Indisposed / Не в духе

△▽△▽△▽△▽△▽

Дело с полицией разрешилось куда быстрее, чем Энди ожидала. Она приготовилась к долгим часам официальных процедур, но офицеры прибыли и удалились в течение часа. Они явились менее чем через шестьдесят минут после её звонка и, соблюдая все формальности, увели Миранду в соседнюю комнату для дачи показаний. Оставшись одна, Энди решила проверить электронную почту на компьютере в кабинете. Ощущение было странным, почти виноватым, когда она опустилась в прохладное кожаное кресло Миранды за массивным столом из тёмного дерева. Пространство, обычно насыщенное властью, сейчас казалось чужим, несмотря на разрешение самой хозяйки. Энди провела ладонями по гладкой поверхности стола, включила компьютер, и её взгляд невольно зацепился за фоторамки, аккуратно расставленные перед монитором. Она никогда не видела кабинет Миранды с этой стороны — с позиции хозяйки. Единственный раз, когда она переступала эту черту, был больше месяца назад, когда Миранда вызвала её наверх с Книгой. Энди тогда так нервничала, что стояла, затаив дыхание, уставившись в острые носы своих Jimmy Choo, боясь поднять глаза. Опасения оказались напрасны: Миранда всего лишь взяла у неё Книгу и тут же отпустила. Сейчас же, сидя в её кресле, Энди чувствовала, как границы между их мирами, прежде такие незыблемые, начали необратимо стираться. На фотографиях в основном были девочки в разных позах. Некоторые фотографии явно были сделаны профессионально, но больше всего выделялась маленькая рамка, в которой были запечатлены смешные, прижатые друг к другу лица обеих девочек, пытавшихся сфотографировать себя. Это мгновенно вызвало у неё улыбку. Её взгляд переместился к другим фотографиям и остановился, когда наткнулся на снимок Миранды. Это была единственная фотография Миранды на столе, да и, вероятно, единственная во всём доме. По крайней мере, на видном месте. Она подняла тёмную рамку и внимательно рассмотрела её. Снимок явно был сделан фотографом-любителем и был совершенно естественным. Миранда сидела на каких-то ступенях, похожих на садовые, изящно закинув ногу на ногу, с осанкой королевы. Но это была не та Миранда, что смотрела с обложек Runway — ледяная, недосягаемая, безупречная. Эта Миранда сияла. Широкая, беззаботная улыбка красовалась на ее губах, которые она пыталась прикрыть кончиками трёх пальцев, как будто стесняясь собственного счастья. Другой рукой она тянулась к камере — не повелительным жестом, а смущённым, словно пытаясь остановить объектив, поймавший её в момент совершенной, непритворной радости. Её серебряные волосы были небрежно, почти по-девичьи, зачёсаны на один глаз, а голубизна радужек казалась такой живой и яркой, что, казалось, вот-вот прожжёт фотобумагу. Она выглядела счастливой. Такой счастливой, что Энди на мгновение перехватило дыхание. Это была красота другого рода — не отточенная и выставленная напоказ, а тёплая, трепетная, человеческая. Та, которую видят только самые близкие. И от осознания этого сердце Энди сжалось от щемящей нежности. Внизу фотографии детским почерком было написано: «Мамочке. Мы тебя любим». Рядом с этой трогательной надписью были детские подписи — такие, какие делают дети, когда только открывают для себя, что подписи вообще существуют. В имени Кэролайн точка над «й» была заменена цветочком, а «д» в имени Кэссиди закручивалась завитком под остальными буквами. У Энди возникло непреодолимое желание забрать эту фотографию. В ней было что-то настолько прекрасное, уникальное, незащищённое. И тут ей в голову пришла мысль. Её взгляд скользнул по поверхности стола, затем опустился ниже, к скрытым нишам, пока не нашёл то, что