Глава 2. Муки выбора
7 мая 2025 г., 14:32
Как так вообще могло получиться? Мысли в голове окончательно спутались клубком ниток, что Минк порой таскал у Луссурии, когда Бельфегор попытался ответить себе на этот вопрос или хотя бы прийти к пониманию, что делать. Как… Как никто из них не заметил, что Фран был омегой?! Нет, почему он ни разу не раскрылся, как омега? Почему всё это время казался бетой?! Он уже больше двух лет работал на Варию, не мог ни разу не проколоться хотя бы перед Скуало… Да перед тем же Луссурией, тот всегда внимательным к старшему составу был, даром что бета, альф и омег отлично чувствовал и призывал не скрываться.
— Какого черта, гадёныш мелкий?! — шикнул Бельфегор, отшатнувшись наконец от двери, словно ручка обожгла ему пальцы. — Ладно никому не сказал, от тебя такую дурость и ждут, но что, график течек составить слишком сложно?!
Из-за двери не донеслось ни звука. Или, может, для ответа было рано? Бельфегор не собирался признавать этого, но явно потерялся во времени… И в понимании происходившего в целом. Слишком внезапным оказалось такое открытие. Ещё и этот запах, что с каждым вдохом словно бы становился сильнее, забирал ещё часть его и без того не особо целого сознания…
Чтобы отрешиться от него, Бельфегор зажал нос. Не помогло, конечно, но резкое движение, хлопок по лицу, немного вернуло в реальность. И правильно. Не хватало только снести эту чёртову дверь… И сделать то, на что наталкивала сущность альфы, оказавшаяся перед таким испытанием — не просто течным омегой, но тем самым, идеальным.
Наёмника не должно было волновать такое. Как будто бы Бельфегора это чертовски волновало. Был ли способ лучше показать интерес к Франу, чем сойти с ума от проявления его сущности? Да ни в жизни Бельфегор не собирался показывать, что что-то там почувствовал к этому гадёнышу! Нет, ни за что, только не к нему, он не любил его, ни капли, никогда вовсе…
— Как будто он был, этот график, — вывел Бельфегора из размышлений чёртов протяжный голос. — Я, к вашему сведению, бета.
— Да?! А воняешь течкой так, что все альфы округи того и гляди сбегутся, — огрызнулся Бельфегор, скрежетнув зубами от того, что представил. — Хорош прикидываться, лягушка, поздно уже! Попал так попал, теперь только правду говори, придурь.
— Признаю, я люблю лгать, есть у меня такой грешок, — отозвался парень. На этот раз в его голосе как будто бы слышалось… Волнение. — Но есть ситуации, в которых лучше говорить правду, раз уж ложь не кажется хорошим выходом Эта как будто бы одна из таких. Поэтому… Нет, Бел-семпай, я вам не вру. Я бета. И… Не люблю, признавать такое, но надо… Не совсем понимаю, что происходит.
Мальчишка отлично играл. Верить ему было глупо. Но… Бельфегор никогда не слышал его таким. Что ещё у Франа не получалось отнять, так это умения держать эмоции. Даже во время лжи. Даже посреди заданий, задевавших что-то и в душе бывалых мафиози.
Сейчас он явно отпустил себя. Настолько, что его голос дрогнул и привычную раздражавшую тягучесть не обрёл. Да и, признаться, запахи альф и омег неплохо передавали чувства, по их силе и резкости легко получалось если не понять, то прикинуть, что испытывал стоявший напротив. Даже Скуало и Занзас не могли полностью этого подавить.
От Франа страхом буквально разило. Настолько, что губы Бельфегора дрогнули, как и что-то в груди. Он сразу же сжал пальцы крепче, царапнув ногтями по щеке, а второй рукой потянулся к карману штанов за стилетами, отлично унимавшими любые его чувства, кроме боевой собранности.
Альфа должен был успокоить своего омегу, как тот мог успокоить его, так уж устроила природа. Это было правильно, равнозначно — где-то мог помочь один партнёр, где-то второй, и так они уравновешивали друг друга. Так говорил Скуало. Бельфегор никогда не узнавал подобного лично, даже не хотел пытаться. Не нравилось ему думать о других! Уж тем более не нравилось показывать, что он мог это делать, в двойне — когда к этому подталкивала сама природа, вообще-то, и вовсе не такая мягкая и правильная. Особенно в случае с Франом. Тот всегда вызывал слишком много эмоций, слишком сильно влиял на Бельфегора, раскрывал в нём что-то, что он и сам не хотел о себе знать. Сейчас как будто бы даже сильнее, чем обычно. Настолько, что от этого захотелось позорно сбежать.
