Мысли вслух

Раньше Рико относился одинаково к любому дню недели. С понедельника по воскресенье – каждый его день был копией предыдущего. Он не придавал значения датам, красным числам календаря. Там, где он жил, это ничего не значило даже для того, кем был он. И изменения в однотипной рутине были незначительны настолько, что он не замечал, как они сменяли друг друга: тренировки и матчи, учёба и работа, сон в кровати или сон на тренерской скамье, когда он был слишком изнурен, чтобы вернуться с корта в комнату. Когда это начало меняться, Рико был напуган. Ещё в больнице, прикованный к кровати, в полном отчаянии, преодолевая боль, он стремился подняться, распахнуть свои глаза под тяжелой повязкой и вернуться к тому, что, казалось, текло по его венам – быть Рико Мориямой, быть первым. Было сложно представить, не просто поверить, что это никогда не станет возможным больше. Ичиро ясно дал это понять. Именно эти тяжёлые слова ударили по Рико сильнее всего. Услышав их, сжимая в кулаках белоснежные простыни. Рико тогда решил, что выстрел в висок был ничем по сравнению с тем, как старший брат отверг его. Больше не Морияма. Теперь никто. В тот тяжёлый период Рико начал знакомиться с непостоянством, формировать новые привычки, которые ложились друг на друга, а иногда те, к которым он только успел привыкнуть, растворялись в нём, как горькие воспоминания. Первые месяцы Рико провёл в постели, повернув свинцовую голову в сторону окна. Он отказывался есть, пить. Он учился слушать, ненавидя каждую секунду этого: шуршание занавесок, негромкая болтовня с улицы, за дверью его палаты, превращающиеся в фоновый шум; скрежет колёсиков старой тележки и шарканье балеток старшей медсестры, которая пыхтела и ворчала без конца. Время спустя Рико признается, что со временем он нашёл в этом покой. Это то, что было ему знакомо – постоянство. Поэтому, когда пришло время встать с кровати и совершать первые шаги, Рико почувствовал, как сердце было готово пробить рёбра и вырваться наружу. Его тошнило. Его голова шла кругом. Он ощущал жар, холодный пот. Тяжелую руку, которая стискивала его горло в смертельной хватке. Это было его первой истерикой после той, из–за которой Ичиро был вынужден его осадить: он кричал, размахивал руками, пинался ногами, которые сводило судорогой, отказываясь принимать это. Он сражался, как мог, сам не понимая, за что. На следующий день старшая медсестра привела к нему Бенджамина Найтли. Тогда Рико не удосужился даже повернуться в его сторону. Напичканный успокоительным, обезболивающим, подставив лицо под лучи солнца, проникающие в комнату из запертых окон, он хотел лишь одного – покоя. В тот день старик прошелся по палате, заставив Рико напрячься от звука его шагов и стука коротких каблуков по полу, и сел в кресло. Они молчали. Молчание тянулось бесконечно. Не имея возможности видеть, находясь в присутствии незнакомого, взрослого мужчины, Рико напряг все свои чувства. Его руки, сложенные на животе, дрожали. Он готовился к чему угодно, был готов бороться, защищаться, вгрызться в противника зубами и пустить кровь.. ..Но Бенджамин, мягко кашлянув в кулак, лишь спросил: «Что у тебя сегодня на ужин?» Возможно, удивление от того, что это не было ни ударом, ни толчком, подтолкнуло Рико к тому, что он ответил, отлепив язык, прилипший к нёбу: «Я не знаю.» Бенджамин промычал, и не нуждаясь в поощрении стал рассказывать, что собирается приготовить на ужин, чтобы встретить своего внука после занятий в школе. Бенджамину потребовалось время, чтобы стать рутиной для Рико, и еще больше времени ушло, чтобы Бенджамин стал причиной, по которой одна рутина сменила другую: вместо кровати и окна, Рико познакомился с тростью и комнатой физиотерапии. Медленно, но верно Найтли учил Рико, что есть разница между стабильностью и застреванием на одном месте: «Каждый день река течёт, меняется направление течения, глубина, скорость потока. Но если вы захотите держаться одного берега, избегать изменений, однажды вода смоет вас прочь, оставив позади привычные камни и уютные островки.» Держа это в голове, прокручивая на повторе вновь и вновь, Рико ступил на новый