей, наматывая нитку кругами, чтобы дать ей продержаться еще денек-другой, Минхо потер заспанное лицо и вздохнул, уже зная, какую реакцию получит:       — Я, наверное, не буду участвовать.       — Вот глупец! — всплеснула она. — Как будто участие стоит денег! Подал бы хоть что-нибудь из своих работ!       — Это же просто смешно, — пожал плечами Минхо.       — А что тогда не смешно? Бугро со своими ангелочками? Или месье Фоссе с жалкой пародией на барокко в каждой своей картине?       Имя, так легко слетевшее с ее губ, почти вынудило его оступиться. Он отошел к умывальнику, чтобы смочить лицо холодной водой, и на миг бросил взгляд в отражение старого, местами кривого зеркала, висящего над раковиной. Рене, не подозревающая, что за ней наблюдают, победно усмехнулась собственной хорошей шутке, но Минхо мог ее поддержать. Все время, пока она жевала финики и не давала покоя пуговице, он думал о том, стоит ли спросить у нее напрямую или лучше отмолчаться. Почему-то в этот момент, подглядывая за ней через зеркало, он ощутил странную чуждость, будто она была ему незнакомкой, и в силу этого могла съязвить или вовсе уйти. Но тишина затянулась, как будто и она тоже почувствовала, как прозвучавшая фамилия подбила весь былой настрой.       — Помнишь Дельфину? — сказала она ему в спину, и Минхо обернулся. — Училась с нами в первый месяц. Я недавно в булочной услышала, девочки из консерватории щебетали, что она в монастырь ушла. Представляешь? Пару раз ей сказали, что женщины цветов не различают — и все! Так сильно сломалась…       — Не может быть, — коротко выдохнул Минхо. — Здесь? В Ницце?       — Точно не знаю. Но думаю о ней уже неделю. С одной стороны — пустяк, подумаешь, оскорбили. А с другой, как вспомню, как он мне тогда с этой своей мерзкой ухмылкой «для вас — неожиданно похвально» — и у самой руки опускаются. Хотя я же знаю, что он просто из тех, кто женщин не терпит!       — Кто? — вырвалось у Минхо прежде, чем он успел осмыслить свой вопрос. И Рене, осознав, что вернулась в разговоре к тому, кого хотела избежать, безучастно выдохнула.       — Фоссе.       — Он это не со зла, я же его знаю! — пробормотал Минхо, усаживаясь с ней рядом. — Наверняка, просто хотел подстегнуть. И я уверен, что пол тут не причем.       — Ага, как же, не причем! Потому-то он и зачел мне экзамен прежде всех. Я то, наивная, думала, это из-за его ко мне расположения, а на деле… Потому что от меня, якобы, ожидать большего не стоит!       Она отвела взгляд, и в этой короткой паузе Минхо вдруг поймал себя на странном, почти постыдном желании. Ему не хотелось утешать или оспаривать ее слова. Напротив, ему отчего-то показалось, что будет лучше, если это разочарование останется с ней, и ее попытки разглядеть внимание и интерес закончатся прямо сейчас, в этом разговоре.       — А ты… — начал он и осекся, — Ты ведь тогда…       — Что? — Рене вскинула голову слишком резко, и ее пронизывающий взгляд тотчас подбил в нем былую храбрость.       — Ничего. Я хотел сказать, что это было несправедливо.       — Несправедливо, — повторила она, невесело усмехнувшись, и ее пальцы вновь бессознательно потянулись к пуговице на груди. Нитка начала выскальзывать из пальцев, и она, громко цокнув, дернула за нее с новой силой так, что пуговица сорвалась из расшатанной петли и звякнула о пол. А после ее плечи осели, дыхание выровнялось, и сама она продолжила мягче.       — Ты хотел спросить, было ли у меня с ним что-нибудь?       — Нет! — тотчас вздрогнул Минхо, не ожидая, что вопрос, который он хотел задать, звучал настолько неприлично. — Я не имел это ввиду!       — Имел, — Рене коротко рассмеялась. — Я же тебя знаю. Но ничего не было, если тебе от этого легче.       — Я не поэтому…       — Не знаю, как ты его терпишь, — перебила она, отвернув лицо. — Я думала, что это мой шанс, он все таки выпускник… А на деле он оказался таким же, как и все остальные.       Сочувственно поджав губы, Минхо неторопливо опустился за пуговицей. А Рене продолжила куда-то в сторону, будто разговаривала с собой, а не с ним.       — И знаешь, хуже всего даже не сами его слова. А то, как ловко он умеет перевернуть их смысл. Так, что после этого ты начинаешь чувствовать себя особенной, не такой как все, хотя на самом деле тебя только что унизили. Что если… — она замялась. — Что если Дельфина верила в это сильнее, чем я? И не замечала, как над ней смеются. Поэтому и оказалась там, где находится сейчас.       Минхо кивнул, собираясь ответить сразу, но застыл, задержав взгляд где-то в пустоте, рядом с ее коленями. Слова встали поперек горла, но парализующее удивление было совсем не в том, что она сказала — в том, как они отозвались внутри него.       — Ты что, думаешь, он это специально?       — Я думаю, он прекрасно знает, что делает, — заключила Рене, забрав пуговицу из его ладони и сунув ее в карман.       Они молчали, и напряжение, повисшее в комнате, рассеивалось. В коридоре послышались шаги, на чердаке под ними заскреблась какая-то живность, напомнив, что все продолжало идти своим чередом. И только лишь спустя какое-то время Минхо вздрогнул, застигнутый врасплох теплым и почти нежным прикосновением к собственной ладони.       — Ты извини, что не сказала сразу, — произнесла Рене, вернувшись к своему обыденному, чуть колкому тону, заглянув ему в глаза. — Честно признаться, я чувствовала перед тобой вину.       — Вину? — опешил Минхо. — За что? Она помолчала, затем едва заметно нахмурилась и тут же растянулась в ухмылке — ее жесты заняли не больше секунды, но этого хватило, чтобы у Минхо в голове десяток раз вспыхнул отголосок чужого тона, взгляд через плечо, масло в его пальцах, журналы, книга, резкое прикосновение к собственному запястью и парализующее ощущение, что прямо сейчас Рене видела его насквозь. — Брось. Ну, ведь это не секрет, что я всегда тебе нравилась! — проговорила она и по-свойски хихикнула. — Но ты мой друг, Минхо. И я не могу променять нашу дружбу.       Он рвано выдохнул, почти засмеялся, ощутив как заколотилось сердце и похолодели кончики пальцев. И она спасла его от нужды отвечать неловкими объятиями.       — Все в порядке, Рене, — проговорил он, как только смог. — Я все равно ничего бы не смог тебе дать.       Она кивнула ему в плечо, крепко надавив на спину ладонями. И только лишь на одно короткое мгновение Минхо кольнула мысль, что его пугает вовсе не ее внезапная близость.       А то, что он так отчетливо почувствовал облегчение.

***

12 июня 1939.

      Шум в академии постепенно оседал.       Те, кто уже покончил с годовыми экзаменами, во всю пользовались курортным сезоном, хватаясь за краткосрочные подработки и случайные заказы, или разъезжались по домам, чтобы скоротать остаток лета. Оставшиеся же просиживали в классах, раз за разом исправляя ошибки в собственных работах.       До этого лета — лета тридцать девятого — Минхо еще ни разу не чувствовал тоску по семье настолько остро. Переезжая в Ниццу вслед за теткой, он понимал, что вряд ли увидит их до самого выпуска. Раньше он даже и не думал об этом, а сейчас еле-как боролся со вздорной мыслью, чтобы спустить последние деньги на билет и потратить месяц в пути, лишь бы хоть ненадолго отсюда сбежать.       Это совсем не помогало ему сосредоточиться. Он распрямился, сделал последний глоток остывшего лотосового чая и снова взялся за ручку, опасаясь, что рискует провалить последний экзамен, если продолжит в том же духе.       Его то и дело что-то отвлекало: то в мастерскую заносили груду картин, словно та была складом, то пытались выдворить и занять его место. Но голос, вдруг зазвучавший в дверях совершенно иначе, все равно вынудил его крупно вздрогнуть и уставиться перед собой.       — Эй, — позвал Эжен. — Ты чего здесь в выходной?       Минхо помедлил, бросив к нему короткий взгляд. Если не брать во внимание не распакованную папку, которую он носил с собой с давящим чувством, что должен заплатить за нее двойную цену, это был первый раз за две недели, когда Эжен к нему обратился.       — Готовлюсь к экзамену. Литература.       До Минхо донесся выдох, прозвучавший с какой-то особенной остротой: не насмешливо, но и не до конца серьезно. Краем глаза он заметил, как Эжен на несколько секунд высунулся в коридор, и лишь после этого вошел и прикрыл за собой дверь. Остановившись прямо напротив него, он сунул руки в карманы, по-видимому, ожидая, что Минхо заговорит первым. Его взгляд упал на чашку чая, отчего губы рефлекторно сжались, а после на ту самую папку, заставившую его брови изогнуться.       — Минхо.       — Да?       — Как тебе бумага?       Взгляд Минхо, поднявшийся к нему, потяжелел.       — Это слишком дорого, не стоило. Для практики мне хватает и обычной.       — Я спросил, как она тебе.       — Я еще не пробовал…       — Да ну! Даже не попробовал! — Выпустив короткий смешок, Эжен тотчас уселся на стул рядом и, перетянувшись через него, взял папку в руки. Легкий толчок в плечо кольнул как-то по-особенному сильно, и Минхо упустил момент, когда вместо тетради и раскрытого сборника Бодлера перед ним оказался холст новой бумаги, а взгляд Эжена сменился на выжидающий, вынуждая достать тушь и наконец попробовать.       — Ну? Что теперь скажешь? — победно спросил Эжен, когда кисть Минхо все же опустилась на бумагу, но вместо того чтобы растечься, собралась на поверхности по аккуратному контуру.       — Ого…       — Так я и думал, — усмехнулся он.       Эжен взял еще одну кисть со дна коробки и тоже опустил ее в тушь вслед за ним, желая удостовериться, что Минхо не привирал насчет подарка. Рядом с его линией появилась линия Эжена, и пока тот искренне удивлялся разнице между бумагой, на которой они рисовали раньше, и этой, Минхо поймал себя на том, что улыбается.       — Научи меня своим иероглифам, — сказал Эжен вдруг. И Минхо, почувствовав в груди тепло, по которому соскучился, совсем недолго думая, вывел незамысловатое слово в самом верху листа.       — Что это значит?       — Война.       Эжен покосился в его сторону, пугающе переменившись в лице.       — Почему именно война?       Минхо слабо пожал плечами.       — Первое, что в голову пришло.       — Не будет никакой войны, — отрезал тот. — Ты газетам веришь, что ли? Это же моментальный финансовый крах! Кому вообще это будет выгодно? Разве что каким-нибудь генералам. Им всегда есть что позатирать про честь и долг… Они-то сами под пули не полезут.       Минхо сглотнул мгновенно возникшую в горле горечь. И под первым словом наивно вывел второе.       — А это что?       — Мир.       Эжен помедлил, поднимая взгляд со слова на Минхо. Его полуулыбка была по-особенному хитрой, но одновременно с тем такой очевидной, что Минхо не понадобилось ломать голову, чтобы разгадать, что было у него на уме в эту секунду. Может, он слишком хорошо его выучил за эти месяцы, а может, написать это слово сейчас было слишком опрометчиво.       — Мир? — коротко переспросил он.       — Мир, — заключил Минхо, и обида отступила насовсем.

***

19 июня 1939

      — В прошлом году здесь была такая толкучка, что одного старика едва не задавили. Прямо на этом месте.       Остановившись посреди торговых рядов, Эжен озадаченно оглянулся. Рынок вокруг них кипел жизнью. Торговцы грузили ящики, перекликались с покупателями, спорящими о цене, а воздух был густо наполнен специями, сладостями и липким соком от разрезанных плодов. Потому прилавок, у которого они вдруг остановились, показался особенно чуждым: голые сколоченные доски под заросшим мандариновым деревом едва ли походили на место, где можно было пострадать от давки.       — Телегой? — спросил Минхо, смутившись.       — Да нет же, в толпе. Кажется, шоколадная лавка была.       — Разве шоколада больше нигде не продавали?       — Наверное, этот был самый вкусный.       Запах неотступно тянулся за ними вдоль набережной, даже когда рынок остался позади. Закинув пиджак через плечо, Эжен то и дело оборачивался к летящим чайкам, как будто видел их впервые, а Минхо, заметив за собой, что давно не ел шоколада, все выискивал его глазами на витринах и полках маленьких палаток, расставленных вдоль улицы. Дело было вовсе не в цене — он часто покупал его раньше сам или угощался у Рене, а теперь нигде не мог его увидеть, будто тот напрочь потерял свой спрос.       Знойный выходной день, который Минхо разделил с Эженом совершенно случайно, медленно перетекал в теплый вечер. Шаги прохожих становились размереннее, разговоры — тише, а из прибрежных кафе незаметно потянулся густой жареный запах ужина и звуки аккордеона, развлекающего туристов. За поворотом между двух неприметных зданий осталась невежественно брошеная бутылка от вина, которое они перелили в тару из-под лимонада, а сами они нехотя оказались на широких каменных ступенях, ведущих на верхний уровень набережной. Отсюда большая торговая площадь казалась маленьким пятачком, а ее остаточный гул перебивал фонтан, шумевший наверху.       