На грани сознания

Я не знаю, сколько времени прошло. Здесь нет дня. Нет ночи. Только сырой камень, замкнутое пространство, скрип замка и её голос. Голос, от которого подрагивает позвоночник, как от заклятия. И всё же… он становится узнаваемым. Раньше я цеплялась за цифры, за память. Сегодня — какое сегодня? Суббота? Январь? Мне всё равно. Я живу по ритму её шагов. Я слышу, как она идёт — неспешно. Каблуки по каменному полу. Тишина замирает. Тело заранее напрягается — нет, не от страха. От ожидания. Вот что страшно. Я жду. Я, Гермиона Грейнджер, борец за свет, за свободу, за истину, жду её, как ждут приговора. Или прикосновения. Плевок и ласка у неё в одном жесте. Я больше не различаю, где унижение, а где прикосновение, которое оставляет след тепла. Иногда я думаю, что мне холодно, потому что её долго не было. Как это возможно? Моё тело помнит. Её пальцы. Грубые, выжженные. Они оставляют след — не просто на коже. В мышцах. В животе. В мозге. Я хотела бы умереть. Но я всё ещё дышу. И это, наверное, самое отвратительное: я дышу с мыслью о ней. О Беллатрисе Лестрейндж. О палаче. О ведьме. О безумной. Она красивая. Я ненавижу, что замечаю это. Ненавижу её губы, её пальцы, её волосы. Её манеру наклоняться слишком близко. Она не должна быть красивой. Она должна быть чудовищем. Но чудовище смотрит глазами, в которых огонь. Таким горящим взглядом в меня не смотрел никто. Она называет меня грязнокровкой. Она говорит это со смаком, выговаривает с ленивым восхищением, как будто это — моя суть, и она её хочет. Я сжимаюсь. Но не потому, что больно. А потому, что мне стыдно, что я всё ещё хочу остаться собой — даже такой. Стыдно, что я всё ещё чувствую. Вчера она не сказала ни слова. Только поставила еду. Ушла. Но весь вечер я ловила на губах привкус её дыхания. И до сих пор не могу понять — это воспоминание или иллюзия? Я сижу, прислонившись к стене. Я чешусь. Кожа зудит от грязи. Я воняю. Я почти перестала чувствовать себя живой. И вдруг… приходит она. Говорит: «Ты будешь чистой». Не как забота. Как приговор. Я боюсь того, что будет. Но ещё больше — того, что я жду этого. Беллатриса Лестрейндж вошла в меня. Не палочкой. Не пытками. Тенью. Она сидит во мне. Гнездится. Расширяется, как голод. И если завтра она скажет: «Ложись», — я лягу. Если скажет: «Смотри на меня», — я подниму глаза. И даже если скажет: «Проси меня», — я боюсь, что когда-нибудь… я действительно попрошу.

