Lilith

Осенний ветер, пропитанный запахом увядающих георгин и дыма от тлеющих листьев, ворвался в город, словно незваный гость. Сентябрьский воздух стал кристально чистым и холодным, обжигая щеки и заставляя кутаться в шарфы. Город находился в северной части страны, поэтому такой холодный месяц для жителей не был чем-то необычным. Багрянец кленов и серебро берез рассыпались по улицам, превращая их в аллеи воспоминаний об ушедшем лете. Дожди, все более частые и затяжные, смывали остатки тепла, оголяя серую реальность городских пейзажей. В самом сердце этого осеннего уныния, словно темный оазис надежды, располагалось здание следственного отдела, которое видело больше человеческих трагедий, чем театры. Старое здание из красного кирпича, потрепанное временем и множеством нераскрытых дел, казалось, впитало в себя всю боль и страдания города. Вечером, когда зажигались фонари, его окна светились тусклым светом, словно маяки в ночном море.  Стол в кабинете, что принадлежал Ханджи Зое, был отражением ее неуемной энергии и хаотичного мышления. Заваленный папками, образцами почвы, лупами и микроскопами, он больше напоминал логово алхимика, чем рабочее место сотрудника полиции. На стенах, испещренных фотографиями с мест преступлений, красовались карты связей, графики и цитаты, написанные ее неразборчивым почерком. Ханджи верила, что истина скрывается в деталях, и она, словно одержимая, искала ее в каждой мелочи. Ее волосы, обычно собранные в небрежный пучок, выбивались и обрамляли лицо, подчеркивая блеск безумного гения в ее глазах. Сегодня она буквально жила делом пропавшей художницы. Чашка остывшего кофе стояла нетронутой, а по лицу пробегали тени усталости. — Чёрт, что не так в этих ценителях искусства, — спросила у самой себя девушка, потирая виски, — никогда не понимала эти каракули!  Это дело они расследуют уже почти половину сентября, а результатов как не было, так и нет. Первого сентября сбросилась в глубокую реку молодая художница, чьи работы были преданы большой огласки из-за необычного стиля написания. Девушка также преподавала в школе уроки рисования у младших классов. У неё почти не было друзей, вырастила одна мать, родственников больше не было.  Причин для суицида быть не могло, а кто мог стать убийцей тоже пока неизвестно. Большое количество людей склоняются к тому, что это один из безумных фанатов ее работ, мог выследить и совершить такое. Такой теории есть место быть, в социальных сетях люди проводят свои «исследования», выдвигая различные теории и тому подобное. Пользователям сети Интернет нравилась эта юная художница: у нее был свой тик ток, где она делилась процессом написания картин, мыслями, идеями, зарисовками. Проводила эфиры с подписчиками, где в режиме реального времени рисовала чьи-то портреты, используя свой необыкновенный стиль.  Кроме того, за ее спиной стоят немалые жертвы денежных средств в приюты. Просто идеальная биография для юной зиждительницы, поэтому, когда спасатели вытащили ее из реки, многие не могли поверить, что это суицид. У нее не было причин покинуть этот мир.  Однако тело девушки уже скоро будет покоиться в земле, никто больше не увидит ее прекрасного лика и новых работ.  Ханджи проверила всё, что можно, как ей казалось. Отпечатки проверялись в её квартире неоднократно, знакомые опрашивались до сих пор. Никто не мог поверить, что такое возможно. Никаких личных дневников, записей, переписок и звонков в телефоне. Буквально ничего.  Мать девушки от стресса и не веры в произошедшее попала в психиатрическую больницу, от неё информации получить не получилось. Еще больше запутывало то, что в её работах не было намеков на то, почему она могла бы распрощаться с жизнью. Заказы в картинах был расписаны на год вперед, кроме того, в школу, в которой она преподавала, уже было направлено ее расписание с её корректировкой. Повторюсь, ничего не предвещало о скорой смерти.  