Бельфегор остался. Медленно отнял ладонь от лица и шумно выдохнул. Запах омеги остался настолько же сильным, но то, каким резким он казался, как выдавал тревогу, отгоняло желание, звавшее взять то, что его и должно было быть. Это не значило, что так продолжится. Бельфегор не хотел даже думать о том, чтобы сорваться. Не здесь, не сейчас… Не с Франом. Наверное, сорвись Бельфегор, он наконец увидел бы на лице парня что-то кроме безразличия, ощутил бы под рукой тепло его тела, что так хотел одинокими ночами, когда желания брали верх над жаждой крови, получил то, что порой снилось…
Но он не хотел этого так. Только не так. Обречь себя на вечную неловкость и осуждающие взгляды одним подчинением природе, которую всегда слал к чёрту и чем гордился? Звучало как слабость. Позорная и недостойная его, Принца. Надо было не допустить даже попытки срыва, конечно… Но в сдержанности Бельфегор на себя не надеялся. Поэтому стоило найти способ не довести до этого иначе.
— Закрой дверь, — выдохнул он, отступив ещё чуть дальше в комнату.
— Не то чтобы я хочу подниматься… — протянул мальчишка, видно, немного взяв себя в руки.
— Ши-ши-ши, лягушка, мозгов у тебя немного и сейчас они явно больше не стали, но уж постарайся пошевелить их. По голове там себя хлопни, не знаю, — рыкнул Бельфегор, качнув головой, чтобы вновь отогнать сущность альфы, дикую ещё поболее его обычного и тем особенно его раздражавшую. — Ты же у нас умный, знаешь, что альфы делают с омегами. А раз этого не хочешь, закрой чёртову дверь!
— Что, можете сорваться? — раздалось из-за двери на пару с шуршанием простыней.
Запах омеги стал ещё более резким. Лягушка совершенно не умел это контролировать. На самом деле не врал, дурость ходячая…
— Ты течный омега. Я альфа и, предупреждая твои идиотские шутки, не импотент, — огрызнулся Бельфегор, отведя взгляд от двери, но тут же вновь покосившись на неё. — И, кажется, никогда сдержанностью не славился. Ши-ши-ши, мне продолжать или сам поймёшь?
— Не стоит, глупый был вопрос, ответ на него я себе дал ещё минуты три назад, — выдохнул Фран, разыграв спокойствие так, что, не будь запаха, Бельфегор бы поверил ему без тени сомнений. — К вашему сведению, я не немощный. Может, оружия здесь не водится, но иллюзии при мне. Раз я проявил разумность, проявите её и вы, вспомните мои таланты.
— Ага, ага, а сюда я шёл без иллюзий потому, что ты отвлёкся, а не потому, что держать их в течке сложно, — поёрничал Бельфегор, впрочем, усмехнувшись и про себя приняв эту попытку парня напомнить о другой своей стороне. Как будто Потрошитель хоть на миг забывал о таком Фране и том, каким восхитительным он мог быть. — Ши-ши-ши, боевая жаба способности сейчас растеряла, готов все свои стилеты на это поставить. Думаешь, с такими знаниями стоит продолжать ёрничать и держать дверь открытой? Ещё немного, и я приму твою упёртость за предложение.
Хотя бы это сработало, лягушка наконец собрался: вместо слов ему ответили торопливый перестук шагов и щелчок замка. Запах омеги стал настолько невыносимо близким, что Бельфегор задержал дыхание и зажмурился, представив себя в замке Варии… И всё равно оказался в чёртовом саду в объятиях дурной лягушки. Жар, к великому стыду Бельфегора, опалил его щёки и в горле заскрёбся какой-то совсем уж жалкий звук, больше похожий на скулёж, когда омега не просто не отошёл от двери, а, судя по тихому стуку, приник к ней… И не сдержал шумного выдоха, перешедшего в тихий стон.
— Чёрт, лягушка, да не будь же ты таким дурным! — рявкнул он, так сжав стилеты в кармане, что пальцам стало больно. — Спрашивать, учили тебя не дразнить зверя или нет, не буду, ты бы иначе там не сидел, но хоть сейчас голову включи и не делай глупостей, если не хочешь, чтобы я тебя разложил сегодня!
— Меня, такого мерзкого гадёныша? Да, вот что гормоны с людьми делают, даже мерзость всякая симпатичной кажется, — съязвил Фран, судя по топоту, и сам шарахнувшись от двери.
— Мне это сейчас говорит тот, кто стонал, как блядь, от одного моего запаха?! — нервно повёл плечом Бельфегор. — Заткнись к чертям собачьим, лягушка. Я серьёзно за себя не ручаюсь.
— Не понимаю, почему тогда стоите там, а не ломитесь в дверь. Или, что ещё непонятнее, почему вообще ушли, — буркнул Фран, и голос его на самом деле показался дальше. — В книгах писали, что альфам от запаха течной омеги сносит голову. А у вас она и так не на месте. Мне чуется тут подвох.
Подвох был. Большой такой, как тараканы в голове Бельфегора и настолько же нетравленный. Потрошитель отлично его скрывал под горой других проблем с характером, но сейчас соображать здраво ему было тяжелее даже, чем после вида крови до того, как Скуало заставил его принимать таблетки, поэтому слова сами собой сорвались с языка:
— Да не хочу я тебя насиловать, идиотина!