искал — многофункциональное устройство, аккуратно встроенное в стеллаж в углу комнаты. Проверив лоток, она с тихим облегчением обнаружила стопку плотной, глянцевой бумаги для фотопечати. Чувство вины, острое и колючее, сжало ей горло, но желание оказалось сильнее. Подняв тяжёлую крышку сканера, она осторожно, будто имея дело с хрупким артефактом, уложила на стекло всю рамку целиком. Палец дрогнул над кнопкой «КОПИРОВАТЬ». Она нажала. Тихий гул, вспыхнувший луч света, скользящий из-под крышки. Механизм ожил, втягивая изображение в свою электронную память. Энди затаила дыхание, наблюдая, как на выходном лотке появляется идеально чёткая копия — каждый блик, каждая тень, каждый лучик солнца в её волосах. Она вернула рамку на прежнее место, поправив её миллиметровым движением, точно воссоздавая прежний порядок вещей. А затем взяла в руки тёплую, только что вышедшую из принтера копию. И замерла. Вот она — линия её шеи, горделивый изгиб, который Энди так часто видела склонённым над макетами. Дизайнерские брюки, небрежно закатанные, обнажающие тонкие щиколотки и босые ступни — признак редкого, приватного комфорта. Верхняя пуговица блузки расстёгнута, рукава закатаны до локтей, открывая хрупкие запястья. А солнце… Солнце лежало на её коже золотистым слоем, играло в серебряной пряди надо лбом, и в её глазах, прищуренных от смеха, стояло столько света, что, казалось, он вот-вот выплеснется за пределы бумаги. Это была не икона. Это была женщина. И Энди не могла оторвать от неё глаз. Лёгкий шорох послышался в коридоре, и Энди различила голоса офицеров, удалявшихся в противоположную сторону. Она быстро сунула фотографию между страниц папки, которую принесла с собой, аккуратно зажала её под мышкой и направилась к двери. К тому времени, как она вышла в коридор, офицеры уже скрылись, и до неё донесся щелчок закрывающейся входной двери, возвестивший об их уходе. Энди направилась в гостиную, по-прежнему держа папку под мышкой, и заглянула внутрь комнаты. Миранда сидела там, уставившись в пол, её челюсть была плотно сжата, а взгляд изучал узор на ковре. Миранда не услышала её шагов, погружённая в свои тяжёлые мысли, поэтому, когда рука Энди мягко легла ей на плечо, она вздрогнула всем телом и резко отшатнулась, как от ожога. Голубые глаза, полные мгновенной, животной тревоги, метнулись вверх, и Энди видела, как за долю секунды в них возводится целая крепость — привычная, несокрушимая защита. Но затем, узнав её, Миранда замерла. Стены не рухнули, нет. Они медленно, будто нехотя, опустились. Исчезла паника, но осталась усталая, глубокая настороженность. Энди ответила на это тёплой, обезоруживающей улыбкой, полной такого понимания, которое не требовало слов. Она опустилась перед ней на колени, осторожно, как перед чем-то хрупким, и взяла её руки в свои. Миранда на мгновение застыла, её пальцы оставались напряжёнными и неотзывчивыми, будто не решаясь принять это простое утешение. Она всё ещё привыкала. Привыкала к тому, что её можно касаться не только с профессиональной необходимостью. Что её можно утешать. Что рядом может быть кто-то, кто видит её слабость и не использует её против неё. Под тёплым, настойчивым прикосновением пальцев Энди её мышцы постепенно, очень медленно начали расслабляться. Сопротивление таяло, уступая место усталому, безвольному принятию. Это была не капитуляция, а скорее передышка — разрешение, данное на мгновение, позволить кому-то другому нести часть этого груза. — Как всё прошло? — спросила Энди осторожно, стараясь не давить. — Всё… в порядке, — прозвучал её голос, плоский и отстранённый. Взгляд Миранды скользил по стенам, по узору ковра... Она смотрела