В руках Минхо был Бодлер, на губах — кислый привкус вина и оливок, поделенных с Эженом на двоих, а сам он, разморенный соленым знойным воздухом, уснул бы прямо на этих ступенях, если бы ему не хотелось подглядывать за тем, как сильно Эжен преуспел в рисовании тушью, неспешно выводя на бумаге пейзаж английской набережной. Он заметил, что то, что рождалось под его кистью, теперь завораживало взгляд не меньше, чем его руки, не дрожащие ни от вина, ни от вечерней усталости.       Со временем тень соскользнула и со ступеней, и вечернее солнце, осветившее лица, заставило их подняться. Они все же устроились на фонтане, наконец вздохнув от его долгожданной прохлады.       — Вот, что значит достойная бумага, — едва разложив вещи, заметил Эжен, вертя свой пейзаж под рыжими лучами и отблесками брызг. — Только сели у воды, а она уже пошла волной. Видишь? На редкость хороша. Хотя, настоящему художнику и газета — холст.       Минхо поднял к нему свой взгляд.       — Это чьи слова?       — Просто поговорка. Не слышал что ли никогда?       — Нет, — он помолчал, наблюдая за тем, как Эжен закидывает еще одну оливку в рот. — А где бы я услышал? Я ведь только первокурсник. А в роду из художников был только прадед. Да и того я почти не знал.       Приподняв брови, Эжен растянулся в удивленной улыбке.       — «Только?» В моем не было никого.       — Правда? — вглядевшись в его лицо, Минхо тихо выдохнул. — Никогда бы не подумал. Ты ведь весь пропитан искусством.       — Пропитан искусством… — издав смешок, он стрельнул взглядом на его колени. — Это в твоей книжке так пишут? Дай-ка.       Выхватив сборник из его рук, тот раскрыл страницы наугад, и, почти театрально объявив название «Враг», затих, пробегаясь глазами вдоль строк. Минхо тоже не осмелился бы читать Бодлера вслух — слишком плох был в искусстве ораторства, — но что-то подсказывало ему, что Эжен не делал этого совсем не потому, что сомневался в себе. Спустя пару минут тишины, тот протянул книгу обратно, напрочь переменившись в лице.       — Может, она не так уж и плоха.       Минхо хотелось засмеяться. Не со злобы, не насмешливо и уж тем более не затем, чтобы показать свое превосходство. Он снова ощутил, как Эжен видит то же, что видит он — только поэтому его тихий, восторженный смех осторожно прорвался наружу.       Смирившись с тем, что закончить пейзаж не удастся, Эжен отложил его на землю, подальше от воды, и прижал за угол коробочкой из-под туши. Допив остатки вина, он закурил, предложив Минхо сигарету, и, наплевав на общественное порицание, улегся на фонтан спиной. Его голова коснулась бедра Минхо. И дыхание замедлилось.       Солнце густо наполнило воздух, создав неизбежное ощущение, что все вокруг — пережитое прошлое, как на старой помутневшей фотографии. Эжен лежал неподвижно. Только рука, державшая сигарету, медленно вздымалась на груди, не позволяя легкой ткани его поло поддаться ветру. Минхо давно отвлекся от книги, упрямо зацепившись взглядом за тонкую, слабо слепящую линию горизонта. На диком пляже, несмотря на вечер, не затихали визги: кто-то стряхивал с полотенца песок, кто-то сгонял с камней чаек, как ребенок. На балконе, выходящем прямиком на открытое море, задернулась занавеска; мимо промчал велосипед, а вслед за ним мороженная тележка. Но только рука Эжена, выпрямившаяся и бесконтрольно упавшая к земле, привлекла его взгляд. Он не просыпался — провалился в дрему еще глубже. И Минхо наконец осмелился посмотреть на него без стыда и опаски быть замеченным, а его голову заполнила лишь только мысль о том, что будь у него возможность, он бы точно запечатлел его на фотографии.       В это время легкое дуновение воздуха закинуло его волосы к нему на колено. Легкие и невесомые, они почти парализовали его, не позволяя ни смахнуть их, ни отодвинуться самому. Поддавшись неясному порыву, он дотронулся до них мизинцем, едва ощущая их тяжесть на кончике пальца. Тонкие, но жесткие, почти как его собственные, только светлее, блеснули на солнце, и он осознал, что Эжен зашевелился. Одернув мизинец, он тотчас уткнулся в книгу. А Эжен, повернув голову, но все еще держа глаза закрытыми, произнес.       — Я хочу тебя украсть.       — Что? — голос Минхо дрогнул в смешке.       — Уехать, — поправил тот.       — Ты просто слишком много выпил! Куда ты собрался?       — Не знаю.       — В Париж? — негромко спросил Минхо, и невозмутимое лицо Эжена наконец тронула усмешка.       — Париж… Как будто он прибавит таланта.       Сразу после он приподнялся на локтях и сел, разгладив на себе замявшуюся рубашку. В этой короткой паузе, между тем как он поправлял волосы и рассеяно смотрел вдаль, крылось что-то непривычное, что-то рассеянное. Что-то, что заставило Минхо опустить взгляд на свою книгу и заметить, как он все еще держит большим пальцем край страницы, на которой Эжен передал ее ему.       Почувствовав, как затянулась тишина, он добавил.       — Я полагал, что тебе нравится Ницца.       — Мне нравится Ницца. Я здесь вырос.       — Тогда зачем сбегать?       — Какой ты надоедливый! — проворчал Эжен, бросив погасший окурок в горлышко бутылки.       — Я не специально, — виновато улыбнулся Минхо. — Просто... Ты так сказал…       — И как же я сказал?       — Почти как я, когда говорю о Родине. Только мне всегда хочется вернуться.       Эжен тихо выдохнул. Вдали, там, где заканчивался пляж и начиналась пристань с множеством стремящихся вверх мачт, собралась кучка художников, расположивших этюдники напротив заката. Их силуэты темнели на фоне на фоне гаснущего неба, а холсты разглядеть и вовсе не получалось. Но Эжен все равно продолжать разглядывать их так, как будто мог что-то увидеть. Спустя время, Минхо поймал себя на том, что смотрит туда же.       — Ты часто рисуешь Ниццу? — добавил он после паузы.       Эжен, отмерев, повернул к нему лицо, и его напряженный взгляд смягчился.       — А что?       — Я вот часто рисую… — начал быстро Минхо, но споткувшись о название родной провинции, неуверенно произнес, — Корею. Наверное, это мой способ сказать о своей привязанности.       — И все-таки ты невозможно надоедливый! — засмеялся Эжен, сразу уловив, к чему вдруг был этот вопрос.       — Извини.       Их смех слился воедино и вскоре стих. Последний солнечный луч закатного солнца тронул их лица, и прежде чем они ушли, а их места заняли другие прохожие, Эжен всмотрелся его лицо, и, расслабившись, спросил.       — Так сильно хочешь узнать?       К тому моменту, как Эжен завел его туда, где от прежних звуков набережной не осталось и следа, уже стемнело. Ему казалось, будто они уже давно вышли за город, хотя прошли совсем немного. Солнца уже не было видно за крышами домов, трава звенела цикадами, и узкая извилистая улочка между садами вывела их к аккуратным кованым воротам, которые едва виднелись за рядом высоких кипарисов. Дверца скрипнула, и Минхо понял, что оказался перед домом Эжена.       — Это все твое? — спросил он оторопело. Собственный эгоизм вмиг стал почти противен: он спрашивал об этом не ради того, чтобы узнать, принадлежал ли дом Эжену, а чтобы быть точно уверенным в том, что он не встретится лицом к лицу ни с кем из его родни. Он просто не хотел, чтобы то, что зыбко держалось между ними весь этот вечер, было разрушено разговорами с кем-то другим.       — Да. Творю здесь в гордом одиночестве.       Не успел Минхо ответить, как Эжен подошел ближе и, взяв его за локоть, потянул за собой внутрь.       Дверь за ними закрылась, и летний воздух сменился постылой прохладой дома. Перед тем, как Эжен, бросив пиджак на вешалку, пробрел под лестницу и позвал Минхо за собой, он успел отметить только лишь то, что пахло внутри иначе: не едой или засушенными фруктами, как в его родном доме, или доме тетки, а чем-то сухим, пыльным и масляным.       Совсем забыв осмотреться, он тотчас последовал за Эженом вглубь, но остановился на пороге комнаты. Перед ним открывалась мастерская, сопоставимая по размерам с его собственным уголком в общежитии, и несмотря на то, что он не раз приглашал Эжена к себе, он и не задумывался о том, что приходить в гости к кому-то может быть настолько смущающе. Будто он забрел туда, где ему не следовало быть или был пойман на том, что взял чужое без спроса.       