И тут же добавил, поняв, что тут требовались разъяснения, если он не хотел очередную шутку не в том направлении:
— Ши-ши-ши, сдался ты мне! Не реши ты, что потечь тут — отличная идея, всё было бы нормально!
Не было бы. Потому что Фран ему, чёрт побери, сдался! Иначе Бельфегор не только не стал бы пытаться контролировать себя, но и вообще не нуждался бы в этом самом контроле! Фран, только Фран вызывал у него такие чувства, желания, мысли… О том, как он смотрелся без одежды — в тот единственный раз когда Вария отдыхала на горячих источниках, Бельфегор делал всё, чтобы не смотреть на лягушку, крутившегося рядом, но всё равно запомнил и узкие плечи, и острые ключицы, и чуть проступавшие ребра, и едва заметный изгиб талии, и даже, мать его, узкие бёдра, на которых едва держалось не слишком хорошо затянутое полотенце. О том, как он пыхтел рядом, когда что-то не получалось, и как мог бы пыхтеть, лёжа под ним, от удовольствия, которое точно пытался бы скрывать. О том, как крепко он порой хватался за одежду Бельфегора, чтобы придержать его, и о том, как мог бы так же схватиться за его плечи или ладони, да хоть за простыни, когда дошёл бы с ним до оргазма…
В том и была проблема. Обычно даже если у Бельфегора доходило до секса, он думал только о себе. Но с Франом даже в фантазиях всё было иначе. С ним одним мысли о сексе переходили от «бери всё, что тебе нужно» до «мне хотелось бы, чтобы ему тоже было хорошо». И эта мысль Бельфегору, как он ни отмахивался от неё, казалась правильной и даже необходимой. Фантазия о Фране, извивавшемся под ним от удовольствия, толкавшимся бёдрами ему навстречу, стонавшим так, чтобы голос его потом хрипел, кончавшим от того, как ему хорошо, стала чуть ли не главной для Бельфегора и возбуждала его лучше, чем любая другая. В этом было столько неправильного, столько раздражавшего…Но сейчас, когда сущность альфы так и рвалась наружу, а он всё пытался сдержать её, понимая, что ни о каком удовольствии для дурной лягушки речи тогда не пойдёт, отрицать правду не получалось.
Кажется, его запах от всех этих мыслей тоже изменился. И Фран каким-то образом понял, что это значит, пусть, похоже, и не совсем правильно. По крайней мере, он ненадолго притих, чтобы выдохнуть тихое:
— Так говорите, как будто я только и мечтал оказаться омегой. Я правда думал, что бета. И хотел, чтобы так и оставалось.
— Надо же, ты и нормально жалуешься? Течка тебя исправляет в лучшую сторону, — поёрничал Бельфегор. — Природа та ещё сука, прими это, раз уж оказался омегой. А когда примешь, заткнись, сиди там и делай вид, что тебя нет. До утра протянем, а потом я пойду до отеля и денег.
— Оставите меня тут? Благородно. В вашем духе, — буркнул мальчишка, которому, кажется, замечание о жалобах не особо понравилось.
— Куплю тебе подавители, дурость! — вмиг поправил его Бельфегор. — Хоть до отеля дойти сможешь… А там посмотрим, что дальше. Первая течка обычно не долгая, глядишь, послезавтра уже кончится.
— Вы и носитесь со мной? Мне с каждой минутой всё страшнее. Точно не вломитесь сюда, задобрив обещаниями? — продолжил язвить Фран, впрочем, вновь потеряв контроль над эмоциями.
Запах его стал мягче. Похоже, несмотря на остроты, обещания на самом деле его успокаивали. Бельфегору от этого было только хуже, но он продолжил:
— Ши-ши-ши, ещё раз, лягушка, я не собираюсь тебя насиловать.
— Почему? — не угомонился Фран. — Нет, правда, почему? Вашу логику не так трудно понять… Обычно. Но сейчас я её не понимаю. Это не особо приятно — не понимать что-то, от чего зависит, какой будет эта ночь. И не говорите, что это оттого, что я мерзкий и бешу, вы мой мозг недооцениваете, но он есть, как и извилины на нём. Уж явно то, что я раздражающий, преградой бы не стало. Наоборот, скорее, подтолкнуло бы поставить меня на место.
Всё-то он знал, дурость ходячая. Что бы Бельфегор о нём ни говорил, а думать Фран умел. Надеяться, что он не поймёт закономерностей, было глупее, чем бесить Потрошителя снова и снова.
— И что ты хочешь услышать? — скривился Бельфегор, звякнув стилетами, но даже этим не сумев успокоить мыслей. — Что вообще ожидаешь, когда такие вопросы задаёшь?
— Не знаю… Правды там? Знаете, она помогла бы мне успокоиться, раз уж я такой невезучий, что не только омегой оказался, но и открылся посреди какой-то дыры рядом с альфой, который никогда не держит себя под контролем, — протянул Фран, каждым словом выдав, насколько нервничал.