куда угодно, только не на Энди. Девушка тихо выдохнула. Её пальцы осторожно сомкнулись вокруг холодной руки Миранды, начав медленно, почти на ощупь, гладить её костяшки, словно пытаясь этим крошечным прикосновением вернуть её из того далёкого места, куда она вдруг исчезла. — И что дальше? — спросила Энди, убирая руку, чтобы провести ею по прядке волос на лбу Миранды, отводя её от глаза и убирая назад. Взгляд Миранды наконец встретился с её взглядом. — Они поговорят с Роем, а затем со Стивеном. — О… — подбородок Энди опустился, и когда она снова подняла глаза на Миранду, в глубине её тёмно-карих глаз бушевал гнев. — Мне бы хотелось самой поговорить со Стивеном… хотя, сомневаюсь, что разговор получится. Я бы схватила этого ублюдка за яй... — Андреа, — перебила её Миранда. Её голос звучал устало и раздражённо. Она подняла руку и отвернулась, закрыв глаза. — Ну, это же правда! Миранда, я… — начала Андреа, но Миранда выскользнула из её рук, встала и направилась к двери. Энди смотрела на нее широко раскрытыми от непонимания глазами. Она повернулась и неловко поднялась на ноги. — Куда ты? — У меня есть работа, — просто сказала Миранда, и её удаляющаяся фигура скрылась в коридоре. Энди бросилась вслед, догнав её. — Миранда! Прости, я не хотела тебя задеть! Едва Миранда сделала еще один шаг, рука Энди сама потянулась за ней, пальцы сомкнулись на её локте. Прикосновение длилось лишь миг — но этого хватило. Миранда развернулась стремительно, с ледяной молнией в движениях. Её взгляд — острый, пронзительный — упал на руку Энди, будто на нечто неприличное и чужеродное. Он медленно, с убийственной неспешностью, пополз вверх по руке Энди, к её плечу, к шее, и наконец — к лицу, застывшему в немой растерянности. В суженных зрачках Миранды бушевала буря, и Энди, почувствовав леденящий холод, разжала пальцы. Она не отвела взгляда, полного беззвучной мольбы, но Миранда уже отвернулась. Без слова, без единой эмоции, она повернулось спиной, прямой и неприступной, как крепостная стена. Её каблуки чеканили, безжалостные шаги вверх по лестнице, отдаляясь в такт бешеному стуку в висках Энди. Энди стояла внизу, парализованная, следя, как тает в полумраке силуэт. Гул в ушах нарастал, заглушая всё, кроме дикого, хаотичного биения сердца. Оно барабанило в груди, требуя слов, рождая лишь ком паники, который душил и отнимал мысли. Что она делает? Неужели это конец? Неужели всё рухнуло из-за одной её неловкости, одного мгновения слабости… Звук тихо прочищенного горла, донесшийся сверху, словно щелчок бича, разрезал порочный круг её мыслей. А затем, с высоты двух пролётов, через ажур перил, полился тот самый голос — ледяной, отточенный и бесконечно знакомый: — Ну что, ты идёшь или собираешься подтвердить мои сомнения в твоей компетентности? Энди отшатнулась к перилам, запрокинув голову. Взгляд устремился вверх, вдоль спирали лестничного колодца, и встретился с парой холодных голубых глаз. Миранда стояла на площадке, опершись на перила, и смотрела вниз с выражением царственной снисходительности. Но в уголках её губ таилась искорка — не улыбка, а её тончайший, едва уловимый намёк, полный скрытого, почти хищного веселья. И этого было достаточно. Ледяной ком в груди Энди растаял в одно мгновение. Её собственное лицо расплылось в широкой, почти неловкой улыбке облегчения, а морщинки тревоги между бровей начали медленно, как под лучами солнца, исчезать. Она не пошла — она рванула. Оттолкнувшись от ступени, она взлетела по лестнице, перескакивая через две, а то и три ступеньки, несясь навстречу тому голосу и той призрачной улыбке, которые только что вернули её миру твёрдую почву под ногами.

