На грани сознания

Камень под щекой был холодным, но уже привычным. Гермиона лежала неподвижно, считая удары собственного сердца. Мир за пределами темницы существовал где-то в другой плоскости — слишком далёкой, чтобы волновать. Когда дверь открылась, она не повернула головы. Шаги. Лёгкие. Уверенные. Запах палёной магии и чего-то сладкого, как цветы на кладбище. — Ты скучала? Беллатриса. Голос её скользнул по телу, как ледяная вода — обжигающе и безжалостно. Гермиона подняла голову и села, медленно, как кошка, которая знает, что за ней наблюдают. — Скажи, — Беллатриса присела на корточки рядом, её тёмные глаза впились в лицо Гермионы, — когда я ушла, тебе стало легче? Гермиона молчала. Губы потрескались, кожа на пальцах порвана. Вопрос казался глупым, но голос Беллатрисы — нет. Он был серьёзным. Почти нежным. — Или ты скучала по моей руке на своей коже? Она не дотронулась — ещё нет. Только смотрела, наклоняя голову, как будто слушала что-то невидимое. — Я думала о тебе, знаешь? Когда резала глотку одному предателю. Мне показалось, что ты бы оценила его последний крик. Такой… музыкальный. — Ты… больная, — выдавила Гермиона хрипло, но язык едва шевелился. — Боль — здорова, — резко, с усмешкой. — Ты просто не умеешь использовать её. Пока. Беллатриса поднялась, подошла к двери — и хлопнула в ладони. Тишина. Потом — шаги. Кто-то принёс еду: кусок хлеба, похлёбка, кружка воды. Слуга бросил на пол, не глядя. — О, нет-нет, — сказала Беллатриса весело. — Сегодня мы делаем всё иначе. Она взяла миску. Села прямо на пол перед Гермионой. И протянула ложку. — Открой рот. Гермиона уставилась на неё с изумлением. Грязные локоны прилипли к лицу, глаза воспалены, но внутри — ярость. Жгучая, упрямая. — Я не… — Не тыкаясь, — перебила Беллатриса, — не угрожая. Не насилуя. Просто… поиграем в заботу. Ты будешь послушной девочкой. Я — заботливой тётей. Она зачерпнула немного и придвинулась ближе. — Ешь, Гермиона. Гермиона оттолкнула руку. Слабое движение, но яростное. Ложка упала. Брызги похлёбки на полу. Беллатриса медленно выпрямилась. Несколько секунд — молчание. Потом… …смех. Тихий, низкий, настоящий. Она провела пальцами по щеке Гермионы. — Хорошо. Всё ещё хочешь быть сильной? Всё ещё хочешь бороться? Она наклонилась ближе. — Это возбуждает. Тепло дыхания. Губы почти коснулись её уха, когда она прошептала: — Ешь, Грязнокровка. Не потому что я заставляю. А потому что иначе — ты уже проиграла. И Гермиона… съела. Один глоток. Второй. С каждым движением ложки Беллатриса всё улыбалась. Как будто кормила что-то внутри неё, что росло — медленно, уверенно. — Вот так, — шепчет она. — Смотри, как ты глотаешь. Смотри, как легко всё это стало. Гермиона не смотрела. Но Беллатриса подняла её за подбородок — медленно, с непрошеной нежностью. Пальцы холодные, ногти острые. И взгляд… без дна. — Вчера ты кричала, — говорит она почти ласково. — Кричала так, что камни трескались. Просила меня уйти. Просила. А теперь… Она облизала губы. Медленно. Смотрела на Гермиону, как хищник, приучающий добычу к себе. — Теперь ты молчишь. Глотаешь. Даже не пытаешься укусить. Гермиона выдохнула сквозь зубы, но голос не поднимался. Тело дрожало не от страха, а от ненависти. Или… от её отсутствия. — Ты думаешь, ты сильная? — продолжала Беллатриса, склонившись ближе. — Ты не знаешь, что такое воля. Воля — это… влюбиться в собственные цепи. Вкусить их. Назвать их свободой. Она провела пальцем по губе Гермионы. — И захотеть больше. Гермиона оттолкнула её. Резко. Словно проснулась. Чаша с едой опрокинулась, горячее содержимое пролилось на колени. — Не трогай меня, — хрипло. — Но ты хочешь, чтобы я трогала. — Нет! — Тогда докажи. Беллатриса выпрямилась. Глаза её вспыхнули. Не ярость. Восторг. Дикая, безумная радость. — Покажи мне свою волю, Гермиона. — Крикни. Ударь. Плюнь мне в лицо. — Сломай меня, если сможешь. Но Гермиона не двигалась. Она сидела среди остывающей пищи, вонзая ногти себе в ладони — не потому что боялась. А потому что внутри — росло что-то опасное. И она знала: это уже не просто ненависть. Это — внимание. Беллатриса подошла к двери. . И исчезла. Гермиона осталась одна. С холодом на коже. И огнём — где-то глубоко под ним.