Правды он хотел… Нет, не хотел. Не такой точно. И Бельфегор её тоже не хотел. Не то что признавать, но даже чтобы она, такая во всём непонятная, существовала. Однако же она была. Бельфегор не мог объяснить её даже себе, что он мог сказать Франу? Да ещё так, чтобы не показать этой дурости ходячей больше, чем хотел?
Может, это была его возможность высказаться? Шанс, который он в глубине души искал, а, не находя, радовался и разочаровывался одновременно? Но как хотя бы себе это сказать? А Франу? Как признать, что ты не хочешь так — лишь по зову сущностей? Что хочешь, чтобы секс стал возможностью сблизиться, получить удовольствие… Чем-то осознанным, нужным им обоим.
Слишком сложная правда для двух наёмников. Глупость да и только.
— Не отучился ещё правды ждать? Рокудо честностью не отличается, как ты при нём таким правдолюбом вырасти умудрился? — съязвил Бельфегор, потерев переносицу. — Дверь закрыта, я пока в себе, а если ты не будешь болтать, то голову и не потеряю. Довольствуйся этими гарантами спокойствия.
— Хотел бы, но с вами никогда точно не предскажешь, что дальше будет. Спонтанность — ваша фишка, и обычно она даже кажется весёлой… Но не когда я сам спонтанностью становлюсь, — буркнул Фран, всё ещё жалуясь слишком уж откровенно.
Течка делала его таким… Открытым. Забавно. Пожалуй, Бельфегор не хотел узнавать эту его сторону так, но был не против её. Показывался бы лягушка таким почаще в обычное время… Но это был бы уже не Фран. В том ведь и была его суть — таиться, играть роль и тем заставлять гадать, что он думал и чувствовал на самом деле. Бельфегор мог признать, что игра в «разгадай, что в голове у лягушки» его веселила. Как, впрочем, и весь Фран — часто непонятный, но так и заставлявший посмотреть на себя ещё, подумать больше, поговорить, даже если чтобы получить в ответ остроты… Лишь бы только вместе с ними увидеть чуть больше за безэмоциональным лицом.
— Ты всегда спонтанность, — выдохнул Бельфегор, с трудом отняв ладонь от стилетов. — Ходячая непредсказуемость. Уже два года понять пытаюсь, что в твоей черепушке творится и где там мозг, а такое ощущение, что с каждым днём от этого всё дальше.
— Потому что идти надо не в сторону, а напрямик. Проблемы с направлением у вас давно, могли бы запомнить, как лучше до цели добраться и не потеряться по дороге.
Бельфегор вместо того, чтобы продолжать этот бессмысленный спор и вновь приближать себя к грани, поступил привычно — схватил стилет и вбил в дверь так, что рукоять ещё какое-то время вибрировала. Напомнил, в каком положении Фран — нет, они оба, чего уж от этого бежать сейчас — оказались. Благо, хотя бы после такого мозг у мальчишки включился и он затих. Бельфегор смог наконец отойти от двери, стать дальше от источника запаха, кружившего голову и то возвращавшего к воспоминаниям, что он любил и ненавидел, то тянувшего к парню, которого он, вот так шутка, тоже вроде ненавидел, а вроде любил до боли в груди.
Так для них обоих было лучше, ещё раз про себя повторил он. Фран мог обойтись без откровений, Бельфегор — без признаний, разрушавших его образ и заставлявших всё же принять чувства.
Всего ночь. Они продержатся эту ночь, а утром запах приглушат таблетки. Чувства останутся там же, где и были, — на периферии, неважные и неспособные повлиять на жизнь — признания перестанут иметь значение, и оба они друг от друга освободятся. Лучше будет, если станут реже ходить на вылазки. Глядишь, Бельфегор наконец перестанет нет-нет, а думать о парне только чтобы одёрнуть себя и поймать кризис личности. Слишком взрослым он был для этих подростковых глупостей. Тем более, что их ему и в шестнадцать хватило, мог обойтись без порции новых, ещё более нелепых от того, в каком возрасте делались.
А чтобы точно этого избежать, Бельфегор не стал садиться на диван, а подошёл к окну. Створки его открылись с тихим, но заставившим дёрнуться руки скрипом, впустив в комнату прохладу и другие запахи. Вонь прогорклого масла из паба и влажный аромат раскисшей земли отогнали тень летнего дня, осевшую, казалось, в носу Бельфегора так, что и нашатырём вывести не получилось бы. Стало чуть легче. Не настолько, чтобы совсем забыть о проблеме, но достаточно, чтобы расслабить словно судорогой сведённые плечи… Недостаточно, чтобы не высунуться в окно, подставив едва успевшее высохнуть лицо под капли дождя.