Стол Леви Аккермана был примером аскетичной чистоты. Лишь несколько папок, аккуратно сложенных в стопку, и фотография команды в рамке. Ничего лишнего. Все функционально и эффективно. Полумрак, в который он предпочитал погружать кабинет, подчеркивал его сосредоточенность и отстраненность. Леви, с его неизменным суровым выражением лица и пронизывающим взглядом, казался воплощением дисциплины и порядка. Вчера он довел расследование дела об ограблении в особняке до конца с блестящим успехом: быстро, качественно, без лишних слов. Изначально с ним была его напарница — Петра — но она взяла больничный, поэтому дело он завершил сам. Вот причина, по которой сегодня он наконец-то продолжит расследование вместе с Ханджи. Ранее он начал сам это дело, однако из-за других преступлений он дал поручения Зое.  — Начинаем сначала, — Ханджи привыкла к такому поведению своего коллеги: ни доброго утра, ни как дела.  — Леви, я уже начинала сначала и ни раз, — посмотрела на него с долей усталости, — и ни два.  — Я видел, — сел на свое место, — хочу еще раз посмотреть на тело этой утопленницы.  — У неё похороны через несколько часов, тебя не смущает? — Подождут, — сказал — как отрезал. Морг встретил Леви стерильным холодом и приторным запахом формалина, разъедающим ноздри, в перемешку с ароматом гниения и испражнений. Стены, облицованные кафельной плиткой, блестели под тусклым светом ламп, отбрасывая резкие тени. Здесь, в царстве тишины и разложения, время текло по своим законам, медленно и неумолимо. Тела, накрытые белыми простынями, лежали на металлических столах, словно безмолвные свидетели трагедий, разыгравшихся в городе. Леви привык к запаху смерти. Он знал его от и до, от тонкого намека на запах свежей крови до тошнотворного смрада разложения. Но здесь, в морге, этот запах был особенно гнетущим, пропитанным отчаянием и безысходностью. Тело художницы лежало на одном из центральных столов, накрытое простыней лишь до подбородка. Формалин, циркулирующий в ее венах уже вторую неделю, неестественно раздул кожу, придав ей восковую бледность. Но даже под слоем смерти Леви смог узнать ее. Глаза, некогда наверняка полные жизни и вдохновения, были закрыты, словно навеки погруженные в глубокий сон. Главным акцентом, даже в этой мрачной обстановке, были ее волосы. Рыжие, как пламя заката, они рассыпались по столу, словно опавшие листья осени. Формалин придал им неестественный блеск, но даже он не смог скрыть их яркость, их бунтарский дух. Леви вспомнил фотографии ее картин, где преобладали теплые, огненные тона. Кажется, вся ее жизненная энергия сконцентрировалась в этих волосах, теперь навеки угасших. Патологоанатом, мужчина средних лет с уставшим лицом и запавшими глазами, ждал Леви у стола. — Мистр Аккерман, – произнес он тихим голосом, – Тело находится здесь уже почти две недели. Причина смерти – утопление. Никаких следов насилия обнаружено не было. Леви кивнул, надевая перчатки и маску. Он приблизился к телу, внимательно осматривая лицо и шею. Он знал, что патологоанатом сделал свою работу, но он должен был убедиться сам. Мелкие детали часто ускользают от внимания, но именно они могут стать ключом к разгадке. Он откинул простыню, осматривая ее тело. На бледной коже отчетливо виднелись синие прожилки вен, словно реки, застывшие под слоем льда. Руки, некогда державшие кисть, теперь безжизненно лежали по бокам. Леви внимательно осмотрел ее пальцы. Под ногтями, несмотря на пребывание под водой порядком трех дней, виднелись частички краски — свидетельство ее страсти к искусству. — Есть что-нибудь необычное? – спросил патологоанатом. Леви молчал, продолжая осматривать тело. Он обратил внимание на небольшой шрам на ее правом плече. Небольшой, едва заметный, но все же шрам. — Что это за шрам?