На грани сознания

Проснулась не от звука. Не от прикосновения. От тишины. Она была плотной, как плесень. Лежала на коже. Впитывалась в дыхание. И — самое страшное — в ней не было боли. Но тело всё равно дрожало. Как будто само существование теперь — это продолжение пытки. Гермиона не сразу поняла, где находится. Мозг будто скользил по поверхности, отказываясь нырнуть в реальность. Сначала — холод под ладонями. Шероховатый камень. Потом — вкус металла во рту. И только потом пришла память. Круциатус. Ощущение, будто тебя разрывают на части, не давая умереть. Боль, которая не просто проникает — она меняет. Каждая клетка внутри кричала. И теперь, даже без проклятия, они продолжали дрожать, как если бы ждали — когда снова начнётся. Это было. Это прошло. Это прошло. Это прошло. Но тело не верило. Она попыталась пошевелиться — и сразу пожалела. Судорога прошлась по ногам. В висках застучало. К горлу подкатила тошнота, но она лишь сжала зубы, удерживая контроль — тонкий, зыбкий, как треснувшее стекло. Гермиона открыла глаза. Темнота. Не полная — какая-то вязкая серая мгла. Свет исходил от лампы за дверью, которую Беллатриса оставила… намеренно. Щель в проёме резала пространство, как лезвие. Слишком узкое, чтобы убежать. Слишком открытое, чтобы забыть. Зачем она оставила дверь полуоткрытой? Чтобы я знала, что могу уйти? Или чтобы каждый раз, когда я взгляну туда, я вспоминала, кто решает, откроется ли она дальше? Гермиона с трудом поднялась, опираясь на стену. Каждый вдох отдавался в рёбрах жгучей болью. Как будто воздух царапал изнутри. Я не сломалась. Я не сломалась. Но в голове — тишина. Ни стратегии, ни плана. Только рваные обрывки. И вдруг — странная мысль: а как пахнет утро? Простое, глупое воспоминание. Запах жареного хлеба. Газета, которую отец читал на кухне. Солнечный свет, играющий в стеклянной вазе с нарциссами. Смешной голос диктора по радио. Мама, которая всегда гладила её волосы, прежде чем сказать: “Поспеши, Гермиона, ты опять забудешь завтрак”. Горло сжалось. Это больше не моё. Это больше не будет. Слёзы подступили неожиданно. Не от жалости к себе. Не от страха. А от невозможности вернуть — ту простую, забытую, неоценённую нормальность. Жизнь, которая казалась фоном, а теперь — мечтой. Рон. Гарри. Хогвартс. Мосты. Зимние перчатки. Папа с термосом в парке. Смешная песня о русалках. Первое письмо. Сова. Пыльная библиотека. Мой патронус. Каждое воспоминание — как потерянный зуб. Невозможно вернуть, и пустота в десне болит. Она прижалась лбом к стене. Камень был холодный, и эта резкая ощутимость реального — спасала. Я здесь. Я чувствую. Я жива. Пальцы сжались. Она взглянула на руки: ссадины, потемневшие жилы, синяки. И тонкая полоска крови у ногтя — она, кажется, бессознательно вонзила ногти в ладони, чтобы не закричать. Чтобы не сломаться. И вдруг — воспоминание. Беллатриса. Колени в чёрном. Тёплая ладонь на щеке. Не заклятие. Прикосновение. Я знаю, каково это — когда тебя ненавидят. Но она смотрела не так. Она смотрела, как будто я — загадка. Как будто я уже её, просто об этом не знаю. Гермиона вздрогнула, будто от пощёчины. — Нет. Нет. Нет. — Голос — срывающийся шёпот. Она сломает меня только если я позволю себе подумать, что она не чудовище. Но даже чудовище может знать, как прикоснуться, чтобы оставить след. Она обхватила себя руками. Села у стены, поджав ноги, и замерла. Надо думать. Надо помнить. Надо быть собой. — Меня зовут Гермиона Джин Грейнджер. Я родилась в Лондоне. Мои родители — стоматологи. Я поступила в Хогвартс в 1991 году. Моя палочка — виноградная лоза, сердце дракона, двадцать семь с половиной сантиметров. Я дружу с Гарри Поттером и Роном Уизли. Я… я… Кто я? Тишина не дала ответа. Но она всё ещё дышала. А значит — могла выбрать. Пока ещё могла.