Пепел на снегу

Лера осторожно проверяла рану на бедре Шарлотты, пытаясь оценить, насколько глубоко проникает палка, которая торчит из её тела. Всё, что она могла сделать, это немного перевязать, не дождавшись помощи, и попытаться поддержать немку. Шарлотта слабо вздыхала, но не сопротивлялась, давая Лере действовать. Лера поднимала её голову, стараясь не причинить лишней боли, аккуратно осмотрела бедро и заметила, что кровотечение можно сдержать только с помощью простых средств. Она использовала часть своей формы как повязку, завернув её плотно вокруг раны, и привязала её с усилием. Всё это время Шарлотта тихо стонала, но не просила о помощи. Как только Лера завершила перевязку, она немного отступила назад, осматривая свои руки, покрытые кровью. Она почувствовала, как сердце забилось сильнее, когда её взгляд встретился с глазами Шарлотты. Девушка выглядела истощенной, но в её взгляде была не только боль, но и какая-то слабая благодарность. Лера не знала, как реагировать на это, но продолжала держать её, уверенная, что так или иначе, это был правильный поступок. Шарлотта, казалось, пыталась что-то сказать, но её голос был слабо слышен. Она говорила что-то на немецком, её слова, как и раньше, Лера не понимала, но интонация была ясна. По её лицу прошла тень, и, когда Лера наконец встала и попробовала помочь девушке встать, Шарлотта прошептала: — Wenn sie mich finden... Sie werden dich umbringen, charmante russische Frau. (Если они найдут меня... Они убьют тебя, очаровательная русская женщина.) Лера нахмурилась, не совсем понимая, но почувствовав горечь в её словах. Шарлотта продолжала: — Es wird mir leid tun. Zum ersten Mal in allen Kriegsjahren, dass ich jemanden bedauere. (Я буду сожалеть об этом. Впервые за все годы войны я испытываю к кому-то жалость.) Лера стояла в замешательстве, стараясь понять, что она только что услышала. Но она не стала задавать вопросов, вместо этого просто помогла Шарлотте подняться. Это было нелегко — немка была истощена и ослаблена, но Лера поддержала её, направляя её шаги. Вскоре они оказались на скользкой тропинке, ведущей через лес, и Лера заметила заброшенную избу вдали, где они могли найти укрытие. Шарлотта медленно шла, с каждым шагом её шаги становились всё более неуверенными. Лера поддерживала её, стараясь держать её в своих руках, направляя в сторону безопасного места. — Тихо, давай — Лера успокаивала, когда Шарлотта сбивалась с пути, пытаясь справиться с болью. Девушка лишь кивала, не говоря больше ни слова. Когда они подошли к избе, Лера осторожно повела Шарлотту внутрь. Это было старое, заброшенное строение с потрескавшимися стенами и крышей, которую, похоже, давно не чинят. Но для них это был временный укрытие, где можно было переждать ночь. Лера помогла Шарлотте сесть на пол, рядом с печкой, но сама осталась на ногах, оглядывая помещение. Внутри было темно и холодно, но, по крайней мере, здесь они были в безопасности, хотя бы на время. Шарлотта села, её дыхание было тяжёлым. Лера вытерла пот со лба, осматривая её. Было трудно поверить, что это всё происходило на самом деле — враждующие стороны, казалось бы, должны были ненавидеть друг друга до конца, но вот она, та самая девушка, которую она только что спасала. Шарлотта взглянула на неё. Тёмные глаза были полны боли, но что-то в её взгляде всё же было нежным, как если бы она сама не могла поверить, что сейчас происходит. — Du wirst nicht überleben, — слабо сказала Шарлотта. Nicht in diesem Krieg. (Ты не выживешь. Не в этой войне.) Лера только вздохнула, чувствуя на себе всю тяжесть ситуации. В её голове крутились мысли: как долго они смогут скрываться здесь? Она не была уверена в своей судьбе, но она всё равно сделала всё, что могла. Шарлотта посмотрела на неё, не осознавая, как это тяжело для неё самой. Её слова были грубыми, но, возможно, это был единственный способ справиться с тем, что было. Шарлотта сидела, привалившись к стене, утомлённая и бледная, её пальцы судорожно сжимали край своего пыльного мундира. Лера опустилась на корточки рядом и тихо, почти шёпотом, произнесла: — Ну всё, хватит. Ты сейчас вырубишься прямо тут. Надо лечь. Отдохнуть. Иначе кровью истечёшь. Разумеется, Шарлотта ничего не поняла, но уловила интонацию — мягкую, но настойчивую. Её взгляд метнулся в сторону Леры, усталый и чуть насмешливый. Та встала и стала обшаривать избу. Воздух был сырой, пахло гниющей древесиной и заброшенностью. В углу, под грубой деревянной скамьёй, Лера обнаружила тонкий, почти разложившийся матрас, покрытый пылью и паутиной. Рядом валялись какие-то забытые вещи: старый платок, чужая солдатская рубаха и выцветшие штаны. Она быстро всё вытряхнула, постелила на деревянный пол возле стены, где не дуло, и расстелила ткань поверх, чтобы хоть как-то смягчить лёжку. Шарлотта всё это время наблюдала за ней, сдержанно, но с каким-то невыразимым вниманием, будто не понимала, за что с ней так возятся. Лера вернулась и снова опустилась рядом с ней. Шепнула, уже мягче: — Пожалуйста. Ложись. Шарлотта помедлила. Она смотрела прямо в лицо Леры, не мигая. Что-то колебалось в её взгляде — то ли изнеможение, то ли подозрение. Но Лера медленно, нежно, положила ладони ей на плечи и мягко надавила, подталкивая к лежанке. — Да не упрямься ты… — пробормотала она, — ложись же, дурочка упрямая. Шарлотта вдруг хмыкнула и с лёгкой полуулыбкой что-то буркнула на немецком. Прозвучало это почти игриво: — Was bedeutet das, Krankenschwester? Es ist nicht leicht, mich zu zähmen. (Что это значит, медсестричка? Меня нелегко приручить.) Лера подняла брови, услышав тот странный, певучий язык, но, конечно, не поняла ничего. Она продолжала аккуратно давить на плечи девушки, и вдруг — неожиданно — Шарлотта перехватила её за руки. Сильно, но не грубо. И прежде чем Лера успела что-либо сообразить, Шарлотта резко потянула её на себя. — Эй! — вскрикнула Лера, теряя равновесие. Мир перевернулся. В одно мгновение она оказалась лежащей на прогнившем матрасе, а сверху — всё такая же бледная, но удивительно сильная немка. Шарлотта держала её за запястья и смотрела пристально, хищно, но с блеском насмешки в глазах. На лице — едва заметная усмешка. — Ты… — прошептала Лера, застыв. — Ты что творишь… Шарлотта что-то тихо сказала по-немецки. По интонации — будто пошутила. Лера только выдохнула, чувствуя, как сердце гудит от неожиданности. Девушка сверху медленно опустилась ближе, их лица разделяло всего ничего — дыхание, тепло кожи. Лера зажмурилась на миг, не зная, чего ждать — выстрела, угрозы, боли? Но ничего не последовало. Шарлотта просто смотрела. И вдруг, в этой странной, тихой минуте, где напряжение висело как дым, Лера шепнула: — Не понимаю я тебя, дура ты немецкая… Шарлотта не ответила. Только отпустила её запястья, медленно поднялась с неё и, наконец, позволила себе опуститься на матрас. Устало, как солдат после долгого боя. Всё ещё с усмешкой, но теперь уже с глазами, затуманенными болью и чем-то… мягким. Лера лежала рядом, не двигаясь, переводя дыхание, и чувствовала, как воздух между ними дрожит. — Ну ты даёшь, — тихо пробормотала Лера, выдыхая и поднимаясь на локтях, всё ещё лежа рядом. — С ума сойти… циркачка, а не солдат. Шарлотта устало прикрыла глаза и что-то негромко пробормотала по-немецки, в голосе звучала насмешка и капля нежности. Она уже не держалась с таким холодным отчуждением, как в лесу. Но всё равно была настороже. Лера, немного отдышавшись, медленно подтянулась поближе и взглянула на её бедро — ткань брюк пропиталась тёмным, бурым пятном, из-под которого торчал обломок сухой ветки. Прямо в мышце, глубоко, рядом с артерией. Девушка скривилась. — Ладно, красавица… — Лера села, потянулась к Шарлотте. — Прости, но нужно это посмотреть. Она пошарила рядом, нашла нож, лежащий на полке у стены, проверила его лезвие, а затем обернулась к немке. — Сейчас будет неприятно, — с мягкой ироничной интонацией произнесла она, хотя знала, что та не поймёт ни слова. — Но, может, ты после этого не сдохнешь. Когда Лера наклонилась к её бедру и коснулась ткани брюк, Шарлотта резко дёрнулась. Её пальцы метнулись к кобуре — оружие до сих пор было при ней, и привычным движением она