Песни дорог и вольностей

      — In nomine Dei et sub lumine iustitiae, te voco ad ordinem militiae, — прошептал Ян, прикладывая меч к левому плечу.       Сталь похолодила обнажённую кожу, но Индро не дрогнул. Он стоял перед Яном на коленях и просто доверял. Себя, свою душу, свое тело, которое готов был бросить вместо щита, лишь бы уберечь.       — Esto defensor debilium, custos veritatis, et miles sine timore, — меч коснулся правого плеча, и Индро показалось: эта церемония интимнее, чем всё то, что уже между ними было.       По шее Яна стекла капля пота, спустилась ниже и пропала в светлых волосах на груди. Он тоже обнажен по пояс, иначе в кузнице можно было свариться.       У Яна ощутимо тряслись руки. Индро только что закончил ковать для него меч, которым его пан теперь посвящал его в рыцари. Ян волновался сильнее, чем перед собственной свадьбой. Это казалось куда важнее.       Нет, эта церемония казалась самым важным в жизни Яна таинством.       — Surge, et accipe honorem tuum, — наконец прошептал он, приложив меч к макушке.       Индро поднял на него взгляд. Он не мог знать, что отражалось в собственных глазах, но попытался передать через этот короткий зрительный контакт всё то обожание к своему пану, которое не мог высказать ни словами, ни поступками. Это чувство просто было, перекраивало и штопало искореженную душу, пусть и не всегда давало дышать.       Война — это грязное дело, и Индро обязан был уберечь Яна от всего, что она за собой несла. Он бесконечно беспокоился, тревожился, иногда даже без причины, желал защитить, укрыть от всего мира.       Может, теперь станет проще? Когда Индро не просто оруженосец, а щит, который должен прикрывать своего господина, и меч, несущий погибель любому, кто только посмеет притронуться хоть пальцем? Может, так сердце перестанет болезненно сжиматься от паники, ведь у него теперь было право оберегать, заботиться.       Быть подле Яна, его защитником, его рыцарем.       — Per Deum et cor meum, — прошептал Индро и коснулся губами холодной стали, когда Ян опустил меч. — Tibi me offero, ad aeternam fidem.       Руки Яна задрожали сильнее, и Индро взял их в свои ладони. Не вставая с колен, он поцеловал по очереди каждое запястье и продолжил клятву:       — Promitto te custodire, te defendere, et te sequi usque ad finem dierum meorum, — шепот Индро стал тише, манил, и Ян опустился на колени рядом. Отложил меч в сторону, и тогда Индро обхватил в горячих ладонях его лицо. Смотря теперь прямо в глаза своего пана, закончил: — Sit Vita mea tua murus, et sanguis meus — tua pax.       Если это не благословение божье, то что? Наказанием или тем более грехом Индро назвать свою любовь не мог. Подарком — вот чем был для него Ян Птачек. Драгоценностью, богатством всей жизни, которое должно хранить.       Поцелуй, благодарный, искренний. Он не заставил ждать. Соленые от непрошеных слез губы Яна мягко прижались сначала ко лбу, а после — и к губам Индро.       Поцелуй целомудренный. Если таковым можно было назвать близость между мужчинами. Впрочем, сейчас их обоих волновала близость не физическая — духовная. Они читали друг друга по глазам, в легких прикосновениях чувствовали всё.       И когда наконец встали с колен — новопосвященный рыцарь и его пан, — то крепко держались за руки.       Без слов обещая, что никогда больше не потеряют друг друга.