Холодная влага застучала по коже, вновь намочила пряди челнки, осталась даже на вороте кофты липкостью, что в обычное время Бельфегор просто ненавидел, открыла его глаза… Принесла свежесть, которой так не хватало в этой комнате, разрушившей все барьеры, что Потрошитель так старательно выстраивал вокруг интереса к Франу. Вцепившись в оконную раму, он глубоко вдохнул. Тут же скривился, ощутив запах, от которого не помог избавиться и его резкий жест. Поймал себя на том, что продолжил прислушиваться, ожидая услышать стук за дверью в спальню, голос Франа, опять выдававший подколку за подколкой, чтобы натянуть его нервы, словно леску на стилете… Позвать к себе и избавить от дилемм и вопросов. Вместе с разумом.
— Чёрт, — шикнул Бельфегор себе под нос.
Надо было уйти. Свалить в уже снятый номер, даже если промокнув посильнее прежнего, зато сбежать от искушения, которому впервые не хотелось последовать. Ещё бы запах манил только его, можно было бы подумать об этом дольше. Но оставлять Франа одного в этом отеле, пусть даже в самом дальнем его уголке, значило дать другим альфам волю. И одна мысль об этом заставила Бельфегора так сжать оконную раму, что пальцам стало больно. Нет уж, лучше он устроит испытание на выдержку себе, чем какому-нибудь выпивохе из бара. В случае с ним был хоть какой-то шанс на то, что к утру ничего не произойдёт.
Впрочем, не особо большой… Бельфегор пытался найти отвлечение в чём угодно, даже в том, как дождь стучал по лицу, но получалось плохо. Хотелось подумать о прошедшем задании. Может, о грядущем отчёте — задаче заунывной, но важной, а потому способной на какое-то время отвлечь от всего остального. Наконец, о свободных днях после, что Бельфегор мог потратить на выезд на отдых. Любой, от разгула в Риме до охоты на кого-нибудь во Флоренции или Неаполе. Обычно это были прекрасные фантазии, увлекавшие его надолго… Сегодня они не помогли.
Бельфегор настолько не мог думать ни о чём другом, кроме Франа, что отвлечься не получалось и на минуту. Он даже до совсем крайности дошёл — зарылся ладонью в пряди волос и дёрнул так, чтобы вместе с ними качнуть и диадему. Боль кольнула кожу головы тем больше, чем сильнее натянулись крепления диадемы, позволявшие ей не теряться даже в самых жарких боях. Сейчас она всё же упала. Скользнула в ладонь, опалив разгорячённую кожу холодом, а пальцы — болью, когда Бельфегор сжал её в руке. Не помогало, ничего не помогало отвлечься!
Чертова лягушка. Всегда с ним так было. Стоило ожидать, что так останется навсегда, но Бельфегор надеялся, что однажды этот интерес пропадёт… Так получалось, что он обещал стать только сильнее.
Бельфегор всегда бережно относился к диадеме, знаку своего королевского происхождения. Бережнее, чем ко многим другим вещам. Не сейчас. Миг гнева, ещё немного мыслей, вдох, вновь принёсший запах Франа — и Бельфегор нырнул в комнату. Впрочем, лишь для того, чтобы повернуться и швырнуть диадему, куда получится. На её счастье, полёт закончился на диване. К несчастью, она от него отскочила и со звоном впечаталась в пол. Как, впрочем, и полетевшие за ней стилеты. Звон металла, такой привычный и всегда помогавший, на этот раз заставил откинуться на оконную раму, чуть не перегнувшись через неё, и шумно выдохнуть. Сбежать от себя не дал.
Как и попытка сесть на диван. От скрипа, что издали пружины, взвился и сам Бельфегор, как будто ему стилет между позвонками вставили, а мягкость, прогнувшаяся под его не особо большим весом так, что он вполне мог утонуть в этом старье, державшемся на честном слове, сделала только хуже. Потрошитель словно не на подушки сел, а на колючий свитер. Ещё и закутался в такой же плед. По крайней мере, под кожей зазудело так, что Бельфегор тут же заёрзал, попытавшись устроиться: склонился на левый бок, потом на правый, откинул голову на спинку, закинул ноги, поджал их под себя… Найти удобную позу не смог, как ни старался — каждый раз снова и снова ловил себя на том, что косился в сторону спальни. А раз так, попытался найти себе другое отвлечение.
Телевизор включать и не подумал. Не хватало ему только болтовни ведущих телешоу или бесполезных новостей на немецком, тогда кто-то точно получил бы удар. В лучшем случае диван. Пришлось схватить пакет, притащеный из паба, и попробовать поужинать. Еда встала комом в горле после первых же пары палочек картофеля фри. Как вообще можно было есть, если всё, что Бельфегор чувствовал — запах Франа? От этого тошнило только больше. Как и от сущности, всё скрёбшейся и скрёбшейся, не дававшей покоя ни на миг.
Благостная тишина, воцарившаяся в комнате после того, как он отставил контейнер с картошкой и снова откинулся на спинку дивана, чтобы остановить взгляд на трещинах в потолке, продлилась недолго. Бельфегор успел начать считать до ста, — обычно это помогало хоть как-то сосредоточиться на другом, а не на одержимостях — но дошёл разве что до пятидесяти. А потом из-за двери в спальню раздалось протяжное:
— Семпай, если вам совсем тяжко, как насчёт пойти развеяться? Так уж и быть, я постараюсь навесить иллюзию, раз уж вы так любите в них скрываться.