маршрут – маршрут Николаса Джонса. Ичиро вновь пошёл ему навстречу, помог ему с домом и деньгами на первое время. Он ничего не сказал, а Рико не питал надежд – он знал, что Ичиро делает это не из–за каких–либо чувств, и не пытался искать точного ответа на не озвученные вопросы. Рико молча принял это. Бенджамин помог ему обустроиться, принеся с собой коробку какао, зефир и несколько подушек, мягких и теплых, которые Рико принял, демонстративно наморщив нос, а потом всё равно бережно положил на кровать, расправив смятые уголки. Он стал легче относиться к изменениям в своей жизни, вливаясь и уходя от рутины. Ушло несколько недель, чтобы запомнить каждый уголок дома и больше не спотыкаться об ковёр между кухней и гостиной, не натыкаться на мебель, не рыскать рукой в поисках чего–либо. Рико помнит тот момент, когда он решился на что–то большее. Он пришёл на очередной сеанс с Бенджамином и совершенно случайно подслушал телефонный звонок: старый друг Бенджамина из университета, Артур, жаловался на отсутствие рабочего персонала. Работник горячей линии уволился спустя пару месяцев работы, и Артур боялся, что повесив на кого–то эти обязанности, он потеряет ещё работников под тяжестью нагрузки. Неизвестно, что руководило Рико в этот момент, но когда Бенджамин отложил телефон и не успел ещё ничего сказать, он сказал, что хотел бы помочь. Так Рико стал работником «Древней мечты». Артур оказался пожилым мужчиной, в голосе которого всегда слышался неподдельный энтузиазм. Он был громким и удивительно подвижным для своего возраста, особенно если сравнивать его с Бенджамином, который предпочитал свой уютный кабинет занятиям спортом. Рико потребовалось побывать в компании Артура какое–то время, прежде чем он понял, что Артур безобидный. Он мог навевать Рико не самые приятные воспоминания, но сама его личность смягчала углы. Дакота говорила: «Пожилой мужчина, который двадцать четыре на семь ходит в гавайской рубашке и потертых бриджах, слушает One Direction и ест печенье с пола, может навредить только самому себе.» Неторопливо, Рико приобрел новые привычки и выстроил переменчивую рутину, которой был удовлетворен: работа с понедельника по субботу, с девяти утра и до семи вечера за исключением четверга, когда Рико уходил после обеда для посещения гончарного клуба; воскресные встречи с Бенджамином, периодические пятничные тусовки с Дакотой, Шоном и Мишелем, закрывшись в кладовке, разделяя на четверых пиццу пепперони и литр колы. Иногда в рутину включались встречи с людьми, которые смело звались его друзьями, прогулки, прогулы и прочие вещи, которые Рико каким–то образом научился ценить. Но до сих пор было то, что вводило Рико в оцепенение, заставляло его ощущать тяжесть в ногах и зуд в затылке – в конце каждого месяца, двадцатого числа, после обеда звонил его телефон. В этом месяце звонок выпал на вторник, и Рико взял отгул на работе, сославшись на плохое самочувствие, и ждал его, неподвижно сидя на диване, сжимая и разжимая в пальцах мягкую изношенную диванную подушку. Когда телефон, лежавший перед ним на журнальном столике, издал короткую трель, Рико не сразу протянул руку. Он давал себе поблажку каждый раз – три гудка, которые, как он знал, звонивший мог ему простить. Посчитав в уме, Рико прижал телефон в щеке, и тот словно прилип к нему, готовый оставить обжигающее клеймо. Сглотнув, Рико произнес: «Да, дядя.» Тецудзи Морияма на том конце провода выпустил струю серого дыма и промычал в ответ. – Рико, – обошелся он вместо приветствия, – Как твои дела? – и спросил с напускной небрежностью. Рико знал мало о том, в каком сейчас положении находится его дядя. Пару лет назад СМИ разгоняли новости об уходе на пенсию после пережитого потрясения от смерти племянника, «лучшего игрока», как подчеркнул в своём заявлении сам Тецудзи. Тогда это обожгло сознание Рико. Он слушал это на повторе несколько дней. Разные мысли приходили в его голову, но каждая была выбита воспоминаниями о грозной фигуре с тяжёлой тростью. Всё, что знал Рико – это то, что Ичиро сослал Тецудзи так далеко, как только мог, запер его в клетке, которая не могла сравниться с тем клочком