***

Гермиона не услышала её сразу. Беллатриса вошла почти бесшумно. Тени в коридоре даже не шевельнулись. Только после — лёгкий хруст кожаного сапога, и сердце Гермионы дернулось. Как у загнанного животного, которое уже перестало надеяться, но всё ещё помнит, что можно бояться. — Пойдём, — сказала Беллатриса просто. Без заклинаний. Без угроз. Тон… почти обыденный. Гермиона приподняла голову. Губы потрескались. К горлу подступило что-то вязкое, как грязь в собственном рту. — Зачем? — хрипло. — Ты воняешь как собака, грязнокровка, — сказала та мягко, почти как шутку. — Но я не хочу чувствовать это, когда подношу тебя к себе. Пауза. — Ты будешь чистой. Она протянула руку. Не силой. Словно приглашая. И Гермиона — встала. Ноги дрожали. Каждый шаг отдавался в пятках, в коленях, в шее. Тело, измученное, затекшее, сопротивлялось. Но оно шло. Само. По инерции страха. Или влекомое другим. Воду Гермиона заметила сразу — тёплая, парящая в медном тазу. Над ней — висят травы, бальзамы, синие полотенца. На полу — мех. Всё слишком мягкое, слишком ухоженное. Это не пытка. Это не холод камеры. Это страшнее. — Раздевайся, — сказала Беллатриса. Тон её был спокойным, почти скучающим. Как будто она говорит о чём-то очевидном. Гермиона сжалась. — Нет, — прошептала она. Только это. Только слово. Одна защита. Беллатриса подошла ближе. — Ты всё ещё думаешь, что у тебя есть “нет”? — она усмехнулась. Тихо, опасно. — Я дам тебе выбор. Сама. Или… я. Молча. Долго. Сгорбленная, униженная, Гермиона стянула с себя рубаху. Холод ударил в кожу, как плеть. Она вся сжалась, как от удара. Стыдно было не только за наготу — за то, что тело не сопротивлялось. Оно подчинялось. Оно принимало. Беллатриса опустилась на колени. Намочила полотенце. Не палочкой — руками. И провела по ключице. Тёпло. Мягко. Медленно. Гермиона вздрогнула. — Вот, — прошептала Беллатриса. — Уже лучше. И добавила: — Ты почти чистая, грязнокровка. Слова ударили, как пощёчина. Но пальцы продолжали касаться. Скользили по шее, между лопаток, вдоль позвоночника. Это было похоже на ласку. На ритуал. На порабощение. Гермиона закрыла глаза. Просто не чувствовать. Просто исчезнуть. Просто не быть. Но тепло ползло вверх, в затылок, в грудную клетку. И внутри — щёлкнуло. Сзади — прикосновение. Руки Беллатрисы коснулись её волос. Запутанные, тяжёлые, вонючие пряди. Она распустила их, аккуратно, непривычно бережно — только бы не рвали кожу головы. — Что же ты с собой сделала, — прошептала Беллатриса. Слова обволакивали. Скользили по коже, как мыло, как яд. — Волосы — как у зверя. А ведь в тебе было что-то почти… достойное. Гермиона молчала. Сжимала руки на коленях, ногти впивались в кожу. Беллатриса намыливала волосы чем-то густым, пахнущим лавандой и железом. Каждое прикосновение — пытка. Не потому, что больно. Потому, что слишком мягко. — Никто не будет касаться тебя так, — шептала Беллатриса, втирая мыло в кожу черепа. — Потому что никто не захочет. Ты — грязнокровка. Грязная в сущности, в крови, в имени. Но я — захочу. Губы её почти касались уха. — Я могу сделать тебя чистой, Гермиона. По-своему. Она усмехнулась. — Или сломать тебя до такой чистоты, что ты сама попросишь стать моей. Гермиона всхлипнула. Тихо, глухо. Не от слёз. От стыда. Почему тело дрожит не от страха, а от жара? Почему внутри — всё плотнее, всё тяжелее — копится что-то похожее на влечение? Беллатриса смывала пену. Руками. Вода стекала по лопаткам, по спине, по внутренней стороне бедра. — Смотри, как хорошо, — сказала она, почти с нежностью. — — Я даже не проклинаю тебя. Пауза. — Пока. Сквозь жар и унижение, Гермиона чувствовала… странное ощущение. Как будто в ней открылась трещина. И Беллатриса — знает, как в неё проникнуть. — Посмотри на меня, — приказала та. Гермиона медленно обернулась. Взгляд — глаза к глазам. И в этот миг Беллатриса провела пальцами по её щеке, задержала, медленно… медленно провела вниз — к шее, к груди, останавливаясь на каждой косточке, будто изучая. — Ты становишься красивой, — произнесла она. — Даже такая, как ты, может быть… достойной моей руки. Улыбка была кривой. Безумной. — Представь себе. Грязнокровка — и всё же моя.

***

Вода смыта. Волосы — влажные, распущенные по плечам. Тело — обернутое полотном, слишком мягким, чтобы быть реальностью. Всё это — чужое, слишком тихое. В голове шумело. Как после заклинания. Или снов, от которых невозможно проснуться. Беллатриса взяла Гермиону за подбородок. Не грубо — твёрдо. Чтобы видеть её глаза. — Как ты себя чувствуешь? — спросила. В голосе — фальшивая забота. Как у медика, который сам делает больно и сам мажет мазью. Гермиона не ответила. Только моргнула. Горло — в комке. В теле — глухая вялость, как после яда. И… облегчение. Проклятое, постыдное, слабое облегчение. Она впервые не мерзла. Беллатриса кивнула. — Ты даже не плачешь. Как взрослая. Улыбнулась. Почти с уважением. — Это хорошо. Плачь — когда я прикажу. Она повела Гермиону по коридору — не в камеру, не в темницу. Вглубь. Сквозь каменные стены — в комнату с тяжёлыми занавесями, бархатом, тёплой постелью. На прикроватном столике — фляга с водой. Беллатриса взяла её, протянула. — Пей. Гермиона сделала глоток. Руки дрожали. Беллатриса не отнимала флягу — только смотрела. Пронзительно. Тревожно. Как будто вглядывалась в то, как она слабеет. Потом — взяла её за плечо. Медленно опустила на постель. — Не бойся. Сегодня я ничего не буду делать, — сказала она, присаживаясь рядом. — Просто… будь здесь. Молчание. — Привыкай. Одеяло пахло белладонной и жаром. Беллатриса легла рядом, не касаясь. Но Гермиона чувствовала её дыхание — ровное, тяжёлое, чужое. Слишком близко. — Ты тёплая, — прошептала Беллатриса. — Удивительно, как ты ещё не замёрзла за столько дней. Рука медленно коснулась её плеча — не в ласке. В установлении принадлежности. — Спи, грязнокровка. Я позволю. Позволю. Слово ударило сильнее, чем Круциатус. Гермиона закрыла глаза. Не потому, что хотела спать. Потому что больше не знала, кто она, если не под этой рукой. И в темноте — она слышала, как Беллатриса дышит. Ровно. Уверенно. Как будто уже выиграла