Мысли вслух

В кабинете пахло чем—то новым, и Рико не колеблясь указал на это: — Что—то изменилось. Бенджамин издал короткий смешок и со скрипом опустился в кресло. — Да, это так, — ответил он, потирая седую бороду, — Я купил ароматические свечи. Тебе нравится? — Пахнет ванилью, — лишь констатировал Рико, садясь напротив, доверчиво полагаясь на свои уши и память о расположении мебели, по привычке зажав белую трость между бёдер. Знакомое ощущение неровной поверхности старого потёртого дивана и накинутых на него вязаных безделушек успокоили его бушующие нервы. Обычно, когда Рико приходил к Бенджамину, его с головой накрывали разные запахи, но все были ему до боли знакомые: аромат старых книг, пряничное послевкусие горячего какао, слабый запах пряжи и шерсти, периодически — свежей древесины от поделок внука Бенджамина, Гарри. Это никогда не было нежной ноткой карамельной сладости, деликатной терпкостью натуральной стручковой ванили, но Рико решил, что мог с этим жить. — Хорошо, — помолчав немного, ответил Рико, — Это хорошо. Бенджамин удовлетворённо промычал. — Я рад. Хочешь чай? Кофе? — снисходительная улыбка расплылась на его губах, — Какао? Или может быть немного клубничного молока? Рико ощутил, как кончики его ушей пылают. Было сложно признаваться в своих слабостях, даже в самых маленьких и незначительных, и даже если эта маленькая и незначительная слабость — это кружка холодного клубничного молока, наполненная воздушными кусочками нежного маршмеллоу. До прихода Бенджамина в его жизнь, до начала собственной новой жизни, Рико никогда не попробовал бы что—то подобное: спортивные напитки, полезные смузи, протеин, но никак не сахарная бомба, от которой у него слипались зубы. Иногда он думал: что сказал бы на это дядя? Но вместо слов вспоминал лишь тяжёлые удары трости, металлический привкус крови на языке и собственное, проклятое молчание. Поспешив избавиться от этого послевкусия, Рико кивнул: — Да, пожалуйста. Когда Бенджамин встал, чтобы приготовить для них напитки, лицо Рико приобрело выражение полного расслабления. Он прислушивался к успокаивающему алгоритму действий пожилого мужчины и чувствовал себя так, будто находится в крепких, тёплых объятиях своего старого друга. Легкое поскрипывание паркета под ногами Бенджамина, тихое бульканье кипящей воды, звон чайной ложки заставили уголки Рико дернуть в крохотной, едва различимой улыбке. Глухой стук ножа по деревянной доске, рассекающего крупные цилиндрообразные маршмеллоу на более мелкие треугольники — всё это принадлежало отработанным, надежным, знакомым действиям. — Всё готово, — Бенджамин поставил кружку на низкий журнальный столик, повернув её легким движением крупной ручкой в сторону Рико, — Угощайся, не спеши. Рико не сразу потянулся к напитку, неподвижно прислушиваясь к тому, как шумят густые усы Бенджамина при соприкосновении с горячим какао, которое он так любил. Только после того, как Бенджамин издал громкий довольный вздох, причмокнув, Рико засунул указательный и средний палец в ручку, прижал большой палец к краю и сделал большой глоток клубничного молока. Перекатывая на зубах воздушные кусочки маршмеллоу, Рико спросил: — Как поживает Виктория? Бенджамин, всегда готовый поговорить о своей семье, хрюкнул, не отрываясь от напитка. — Ничего нового. Ты же её знаешь. А вот Адам недавно закрыл какой—то большой проект. Я в этом ничего не понимаю, но судя по тому, что от его широкой улыбки не было видно глаз, это событие для него в календаре обведено красным. Рико промычал в ответ. Если с Викторией, дочерью Бенджамина, Рико периодически общался, то с Адамом, её мужем, они лишь обменивались парой фразой. Адам не был плохим парнем. Он был энергичным, громким, но не негодяем. Они были не на одной волне, как говорил Гарри, выражаясь молодёжным языком. — Что насчёт Гарри, к слову? — припомнил Рико. — Он собирается приехать на следующей неделе, — снова хрюкнул Бенджамин, — Хочешь встретиться с ним? — Что об этом думает сам Гарри? — вопросом на вопрос ответил Рико. — Гарри уверен, что ты примешь его с распростертыми объятиями и приготовишь ему свой фирменный яблочный пирог. — С двумя шариками пломбира, — вздохнул Рико, а Бенджамин только весело напевал в ответ. — Что насчет тебя, Ник? — спросил Бенджамин, немного погодя, — На прошлой неделе нам так и не удалось встретиться. — Работа, — Рико поерзал на диване, заведя трость за правую ногу, — За день упаковали тридцать с лишним посылок. Шона до сих пор мутит при одном взгляде на почтовые марки. Бенджамин улыбнулся. — Я могу в это поверить. Молчание повисло между ними. Но ни Рико, ни Бенджамин не испытывали от этого дискомфорта. Это было непринуждённое, в какой—то степени приятное, легкое молчание, наполненное беззаботным мычанием Бенджамина. Поглаживая силиконовую ручку трости, Рико наконец поделился: — Я.. — прочистив горло, он выдохнул, — Я рассказал им кое—что. — О? — Бенджамин потёр усы, но больше ничего не произнёс. Он не нуждался в уточнении, кто такие «они». — Да, — сказал Рико, — Я рассказал о.. о чем—то личном. — Хорошо, — вдохнув аромат какао, мужчина небрежно поинтересовался: — И как ты чувствуешь себя после того, как открылся? — Я не знаю, — честно признался Рико, почувствовав ком тошноты, подступающий к горлу. Он убрал кружку, недолго подержав ладонь на холодной поверхности столика и повторил: — Я не знаю, Бен. Бенджамин не давил. — Это нормально — не знать, Ник, — подбирая слова, он добавил: — У всех нас много вопросов к миру, к самим себе. И когда ты не знаешь ответы на них все, ты погружаешься в пучину и забываешь: невозможно знать всё. — Но это я, — перебил его Рико, — как я не могу знать себя? Бенджамин понимал сомнения Рико. — Люди подобным океанам, — говорит Бенджамин терпеливо, — ты можешь думать, что знаешь дно собственного сознания, потому что исследовал берега и бухты своего опыта. Но океан глубок, и даже самые опытные ныряльщики не достигают дна каждого подводного ущелья. Самопознание — это путешествие, длинною в жизнь. Он сделал паузу, позволив Рико переварить слова, и продолжил: — Наш мозг устроен таким образом, что мы постоянно обновляем своё понимание о себе. То, кем ты был пять лет назад, отличается от тебя сегодняшнего. Это ударило по Рико больше, чем мог себе представить Бенджамин. Рико опустил голову, сжал трость и тут же её разжал. Рико Морияма ненавидел делиться чем—то личным, драгоценным, кусочками себя, закопанными глубоко внутри. У него не было кого—то, кто лелеял бы эти кусочки. Потому что те, кто мог бы, были погублены руками Рико, или их руки были там, чтобы погубить его самого. Николас Джонс был на пути к тому, чтобы выражать свои чувства, эмоции и мысли правильно, и в его жизни были люди, которые хотели и были готовы его услышать. И Николас никогда не посмел бы сломать их. Рико и Николаса ничего не связывало. Рико мёртв. Николас жив. Рико несчастлив и делает других несчастными даже после своей смерти. Николас живёт размеренной жизнью, в которой достаточно слёз и смеха, горечи и сладости. Горло Рико сжалось. — Ты прав, — внезапно охрипшим голосом выдохнул Рико, — Ты прав.