— Жаба, что я тебе говорил про молчание?! — рявкнул Бельфегор, глянув в сторону двери.
Наверняка он сейчас выглядел безумнее даже, чем после заданий. Пусть без крови на лице, но с совершенно диким взглядом наконец показавшихся сквозь мокрую чёлку глаз и улыбкой, дёргавшей уголки губ вверх снова и снова только для того, чтобы она стала оскалом. Верный знак, что злить его не стоило. Лягушка не мог этого не чувствовать. Но всё равно продолжил, безголовый идиот.
— Что мне стоит помнить о нём. И я помню. Просто помню и о многом другом, — продолжил он, судя по запаху, став ближе. — Бел, хоть немного считайся со мной. Я на многое закрываю глаза, ещё большему подыгрываю, а что-то отдаю исключительно на твою волю. Но… Возможно, я ещё пожалею об этом… То, что происходит сейчас, касается нас обоих.
— Надо же, ты это понял, — не дал ему договорить Бельфегор. — Ши-ши-ши, аж наконец перестал в вежливость играть. Что, на самом деле так надо? Выберись в окно и найди, кому ещё задницу подставить, а я до тебя не опущусь.
— Не опустишься до меня или до того, чтобы взять меня? — продолжил давить Фран.
— Есть разница? — качнул Бельфегор головой.
— Может, нет. А может, да, — стало ему очередной загадкой на вечер. — Ещё раз повторю, раз уж ты меня в прошлый раз перебил — я многое вижу, но не всегда говорю об этом в слух. Пожалуй, даже не всегда понимаю до конца. Особенно если это касается чувств. Простите уж дурную лягушку, о ваше королевское величество?
Бельфегор не хотел отвечать на это. Продолжать разговор, начатый так внезапно и вмиг разрушивший остатки его надежд — тем более. Лягушка блефовал, не более. Опять играл, надеясь, видно, получить знания о напарнике даже в такой ситуации. Всегда он таким был — невыносимым, хитрым гадёнышем, умевшим из всего извлекать выгоду.
Какая выгода ему была от этих знаний? Бельфегор не собирался позволять играть со своими чувствами. Не собирался даже позволять им показаться. Эта часть его должна была остаться там, где всегда и держалась — подальше от реальности. Не на виду у лягушки, ставшей причиной этой глупости с интересом. Тогда зачем Фран продолжал выяснять? Хотел подтверждений? Услышать, что семпай дурак не меньше него? Что он умудрился найти что-то в лягушке, которую всегда предпочитал ножами шпиговать? Что, возможно, это был его язык привязанности — задеть побольнее, вывести на эмоции, сцепиться в бою на словах или в деле, в котором всегда видел больше, чем в нелепых обменах любезностями, зачастую не имевших ничего общего с любовью? Зачем?! Зачем он в этом копался?! Сейчас, когда откопать всё было проще простого, но за это они оба могли расплатиться?! Идиот.
— Не хотите говорить со мной? А я, наверное, хочу. Знаю что делаю глупость, как вы, наверное, обо всём этом и думаете, — не остановился на достигнутом Фран. — Но я хочу… Поговорить честно. Пожалуй, впервые.
— Зачем? — не сдержал этого вопроса Бельфегор.
— Хочу понять… Один ли я чувствую то, что чувствую, — с запинкой, но уверенно ответил Фран.
— У тебя течка. А я альфа. Конечно ты что-то чувствуешь. Желание члена в заднице, — огрызнулся Потрошитель, попытавшись закрыться от всего связанного с Франом.
— Пожалуй, ваш запах действительно… Возбуждает, — с явной неохотой признал парень. — Но я, кажется, неплохо себя контролирую. По крайней мере, последние минут десять думал не о том, как поскорее избавиться от желаний сексом, а о том, что мне это не нравится и я хочу поскорее прийти в норму. Возможно, забыв о том, что я омега. Но уснуть как-то не получилось.
— На осознанность не особо похоже. Ты так и так от течки избавиться хочешь, — буркнул Бельфегор, искренне пожелав выбраться в окно и дать дёру.
— Но по разному. Поверите ли вы, если скажу, что мне страшно? А что я ничего не понимаю и мне от этого на стену лезть хочется, лишь бы от правды уйти? — продолжил парад искренности мальчишка. — Что не совсем понимаю, что чувствую и как это сходится с тем, что чувствовал прежде? И что, может быть, в этом мы похожи?
— Запахи умеют меняться. Я отлично чувствую, что ты боишься.
— Не на это внимание нужно обратить, ой не на это… — поцокал языком Фран. — Мне не намёками стоит говорить, а прямо, да? В чём мы схожи, так это в умении уходить от неприятного, даже если его стоит принять лицом к лицу.
— Сам признал. Самокритично, лягушка. Ради такого даже готов сделать вид, что не слышал тебя, — разыграл спокойствие Бельфегор, прекрасно понимая, что это его предложение к сведению не примут.