свободы, который имел Рико. Рико не был уверен, наказывал ли Ичиро Тецудзи подобным образом, и не смел делать каких–либо предположений. Тем не менее, находясь в своеобразном заключении, Тецудзи неожиданно попросил у Ичиро возможности регулярно связываться с младшим племянником. Их соглашение было ещё одной вещью, которую от Рико держали в неведении до последнего момента, пока не поставили его перед фактом. Каждый звонок от Тецудзи ощущался ржавым гвоздем, вколоченным в макушку Рико. – Всё как обычно, – Рико облизал сухие губы. Слово «нельзя» повторялось в его голове множество раз, одно перекрываясь другим. Старые запреты, сталкивающиеся с новыми, навязанные им самим себе: – Что насчёт тебя, дядя? Тецудзи хмыкнул. – Что, по–твоему, у меня может случиться? Рико съежился от знакомого упрека. Дыхание застряло в горле. Сегодня удар последовал раньше, чем обычно, а значит Тецудзи был не в настроении. В ответ Рико промолчал. Говорить, когда тебя не просят, было нельзя. Рико хорошо запомнил это, когда ему было ещё двенадцать – «уроки хороших манер» было первым, чему Тецудзи его научил. Тецудзи хотел сказать многое. Например о том, что он жил, как животное: крыса, запертая в клетке, бегающая из угла в угол под четким контролем, куда бы он не сунул нос. Настоящая насмешка над ним. Когда–то он был тем, кто разгонял крыс одним своим видом, заставляя их прогибаться под ним. – Он звонил тебе? – однако вместо этого спросил мужчина. Не нужно было спрашивать, о ком идёт речь. Рико прекрасно знал – Ичиро, который занял весь разум Тецудзи, был объектом их разговоров большую часть времени. – Нет, – ответил он, как делал до этого. Ответ, как и вопрос, никогда не менялся. Это было голой правдой, в которую Тецудзи, по ощущениям, не хотел верить – Ичиро было плевать на них. Для него они были, есть и будут мусором, недостойным его внимания. В тех редких случаях, когда Ичиро связывался с ними, это были шестёрки, которые передавали его слова с очевидным безразличием и каким–то пренебрежением. Тецудзи цыкнул, и Рико услышал, как мужчина сплевывает и стискивает челюсти. – Понятно, – даже несмотря на бурлящую ярость, он не был идиотом, чтобы выражать это, когда, вероятнее всего, все их разговоры прослушивались. Ненадолго они замолчали. Рико тёр указательный и средний пальцы друг об друга, отсчитывая секунды до конца – разговоры длились строго шесть минут, но послевкусие от них преследовало его днями и неделями. – Недавно я вспоминал о нашей встрече, – вдруг начал Тецудзи голосом низким, хриплым, от которого у Рико всё похолодело. Он напряг слух, но не уточнил, о какой именно встрече идёт речь, дожидаясь, когда дядя продолжит: – Помнишь, Рико? – тон мужчины заметно смягчился, стал обманчиво нежным и ласковым, – В ту ночь, когда ты был напуган грозой и остался со мной. В этот момент остановилось время. Рико громко сглотнул, до побеления костяшек впившись пальцами в своё бедро. Той ночью действительно была страшная гроза, дождь бил по окнам, полная луна стояла на небе. Но не этим был напуган Рико: занесенная к потолку рука с зажатым в ней ремнем, хлесткие удары металлической бляшки по спине и собственные, горькие рыдание, забившие уши.. Он отчетливо помнил каждое слово, которое дядя произносил, нанося ему удары. Это был длинный монолог об истине: все лжецы и лицемеры, завистливые ублюдки, а Рико – ведомый, глупый, безнадежный ребёнок, который не понимает своей бестолковой головой, что его дядя – единственный, кто честен, открыт и обнажён перед ним, единственный, кому нужно верить, доверять и на кого нужно полагаться. Напоминание об этом – завуалированная угроза. Это то, что мог бы понять только Рико, а для незнающего человека, предположительно того, кто прослушивал их, звучало как что–то мягкое, теплое – воспоминания разлученных дяди и племянника. Рико вновь облизал губы, выдохнул и прошептал: – Я помню, дядя. Всегда будет помнить. Сколько бы не менялась его жизнь, сколько бы не менялись привычки, окружение и люди, было что–то, что невозможно изменить. Тецудзи был удовлетворен его ответом. – Хорошо, малыш. А теперь расскажи мне, чем ты был занят сегодня.