Он беззвучно выдохнул, как только переступил порог. Глаза слепила подступающая из окна синь, не позволяющая как следует разглядеть холсты, которыми была обставлена комната, но даже это не мешало ему восхищенно оглядываться по сторонам. Это были все те же работы маслом, которые ему не раз приходилось видеть, когда он заставал Эжена после занятий. Но находясь здесь, вблизи и откровении полумрака, он будто пробрался к самому нутру его творений; наблюдал их зарождение еще до того, как они окажутся на бумаге.       Свалившись на диван, стоящий в углу, Эжен скрестил ноги на подлокотнике и, закурив, устало выдохнул.       — Не рассматривай так тщательно, — сказал он, нарушив тишину. — Вдруг найдешь недочеты.       — Я бы и не нашел, — отозвался Минхо, и его взгляд упал к беспорядку на столе. — Даже наброски такие выверенные…       Сквозь сигаретный дым блеснула ухмылка, и Эжен поднялся. Достав из старого шкафа, стоящего у окна, еще одну папку, он вынул из нее несколько холстов и бросил их на стол, туда, куда был устремлен взгляд Минхо.       — Это вчерашние.       Минхо подался навстречу его жесту, сделал шаг ближе и всмотрелся внимательнее, но тотчас замер, ощутив, как по спине пробежалась дрожь. Он отчетливо видел перед собой наброски невысокой мужской фигуры.       — Я назвал это «Тень».       Минхо затаил дыхание, обнаружив, что лицо Эжена совсем близко, и смотрит он так пристально, что поднять глаза и сцепиться с ним взглядом было бы почти невозможно. Как бы стремительно комната не погружалась во мрак, и сколько бы его глаз не раздражал синий свет, он не мог развидеть, как черные линии складываются во что-то живое, оголенное и очень сильно похожее на него самого. А автор всего этого будто только и делал, что ждал его мнения, словно в один момент все изменилось, и теперь наставника мог критиковать ученик.       Минхо отступил назад. Его взгляд все еще не поднимался.       — Здесь очень душно, — бросил он дрогнувшим голосом. Сначала он двинулся назад, а после в пару шагов пересек комнату, схватившись за ручку деревянной форточки. Ветер, ударивший ему в лицо вмиг остудил его, и он, опасаясь, что снова окажется в подобной ситуации, вскинул руку, почти выкрикнув.       — О, так мы оказывается так близко к морю!       В считанные секунды он оказался на улице, не переживая о том, последует ли Эжен за ним. Пробежав некоторое расстояние, он остановился на каменном берегу ватными ногами. И почувствовав, как море мочит носок его ботинка, стащил их и оказался по колено в воде. Горизонт уже почти не светил, и вода, что к лету становится лазурной, сейчас казалась черной.       — Давай, кто первый до той скалы? — вдруг вырвалось у него, как только позади себя он услышал шуршание гальки. Ему стало совсем неважно, как он звучит, как при этом выглядит, и как будет возвращаться домой после. Он чувствовал только, как зудела его кожа от невыносимого желания сделать хоть что-то.       Стащив с себя джемпер, он бросил его на камни, но заметив, что движение сзади прекратилось, обернулся.       — Эй! Ты идешь? — выйдя из воды и поднявшись по камням на берег, он резко потянул Эжена за руку, отчего тут оступился, но смог удержать равновесие. — Струсил? Боишься утонуть?       Эжен замер. Его взгляд Минхо ни за что не сумел бы прочесть.       — Эй, — повторил он снова, почти рассмеявшись, но тон Эжена, леденящий и чужой, перебил его прежде, чем он успел договорить.       — Один мой близкий человек утонул.       Минхо отшатнулся, рухнув одной ногой в воду. А после снова приблизился, но уже медленнее, осторожнее, и его пальцы сомкнулись на руке Эжена уже не с напором, а с чем-то похожим на попытку его удержать.       — Извини... Я… не знал. Мне очень жаль!       — Конечно, ты не знал, — наперекор желанию Минхо, пальцы Эжена обернулись вокруг его запястья, разжимая хватку грубым, почти ранящим рывком. — Тебе вообще хоть что-нибудь интересно кроме самого себя?!       Не сказав больше ни слова, он развернулся и ушел. Стоя посреди ночи на незнакомом каменном побережье вдали от дома, Минхо услышал только, как тишину разрезает глухой удар входной двери, а в ноге, упавшей в воду, по самое колено разливается острая боль.