Зачем-то лягушке очень нужно было поговорить именно сейчас. Видно, как обычно перестал думать о последствиях. Его здравомыслия хватило минут на… Сорок? Для него это уже было неплохим достижением, конечно, но не сейчас же! Или, может, на него так гормоны влияли? Вынуждали довести Бельфегора до срыва и получить то, что должен был эти самые сорок минут назад. Глядишь, он и сам это не особо понимал. Считал, что двигали им исключительно разумность и желание что-то узнать. А может, и то, и то. Какая, в целом, разница, если Фран всё равно болтал и действовал на нервы пуще прежнего? И останавливаться не собирался.
— Благородно, как от вас. Но игнорирование меня редко устраивает. Сегодня, наверное, должно бы было… Однако такие возможности прояснить что-то важное редко выдаются.
— Ага. Не каждый день лягушки омегами открываются, — нервно цокнул Бельфегор языком. — Мог бы сказать, что и на насилие нарываются не каждый день, но от тебя давно уже привычно, мазохист мелкий. Повторяю, если настолько хочется секса, окно в спальне в твоём распоряжении, а в пабе ещё сидят люди. И среди них, на твоё лягушачье счастье, были альфы. Только после этого не суйся в номер, ещё мне шлюхи тут не хватало.
— Самому не мерзко от того, что говорите? — поддел его Фран так, что Бельфегор вытянул из кармана ещё несколько стилетов и швырнув их, на этот раз в дверь спальни.
Мерзко было. Настолько, что захотелось язык прикусить. Но для начала — выломать дверь и дать лягушке такой подзатыльник, чтобы его дёрнуло вперёд, едва не впечатав в стену. А потом… Уйти в другой номер. Или просто в коридор. Сторожить этого идиота до утра и дышать запахом пыли, а не омеги. Только бы не слышать его, только бы не думать…
— Значит, мерзко, — сам ответил на вопрос Фран. — Мне озвучить догадку, почему?
— Не смей, лягушка, — зашипел Бельфегор, всем собой почувствовав ту тонкую нить, что протянулась между ними. — Заткнись. Умолкни, чёрт тебя дери! Так сложно посидеть там спокойно и хоть раз в жизни не действовать мне на нервы?!
— Потому что ты смотришь на меня не так, как хочешь показать, — проигнорировал его Фран.
Последней каплей этот миг назвать не получалось, но пинком в грудь — пожалуй. Ударом, он которого Бельфегор качнулся, словно от настоящего, и замер, сжав кулаки так, что ещё миг, и ногти вспороли бы кожу. Тогда проблем стало бы ещё больше, запоздало подумал он, чуть разжав ладони. Снова подумал о лягушке, всё же додумавшейся до того, что и так казалось очевидным… И решившим сказать это в слух.
Как давно он понял? Бельфегор почти ничем не выдавал… Изменений в себе. Вёл себя как раньше хотя бы ради того, чтобы не углубляться в то, что вообще не должно было существовать. Неужели лягушка его переиграл? Как быстро? Как легко ему было составить пазл под названием «Принц-Потрошиетель» и увидеть картину сущей глупости? Было ли это важно, если он всё равно до этого дошёл и явно хотел получить подробности?
— С чего ты взял? Лягушка, не будь идиотом, не надумывай себе того, чего нет, — продолжил защищаться Бельфегор, как будто это на самом деле могло помочь.
— Что-то есть. Я бы пощадил твоё ранимое эго, но проблема в том, что мне это важно. Может, не только потому, что случилось сегодня, — протянул мальчишка, словно запах его не изменился вновь, выдав с головой, насколько Фран волновался. — Я долго думал о том, что между нами.
— Между нами нет ничего! — рявкнул Бельфегор, подскочив с дивана и пнув его так, что сдвинул. — Ничего кроме работы, вынужденного сотрудничества и разделённой на двоих ненависти. Не ври себе, ища то, чего не…
— Мне нравится, когда ты рядом. Так понятнее, что я хочу донести? — оборвал его на середине Фран. — Нравится то, как ты выпендриваешься, уверяя всех, что Принц не имеет недостатков. Нравится, как на тебя действуют мои остроты. Нравятся наши постоянные споры и то, к чему они обычно приходят. Хотел бы сказать, что мне просто весело… Но это что-то большее. Потому что ещё мне нравится отдыхать вместе после заданий и слушать, как ты ворчишь, когда Скуало напоминает об отчётах, а ты вместо их написания сидел в саду и делал вид, что вовсе там не расслаблялся. Нравится смотреть, как ты тренируешься метать стилеты, сдерживать смех, когда ты интереса ради пытаешься что-то забрать у спящего в гостиной босса и прикрывать тебя иллюзиями, чтобы королевскую голову не снесло выстрелом… Этого достаточно, чтобы сказать, что между нами что-то есть?