схватилась за рукоятку пистолета M1911. Но Лера была быстрее. Без особого усилия — как будто между ними существовал уже какой-то внутренний контакт — она мягко, но уверенно накрыла ладонь немки своей. Её пальцы легли на костлявую, напряжённую руку Шарлотты, и Лера почувствовала, как немка вздрогнула. — Спокойно, — прошептала Лера. — Я не враг. Дура ты. Она смотрела на неё серьёзно, немного снизу вверх, и в этот момент между ними будто снова повисло то странное напряжение, хрупкое и прозрачное, как ледяная пленка на луже. Шарлотта не убрала руку. Но и не вытащила оружие. Она смотрела в лицо Леры, в её брови, нахмуренные от сосредоточенности, в губы, чуть приоткрытые, в глаза, в которых не было ни насмешки, ни угрозы. Только забота. Только живой, тёплый страх за чужую боль. Она глубоко вдохнула, чуть тряхнула головой и — к удивлению самой себя — позволила своей ладони соскользнуть с оружия. Просто отпустила. И осталась лежать, тяжело дыша, не в силах понять, что с ней происходит. Лера, не убирая своей руки, осторожно провела большим пальцем по костяшкам пальцев немки. Потом отступила, немного наклонилась и выдохнула: — Сейчас я помогу, слышишь? Не рыпайся. И начала осторожно разрезать ткань штанов, чтобы добраться до раны, каждая секунда пульсировала в воздухе — чем-то новым, чем-то очень живым и странно интимным. Лера аккуратно разрезала ножом ткань на бедре Шарлотты — её движения были медленными, почти церемониальными, как будто она боялась не столько задеть рану, сколько само хрупкое равновесие, которое вдруг возникло между ними. Ткань с хрустом рвалась под лезвием, и когда Лера откинула лоскут, обнажив кожу, она невольно затаила дыхание. Рана была глубокая. Ветка вошла неровно, пробив плоть чуть выше середины бедра, оставив вокруг себя тёмный, воспалённый контур. Мышцы пульсировали под кожей. Сама палка — узловатая, обломанная, — торчала, словно чужеродный элемент, уродливо нарушая гармонию человеческого тела. Лера чуть нахмурилась, оценивая глубину и направление. Она видела кровь, запёкшуюся по краям, и свежие потёки, сочившиеся при малейшем движении. От раны тянуло сыростью, плотью и тревогой. Она на секунду прикрыла глаза, мысленно прикидывая, чем вообще можно это вытянуть. — Чёрт… — выдохнула она себе под нос. И тут почувствовала взгляд. Яркий, цепкий. Осязаемый, как прикосновение к затылку. Лера медленно подняла голову и встретилась взглядом с Шарлоттой. Та лежала, опираясь на локти, её лицо оставалось бледным от потери крови, губы сжаты в тонкую линию, но глаза... глаза говорили всё. Они светились странным, непонятным выражением — смесью интереса, осторожного удивления и чего-то мягкого, почти... тёплого. Немка молча смотрела, как Лера склонилась над её бедром, как аккуратно убирает с раны волосы, как рукой поддерживает её колено, чтобы не задеть угол вонзившейся палки. В этом взгляде не было страха. Не было и презрения. Только безмолвное изучение. Шарлотта будто рассматривала Леру впервые — как живое существо, не просто «врага». Лера это заметила. И вдруг, не удержавшись, чуть склонила голову и криво усмехнулась, бросив на неё полувзгляд из-под чёлки: — Чего уставилась? Я что, шоу устраиваю? Она знала, что Шарлотта не поймёт ни слова. Но в её голосе звучал почти флирт. Усталый, сквозь страх, сквозь кровь и грязь. Потому что момент — был живой. Не из войны. Из другой жизни. Там, где можно позволить себе улыбнуться. Шарлотта не отреагировала — или сделала вид. Только моргнула, будто возвращаясь с какой-то внутренней дистанции. Но в уголке губ её что-то дёрнулось — лёгкая тень усмешки, как мираж. Лера вернулась к ране. Аккуратно провела пальцами по краям, проверяя, насколько глубоко вошла ветка, и прикинула: вытащить — будет больно. Очень. Возможно, даже с потерей сознания. И тогда ей придётся справляться одной. Она посмотрела на немку, на её крепко сжатые пальцы, и шепнула, будто себе: — Ты крепкая, конечно… но посмотрим, насколько. И начала готовить всё для извлечения, чувствуя, как за каждым её движением продолжает следить этот изучающий, пронизывающий взгляд. Лера