△▽△▽△▽△▽△▽

День, вопреки всем ожиданиям, пролетел стремительно. Миранда управляла своей империей из домашнего кабинета, и Энди мысленно благословила себя за предусмотрительность, с которой когда-то занесла все контакты редактора в свой телефон. Теперь каждый запрос, брошенный через плечо — «Достаньте мне Патрика», «Позвоните Валентино», «Мне нужен Марк» — превращался в молниеносную оперативность. Её пальцы летали по клавишам, голос звучал чётко и нейтрально в трубке, пока она пробивалась через кордоны личных ассистентов, чтобы, наконец, передать аппарат Миранде со словами: «Он на линии». Постепенно Энди стала продолжением её воли — тихими, исполнительными руками. Она заняла место за соседним ноутбуком, и под холодный, отрывистый диктант Миранды её пальцы превращались в вихрь на клавиатуре, успевая за безупречным темпом мыслей редактора. В кабинете стоял лишь мерный стук клавиш, прерываемый лаконичными командами и шелестом страниц. Так и протекли часы, в сконцентрированной, почти гипнотической тишине, пока её не нарушил осторожный стук в дверь. Повариха внесла ужин — два безупречно сервированных блюда под серебряными крышками, — поставила подносы на низкий столик и так же тихо удалилась, оставив их вновь наедине с работой и внезапно возникшим в воздухе ароматом трюфелей и зелени. Они ужинали в мирном, уютном молчании, и Энди даже удалось украсть у Миранды улыбку — лёгкую, почти неуловимую. Всё потому, что девушка наотрез отказалась позволить женщине есть самостоятельно, хотя подвижность пальцев на её повреждённой руке уже почти вернулась. «Так быстрее», — настаивала Энди, но на самом деле её завораживало иное: как губы Миранды, обычно такие сжатые, на мгновение бессознательно приоткрывались в предвкушении очередного кусочка. А ещё больше ей нравилось, когда удавалось провести маленькую диверсию. Поднести вилку, дождаться, когда эти губы послушно разомкнутся, и в последнюю секунду ловко отдернуть руку. Губы смыкались впустую, а в ледяных глазах Миранды вспыхивали те самые, до боли знакомые искорки негодования и вызова. Эту шалость удалось провернуть дважды, прежде чем Миранда просто перестала открывать рот, глядя на Энди с немым, но красноречивым укором. Пришлось сдаться и с покорным видом вручить ей вилку. Гораздо позже, когда Энди собрала тарелки и направилась на кухню, её внимание привлекла вспышка синего цвета на столике в прихожей. Она приподняла бровь, машинально сунула посуду в посудомойку и вернулась, чтобы рассмотреть предмет поближе. Да, это была Книга. Энди взяла в руки знакомый тяжёлый фолиант, мысленно отметив, что Эмили доставила его раньше срока — и с призрачной тишиной, которая была даже тревожнее любых упрёков. Мысли снова, против её воли, вернулись к Эмили. Разговор был неизбежен. Им придётся это обсудить — обязательно до того, как Миранда вернётся в «Runway». В этом Энди была абсолютно уверена. Вот только что именно сказать, какую нить найти в этом клубке молчаливых претензий и неловкости, она не знала совершенно. Нужно было придумать объяснение. Не просто для своего тогдашнего вида, а для всех этих дней, промелькнувших в уклончивом молчании. Её разум, словно заевшая пластинка, вновь и вновь прокручивал возможные варианты, но упирался в глухую стену. Она уже стояла у двери кабинета. Глубокий вдох — и навязчивые мысли были отброшены прочь, в угол сознания, помеченный ярлыком «решить позже». Когда будет возможность действительно сосредоточиться. Она вошла. Миранда сидела за своим массивным столом, уткнувшись в экран ноутбука. Свет монитора мягко освещал её лицо, на котором застыла привычная маска лёгкого раздражения — брови были сведены, губы плотно сжаты. Энди беззвучно положила Книгу на свободный угол стола. Потом позволила себе мягкую, тёплую улыбку, адресованную тому, кто был слишком поглощён миром цифровых негодований, чтобы её заметить. — Принести тебе чаю, Миранда? — спросила Энди, проводя рукой по своим волосам. Миранда оторвалась от экрана и посмотрела на Энди поверх очков. Её губы тронула мягкая улыбка, и она кивнула в знак согласия. Энди улыбнулась