Бельфегор на миг открыл рот. Хотел рявкнуть что-нибудь, способное заставить Франа наконец перестать испытывать его выдержку… Но вместо этого шумно выдохнул и снова закрыл рот.
Так лягушка думал? Бельфегору всегда казалось, что мелкий гадёныш если не ненавидел его, то скорее терпел, чем признавал за напарника. Что ещё ему было думать, если тот не переставал ходить за ним и язвить даже когда Потрошитель пытался выйти на мировую и научиться его игнорировать? Да он за тем его и бил посильнее — чтобы тот наконец наныл на перевод к кому-нибудь ещё!
Но, кажется, сделал только хуже. Показал парню внимание, которое тот, похоже, от него и хотел… Тогда и раскрыл себя?
— Для меня да. А для тебя? — продолжил Фран, совсем, видно, одурев от молчания Бельфегора. — Кажется, тоже. Я долго думал, что всё это важно только для меня, но замечал взгляды, слышал больше в твоих словах… Сегодня получил подтверждения. Кто из нас первым скажет очевидное?
— Если я смотрел на тебя, это не значит, что думал о чём-то, кроме убийства, — ещё попытался посопротивляться Бельфегор, впрочем, сбитый с толку словами Франа настолько, что не смог подобрать фраз погрубее.
— Поэтому прикрываешь на заданиях. Я вижу, ты отводишь цели от меня как ни от кого другого. Оправдывай это тем, что я нужен, сколько хочешь, но то, что я получаю больше синяков и ссадин от тебя, а не от целей, о многом говорит, — указал мальчишка ещё раз. — Поэтому сегодня проверял температуру, когда я жаловаться начал. И поэтому сейчас не в спальне, игнорируешь все попытки отбиться.
Это Бельфегору крыть было нечем. Да, своей сдержанностью он сказал всё, что мог. Понимал это ещё когда отходил от двери, но не думал, что его искреннее желание вести себя чуть лучше, чем мог бы, приведёт к этому разговору. Лучше бы на самом деле в дверь побился. Хотя бы для приличия.
— Настолько нечего сказать? Или я всё же довёл тебя до ручки и должен выпрыгнуть в окно, пока дверь не слетела с петель? — состроил запоздалое осознание Фран, слишком явно вложив в голос насмешку.
— А что я, блять, должен тебе сказать? — ощерился Бельфегор скорее на себя, чем на лягушку. Он был причиной его бед, но не избавиться от влюбленности к нему было выбором Потрошителя. — Что ты хочешь услышать? Да, я внимателен к тебе? Нет, мне наплевать, а ты себя накручиваешь? Первое тупость. Второе ещё большая, потому что ты не поверишь.
— Поэтому как насчёт всё же сказать мне правду? — сделал «щедрое» предложение Фран. — Я жду только её. Пусть это будет даже большей глупость, чем врать сейчас, но… Я хочу услышать, что ты думаешь о наших отношениях.
— Ши-ши-ши, ненавижу радовать тебя. И не знаю, что именно тебя порадует, а что наконец напугает до того, чтобы ты затих, — выдохнул Бельфегор, так попытавшись выплеснуть все эмоции, что ещё остались.
— Я и так напуган. Если говорю это, значит, по-настоящему. Думаю, и так понятно, почему, — в тон ему ответил мальчишка. — И я хочу перестать бояться. Может, признание в этом поможет. Так скажи же честно, чувствуешь ли ты то же, что чувствую я?
Честно значит, да? Успокоить его? Хотелось напугать. Ударить, ранить больнее прежнего, оттолкнуть, чтобы он и не подумал смотреть на напарника лишний раз… Но, как оказалось, Франа эти грубости цепляли ещё больше. Мазохист мелкий.
Бельфегор давно должен был понять, что, если парень не ушёл, значит, это было подозрительно. Нет, он понимал, что Франу всё нравилось, но думал, что его веселила их борьба! Он выглядел как тот, кто любил споры… И зарекомендовал себя так же.
Кто же знал, что споры его не просто веселили, а ещё и привлекали? Больная лягушка… Его и только его лягушка.
— Да. Да, ты… Меня интересуешь, — с трудом выдавил эти слова Бельфегор, чувствуя себя так, словно признавался Скуало в том, что накосячил с заданием и убил важную шишку.
Это было ещё хуже. Ругань Скуало ничего не меняла, а вот эти чёртовы слова — да. Примерно всё. Так много, что Бельфегор не мог и полностью представить, насколько теперь иначе могли сложиться их с Франом отношения. Четыре слова в предложении, а проблем как от целого ряда неудачных действий…
Их за него сделал Фран. Решил, видно, что слов было мало и стоило подлить в огонь горючего.
Щелчок в тишине комнаты показался грохотом грома где-то за окном. Бельфегор даже не сразу понял, откуда он шёл, а когда понял — вновь шарахнулся к дивану, словно это могло избавить его от очередного откровения. Конечно, не могло. Потому что за него отвечал не он один, но и Фран тоже.
А он, дурная лягушка, приоткрыл дверь и высунул голову из-за неё.