откинула волосы назад, вытерла руки о подол рубашки, насквозь пропитанной пылью и потом, и снова склонилась к ране. Рядом стоял небольшой эмалированный тазик с водой — мутной, из старого колодца. Всё, что она успела найти. В нём дрожали ржавые ножницы, бинт и обрывок рубашки, что раньше, вероятно, принадлежала какому-то крестьянину. Всё тряслось. Вода — от её рук. Руки — от страха. — Так, — пробормотала Лера, пытаясь говорить спокойно, даже ласково, как с ребёнком. — Я вытащу эту хрень, слышишь? Надо. Иначе будет хуже. Она осмотрелась, потом указательным пальцем резко ткнула в сторону палки, торчащей из бедра Шарлотты. Показала на неё, затем на тазик с водой, потом приложила ладонь к груди и издала звук боли — изображая страдание. После — жестом изобразила вытаскивание: будто вытягивает что-то длинное и застрявшее. Повторила движение несколько раз, глядя той в глаза. — Я, — указала на себя. — Вытаскиваю. Это. — И снова на палку. Шарлотта сначала моргнула, недоумевая. Потом взгляд её метнулся на рану, на палку… и будто щёлкнуло. До неё дошло. Её глаза резко расширились. Лоб наморщился, как у загнанного зверя. Она яростно затрясла головой, судорожно хватаясь за край матраса, потом за землю. Губы задрожали. — Nein, nein! — вырвалось сдавленно, хрипло. — Nicht! Bitte, nicht! (Нет! Нет! Нет! Пожалуйста, нет!) Лера отшатнулась на секунду — не от страха, а от силы, с которой девушка вдруг ожила. Шарлотта напрягла всё тело, словно сейчас готова была встать и убежать, несмотря на проклятую палку в ноге. Она держалась руками за бедро, вцепившись, как в спасение, — будто сама могла помешать, будто так боль уйдёт. Лера сглотнула. — Эй... эй-эй. — Она протянула руку, ладонью вверх. — Я ж не враг тебе. Я не хочу тебя мучить. Но это надо, понимаешь? — Голос дрожал, хотя она пыталась быть твёрдой. Шарлотта смотрела на неё, тяжело дыша. Грудь вздымалась под испачканной форменной рубашкой. Она выглядела сломанной — но не физически, а морально. В ней боролось что-то — страх боли, страх потерять контроль, быть уязвимой рядом с врагом. Этот страх дрожал в каждом её вдохе, в каждом напряжённом мускуле. Лера сделала шаг ближе, опустилась на колени рядом. Тихо, спокойно взяла Шарлотту за запястье. — Мне жаль, — прошептала она, глядя ей прямо в глаза. — Но если не вытащим — сгниёшь здесь. И я не хочу, чтобы ты умерла. — Потом снова повторила жест: палка — тазик — вытаскивает. — Я. Помогаю. Шарлотта моргнула. В её взгляде больше не было паники, но осталась недоверчивая, мрачная обречённость. Она отвернулась, зажмурилась, прикусила губу, и, чуть слышно, сдавленно произнесла: — Scheiße... mach es schnell. (Чёрт, сделай это быстро). Лера не знала немецкого, но по тону поняла: это было разрешение. Или смирение. Или и то и другое. Она глубоко вдохнула, протянула руку к бинту, подложила ткань под бедро, ещё раз осмотрела всё — и потянулась к палке. Внутри всё холодело. Лоб вспотел. Но Лера уже решила — и теперь ничто не могло остановить. Лера выдохнула. Один раз. Второй. Она знала, что сейчас нужно всё сделать быстро — но аккуратно. Это был тонкий баланс, почти искусство: чтобы и не слишком резко, и не слишком долго мучительно. Она взяла в руку край палки — он был шершавым, местами облупившийся, будто когда-то был частью забора или балки из разрушенного дома. Кровь Шарлотты уже начала подсыхать по краям раны, скапливаясь тёмной коркой, но в глубине бедра всё ещё было влажно, тёпло… живо. Шарлотта отвела взгляд, вцепилась обеими руками в ткань под собой, её пальцы побелели от напряжения. Она дрожала. Не от холода — от страха и боли. Стиснув зубы, она тихо что-то бормотала себе под нос по-немецки, будто молитву, хотя голос её был срывистый, надломленный. Может, проклятия. Может, имена погибших. Лера прошептала, почти нежно, как успокаивают ребёнка: — Сейчас… Потерпи. Потерпи, ладно? Пальцы дрожали. Сердце билось, как сумасшедшее. Но она знала: если замешкается — будет хуже. Поэтому, зажмурившись, она резко дёрнула. Треск. Мокрый, вязкий звук. Тело Шарлотты выгнулось дугой, и она закричала. Не как