На грани сознания

Гермиона не спала. Время здесь не двигалось вперёд. Оно сжималось, скручивалось, как змея в темноте. Иногда казалось, что прошёл час. Потом — день. Но тело помнило всё. Каждую вспышку боли. Каждый дюйм страха. Каждое слово. Ты ведь уже ждёшь, когда я приду. Она зажала уши ладонями. Чтобы не слышать, как сердце стучит. Чтобы не слышать, как голос Беллатрисы звучит внутри. Шаги. Неспешные. Точные. Уверенные. Нет. Свет из коридора ударил в глаза полосой, разрезавшей темноту. И с ним — она. Вошла легко, почти изящно. На ней не было ничего пугающего. Ни чёрной мантии. Ни жезла. Ни маски чудовища. Просто — женщина. Красивая. Безумная. Опасная. И от этого — только страшнее. Платье облегало её фигуру, скользило по телу с каждым движением. Волосы были распущены. Губы — влажно тёмные. Она будто вошла не в камеру, а в спальню. Гермиона замерла. Инстинктивно попыталась сжаться, как можно дальше отодвинуться к стене, стать тенью. — Какой утренний приём, — прошептала Беллатриса, будто лаская звуки. — Грязнокровка, ты сегодня особенно… красивая в своей слабости. Она опустилась на корточки. Близко. Слишком близко. И, не мигая, уставилась на Гермиону. — Говоришь что-нибудь? Или снова будешь притворяться, что выше этого? Пауза. — Тишина… — Она прищурилась. — Любопытный выбор. Я бы на твоём месте уже плакала, умоляла, целовала бы мои ноги. Но ты держишься. И мне это начинает нравиться. Она медленно, вкрадчиво протянула руку. Не чтобы ударить. А чтобы прикоснуться. Провела пальцами по щеке, стёрла пот или слезу — Гермиона не знала, что именно. — Ты дрожишь, — с нежной насмешкой сказала Беллатриса. — Это от страха? Или оттого, что моё прикосновение — приятнее боли? Гермиона резко отвела лицо. Но Беллатриса только рассмеялась. Мягко. Опасно. Как кошка, играющая с полуживой мышью. — Бедняжка, — вздохнула она. — Ты всё ещё думаешь, что знаешь, где заканчиваешься ты и где начинаюсь я. Но боль размывает границы. И ты больше не уверена, кого ненавидишь больше — меня… или себя. Она встала, обошла Гермиону по кругу, как хищник. — Я видела, как ты дрожала подо мной. Как ты сжималась. Но ты знаешь, что больше всего меня зацепило? Пауза. Беллатриса наклонилась, прошептала прямо в ухо: — Что ты не закричала сразу. Что ты выдерживала. Это ведь требует воли. А значит — я могу взять её. Гермиона стиснула зубы. Руки сжались в кулаки, ногти впивались в ладони. — Я не твоя. — Нет? — Беллатриса подняла бровь. — Тогда почему ты слушаешь? Почему всё ещё здесь? Почему не просишь меня убить тебя? Она резко присела рядом, схватила Гермиону за подбородок, заставляя взглянуть в глаза. Безумие — в зрачках, в голосе, в улыбке. Но и что-то ещё. — Я не хочу тебя ломать, Гермиона. Я хочу, чтобы ты сломалась сама. Красиво. Глубоко. Медленно. И я буду рядом, чтобы ловить каждую трещинку. Щека Гермионы горела от прикосновения. Липкий страх под кожей мешался с чем-то ещё. С отвращением? С отголоском желания? С телесным ужасом, который путает стимулы? — Уходи, — хрипло сказала она. И снова — тишина. Шлёпок. Пощёчина. Не сильная. Но обидная. Резкая. И в этой резкости — унижение. Власть. Презрение. — Это, — прошептала Беллатриса, — чтобы ты запомнила, кто ты. Она выпрямилась, откинула волосы назад и направилась к двери. Перед тем, как выйти, обернулась. — В следующий раз я принесу тебе воду, еду. Или книгу. Может быть, зеркало. Чтобы ты увидела, как меняешься. Но только если ты скажешь хоть одну правду. Она остановилась у порога. — Скажи мне: что ты чувствовала, когда я коснулась тебя? Дверь закрылась. И снова — темнота. И Гермиона осталась с собой. С собой, которую она больше не узнавала. И со щекой, на которой ещё горело — не только от удара. Но и от того, что она почувствовала.