в ответ и развернулась, направляясь на кухню. Найти чай и приготовить его оказалось делом нескольких минут. В шкафу, среди безупречного порядка, стояла неприметная красная коробка — «Earl Grey» от Twinings of London. Как выяснилось, это был её неизменный фаворит. Энди не могла скрыть лёгкого изумления. Что Миранда Пристли, законодательница вкусов, пьёт самый что ни на есть обычный, доступный в любом супермаркете чай? За несколько долларов за огромную коробку? Она представляла себе что-то эксклюзивное: редкий сорт, выращенный на склонах недоступных гор, или, на худой конец, цедру бергамота, собранную в садах, принадлежащих потомкам европейских монархов. А вместо этого — скромный Twinings, пахнущий детством и дешёвыми отелями. Её взгляд скользнул по этикетке и зацепился за другое название на той же коробке: «Леди Грей». Улыбка тронула её губы. Какая точность, — подумала она. Не граф, а леди. Её собственный титул. И тут же мысленно пообещала себе: в следующий же поход в магазин она раздобудет именно его. Пусть в этой маленькой, почти домашней детали будет отражено не общественное положение, а её личная, никому не видимая корона. А вот чашка была куда больше похожа на Миранду — изысканный фарфор, белый с чёрной лилией, нарисованной у основания, от которой вверх, к самому краю, тянулись изящные завитки и петли. К ней прилагалось блюдце, и Энди была предельно осторожна, наливая обжигающе горячую воду и опуская в неё чайный пакетик. Когда чай был готов, она вернулась в кабинет и, балансируя чашкой на блюдце, толкнула дверь спиной. Она улыбнулась, ставя чашку перед Мирандой, и сделала маленький презентационный жест руками, гордясь тем, что ни капли не пролила. Миранда не подняла на неё взгляд. Энди постучала пальцем по столу: — Вуаля! Для вас, мадам Пристли! Когда Миранда не пошевелилась и во второй раз, улыбка Энди потухла. — Миранда?.. Она обошла стол и увидела, что редактор пристально смотрит в Книгу. Щёки её были красными, а на виске выступила маленькая вена. Челюсть Миранды была плотно сжата, а пальцы, сжимавшие страницы, побелели. — Настолько плохо? — спросила Энди, наполовину в шутку, пытаясь разрядить обстановку, сгустившуюся в комнате после их неловкого молчания. Она предполагала, что с Книгой могут быть проблемы — ведь прошёл целый рабочий день без начальницы, которая обычно хлещет сотрудников кнутом своего ледяного взгляда, полном разочарования. Но, судя по всему, внимание Миранды привлекла не Книга. Вместо этого это был один-единственный белый лист бумаги, вложенный между толстыми страницами. У Энди не было времени прочитать, что там написано, потому что Миранда уже подняла его, крепко сжимая белыми кончиками пальцев. Взгляд Миранды медленно поднялся, и когда он наконец остановился на Энди, у неё перехватило дыхание. Внезапно комната сжалась до размеров того самого кабинета в Runway, а она снова стояла перед этим столом, только что ляпнув что-то нелепое про «дурацкие аксессуары». Та же леденящая тишина. То же всевидящее, оценивающее молчание. Она инстинктивно открыла рот, чтобы выпалить оправдание, но… за что? Разум яростно протестовал. Она ничего не натворила. Она даже не была на работе в выходные! Миранда знала это. Так почему же этот взгляд, острый и безжалостный, как скальпель, сковывал её страхом? По спине побежали мурашки леденящей тревоги. Вместо слов Миранда резким, отрывистым движением протянула через стол листок бумаги. — Объясни, — её голос прозвучал опасно тихо, почти шёпотом, в котором таилась стальная гроза. — Объясни мне что это значит. Пальцы Энди, внезапно одеревеневшие и неуклюжие, приняли документ. Она повернула его, и мир вокруг замер. Вверху — сегодняшняя дата. Ниже — имя, выведенное шрифтом: МИРАНДА ПРИСТЛИ. А после запятой — несколько безжалостных, лаконичных строк. Ладони мгновенно покрылись ледяной испариной. Глаза, не веря, расширились. Бумага в её дрожащих пальцах начала мелко трепетать, словно живая. Это было заявление. Заявление об увольнении с отработкой в две недели. А внизу, под размашистой, уверенной подписью, стояло имя: Эмили Чарльтон.