военный. Не как командир. Как девушка, которой больно, нестерпимо больно. Кричала с надрывом, срываясь на крик боли, обиды, бессилия. Потом сразу замолкла, зубы стиснулись, глаза закатились — и только сдавленное дыхание с хрипами, как у животного, подстреленного в поле. Лера швырнула палку в сторону. Рука у неё задрожала ещё сильнее, но она быстро наклонилась и зажала рану тряпкой. Кровь тут же пошла струёй, горячая, ало-черная, обжигающая её пальцы. — Тихо, тихо, тише... — Лера прижимала изо всех сил, почти наваливаясь. Её волосы упали на лицо Шарлотты, та едва-едва держалась в сознании. Губы у неё дрожали, щеки вспыхнули — не от стыда, от жара. Пульсация раны шла прямо в голову. Лера начала обматывать бинт, в несколько слоёв, туго. И тут заметила: Шарлотта смотрела на неё. С каким-то странным выражением. Не просто болью. Там была растерянность. Удивление. И… что-то почти мягкое, как будто она впервые за долгое время почувствовала, что кто-то рядом — не враг. — Ну вот и всё, — прошептала Лера, перевязав до конца. — Жива. Молодец. Она вытерла пот со лба и рухнула на пол рядом. Сердце билось, как бешеное. Пальцы в крови. Вся в крови. Но Шарлотта была жива. Дышала. Смотрела. —Danke, — прошептала Шарлотта вдруг. (Спасибо) Лера медленно повернулась к ней, приподнявшись на локтях. Её глаза расширились, она удивлённо замерла. Шарлотта устало прикрыла глаза. Шарлотта смотрела на Леру, лицо бледное, губы чуть подрагивают от боли и шока, но взгляд уже не враждебный. Она чуть прищурилась, будто изучая её, с трудом выговорила с хрипотцой, на родном языке: — Ich verstehe dich nicht... Aber du bist... zu gut. Viel zu gut. (Я не понимаю тебя... Но ты слишком добрая. Слишком.) Лера нахмурилась, ничего не поняв, но в тоне чувствовалась неожиданная мягкость. Почти сожаление. Шарлотта опустила взгляд, на мгновение задержала дыхание, а затем еле слышно добавила: — Und wahrscheinlich... verrückt. (И, наверное... сумасшедшая.) Лера не знала немецкий, но почувствовала, что в этих словах не было угрозы. Только усталость и нечто странно личное. Она посмотрела на девушку с перевязанным бедром и устало, по-человечески, с горечью и теплотой, улыбнулась. Лера осторожно поднялась с пола, стараясь не шуметь и не тревожить Шарлотту. Та лежала на самодельной постели, глаза прикрыты, грудь тяжело вздымалась от боли и усталости. Лера обвела взглядом старую, покосившуюся избу — холод чувствовался в каждом углу, ветер стонал в щелях, а в воздухе висел запах сырости и пепла. Она тихо вышла наружу, кутаясь в тонкую куртку. Возле стены избы ей удалось найти несколько сухих веток, досок, обломков от какой-то старой мебели, которые когда-то, видимо, служили частью крыши. Она сложила всё в охапку и, пыхтя, втащила дрова обратно в дом. Старая печка стояла в углу, забитая пеплом и паутиной. Лера вычистила золу рукой, а затем, используя клочки бумаги из найденной книги и кусок ткани, разожгла огонь. Долго не получалось — пламя тухло, дымила сажа, но потом, наконец, внутри вспыхнуло ровное, живое тепло. Печка задышала, наполнив избу мягким, трескучим светом. Лера уселась рядом, подставив ладони огню. Её пальцы дрожали, одежда была грязной и влажной, лицо измазано в копоти и пыли. Она посмотрела на Шарлотту. Немка лежала неподвижно, но веки дрогнули. Тёплый свет коснулся её лица, и Лера подумала, что в этом новом свете оно стало почти человеческим. Без формы, без фуражки, без оружия — она просто была молодой женщиной, израненной, сбитой с ног, такой же уставшей от войны, как и она сама. Лера подошла ближе, поправила ткань под Шарлоттой, затем тихо присела у стены, ближе к теплу. Пламя играло в её глазах, веки начали тяжелеть. В избе стало тепло. Неуютное укрытие вдруг превратилось в крошечную крепость среди зимы и разрушения. За окном всё ещё слышались далёкие глухие разрывы, но здесь — внутри — царила почти нереальная тишина. Обе девушки начали засыпать. Одна — с лёгким стоном от боли, в чужой стране, не зная, проснётся ли. Другая — со страхом и спутанными мыслями, но с чувством, что, возможно, спасла кого-то. Или себя.