– спросил Леви, указывая на плечо. — Вероятно, старая травма. Ничего особенного, – ответил патологоанатом. — Уверены? Выглядит несильно старым, — Леви пристально посмотрел на него. Патологоанатом удивленно вскинул брови:  — Не вижу смысла заострять внимания, к делу он не относится, — устало, но уверено сделал заключение. — Поверю вам, – отрезал Леви своим фирменным, безапелляционным тоном. Патологоанатом вздохнул. Не нравилось Леви это дело — по трупам шататься. Не смыслил он в этом. Не был уверен, ответят ли ему верно на все поставленные вопросы. Но доктор Шадис уже много лет работает у них, поэтому стоило довериться ему.  Леви вернулся к лицу художницы. Он медленно провел рукой по ее щеке, чувствуя холод восковой кожи. Ее рыжие волосы, словно маяк в этом царстве тьмы, манили его, заставляли искать разгадку в ее прошлом. Он знал, что она не просто утонула. Что-то или кто-то заставил ее покинуть этот мир. И он, Леви Аккерман, намерен это выяснить. Даже если для этого придется спуститься в самые темные глубины человеческой души. Его размышления были прерваны резким звонком мобильного. Посмотрев, кто ему звонит, Леви нахмурился:  — У тебя есть два слова или я кладу трубку, — зная, что Ханджи может сказать сто слов не по делу, проворчал он. — Предсмертная записка, — прозвучало в трубке.  Ладно, когда Ханджи сильно увлечена, она способна и на такое.  *** Палата, пропахшая хлоркой и безнадежностью, стала для Жана тюрьмой его собственных воспоминаний. Каждый день, казалось, тянулся бесконечно, словно его заключили в петлю времени, где он снова и снова переживал одни и те же мучительные моменты. Блеклые стены, словно зеркала, отражали не свет, а лишь тень его прошлого, темного и беспощадного. Его тело, искалеченное и сломанное, было лишь физическим проявлением ран, терзавших его душу. Глубоко внутри него жил мрак, который он отчаянно пытался скрыть от окружающих. Он знал, что должен затаиться здесь, пока не придет всё в норму.  Воспоминания были подобны осколкам стекла, вонзающимся в его сознание. Каждая вспышка – лишь укол боли, напоминающий о совершенных ошибках, о принятых решениях, которые привели его сюда, в эту палату, на грань между жизнью и смертью. Он видел лица, слышал голоса, чувствовал запах крови и страха. Он пытался убежать, спрятаться, забыть. Но прошлое преследовало его, словно тень, неотступно следуя по пятам. Физиотерапия с Хисторией — молодой медсестрой в этом отделении —  была не просто испытанием для тела, а мучением для души. Каждое движение, каждый вздох напоминали ему о его слабости, о его неспособности контролировать свою жизнь. Он сгорал от стыда и гнева, но молчал. Он не мог позволить себе раскрыть свои истинные чувства. Визиты доктора Ханнеса, с его спокойным и участливым взглядом, вызывали в Жане противоречивые чувства. Он ценил его заботу, но боялся, что доктор увидит сквозь него маску, распознает скрытые мотивы. Он боялся, что его разоблачат, что его прошлое выплывет наружу и уничтожит все, что у него осталось. Хистория вошла тихо, словно боясь спугнуть хрупкое равновесие покоя. В руках она держала стопку свежевыстиранных полотенец, а на лице сияла мягкая, ободряющая улыбка. Жан лежал на койке, глядя в окно. Его взгляд был пустым, словно он смотрел сквозь стены, в невидимый мир своих воспоминаний. Хистория знала, что сегодня ему особенно тяжело. Боль от травм, помноженная на груз прошлого, давили на него с неимоверной силой. — Как сегодня настроение, Жан? – спрашивал доктор, осматривая его. — Все в порядке, доктор, – отвечал Жан, стараясь избегать его взгляда. — Важно не замыкаться в себе, Жан. Если есть что-то, что вас беспокоит, поговорите со мной, – советовал доктор. — Мне не о чем говорить, – отвечал Жан, — особенно вам, — обрывает разговор. Он не мог доверится здесь никому. Он должен был нести всё в себе, как проклятие. Пока не выберется отсюда. Ночью, когда боль утихала, его посещали кошмары. Он видел себя в темных переулках, слышал крики, чувствовал запах пороха, спирта, гари. Он просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем. Он не знал, как долго он сможет это выдержать. — Кирштайн, к вам посетитель, — сообщила старшая медсестра, на секунду просовывая голову в открывшуюся дверь.  — Да, сейчас выйду, — парень в мгновение изменился в лице и эмоциях на нём. Хистория встрепенулась вслед за ним. Она развернула кресло-каталку, придвинув его вплотную к кровати. Затем, не говоря ни слова, начала готовить Жана к пересадке. — Ты уже знаешь весь процесс, приподними себя, осторожно, – сказала Хистория, аккуратно подкладывая подушки под его спину. Жан поморщился от боли, но молча позволил ей помочь. Она работала осторожно и нежно, словно обращалась с хрупкой вазой.  — Теперь нужно свесить ноги с кровати, – продолжала Хистория. Она медленно, сантиметр за сантиметром, опускала его здоровую ногу, а затем осторожно взялась за ногу в гипсе. Жан ругнулся от резкой боли, и Хистория тут же остановилась. — Прости, Жан. Я не хотела сделать тебе больно, – извинилась она, глядя на него с сочувствием. — Все в порядке, – прохрипел Жан, с трудом переводя дыхание. В такие моменты ему казалось, что вся эта терапия ему вообще не помогает. Как был жалким и беспомощным, так и остался.  Хистория дала ему немного времени прийти в себя, а затем продолжила. С невероятной осторожностью она опустила его ногу в гипсе на пол. Жан с трудом сдерживал стон. — Готов? – спросила Хистория, глядя ему в глаза. Жан кивнул, хотя в его глазах читался страх: вдруг она, святая святых в его глазах, зайдет и увидит эту картину.  Хистория встала перед Жаном, обхватила его руками под мышки и медленно, но уверенно потянула его вверх. Жан, опираясь на ее поддержку, попытался привстать. Боль пронзила все его тело, словно тысячи иголок вонзились в его мышцы. Он вскрикнул, но Хистория продолжала тянуть его, не отступая ни на шаг.  Наконец, Жан оказался в сидячем положении на краю кровати. Он тяжело дышал, а пот катился по его лицу. Хистория поднесла к его губам стакан воды. — Маленькими глотками, – сказала она. Жан сделал несколько глотков, и ему стало немного легче.   — Теперь самое сложное – пересадка в кресло, – сказала Хистория. Она встала перед Жаном, приготовившись к рывку. Жан обхватил ее руками за плечи, и она, на счет три, резко повернула его в сторону кресла. Несколько секунд, которые показались вечностью, Жан висел в воздухе, опираясь только на поддержку Хистории. Затем, она мягко опустила его в кресло. Жан откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Он был измотан, но счастлив. Ему удалось это сделать. — Ты молодец, Жан! Ты справился! – воскликнула Хистория, улыбаясь ему. Жан открыл глаза и посмотрел на Хисторию. В его глазах появилась немая благодарность. — Спасибо, Хистория, – прошептал он с отвращением. Не к ней, а к себе. — Всегда пожалуйста, – ответила Хистория, и ее улыбка стала еще ярче. Она накрыла его ноги теплым пледом и убедилась, что ему удобно. Затем встала сзади и аккуратно покатила кресло к выходу из палаты.  — Микаса Аккерман! Вы каждый день в одно и то же время, вот эта пунктуальность! — увидев медсестру из нейрохирургии, воскликнула Хистория.  — День добрый, — коротко поприветствовала Райс темноволосая, — я заберу его, — не вопрос, утверждение.  — Да-да, — Хистория отошла от них.  Жан чувствовал спиной взгляд Хистории, пронизанный жалостью и отчаянием. Этот взгляд был хуже презрения, хуже ненависти. Он напоминал о том, каким он был, и каким он стал. Обернуться он не мог. Это было выше его сил. Его ноги, мертвые и бесполезные, словно якоря, удерживали его в этом кошмаре, не давая ни бежать, ни утонуть.  Это был его выбор. Стать таким — полностью его решение и ответственность.  Микаса молчала. Ее лицо было непроницаемым, как маска, скрывающая истинные чувства. Жан пытался прочитать в ее глазах хоть что-то – жалость, отвращение, страх – но находил лишь пустоту, зловещую и всепоглощающую. Кто она? Ангел или демон? Спасительница или палач? Он не знал. Он больше ничего не знал. Они выехали из больницы. Осенний воздух, пропитанный запахом гниющей земли, обдал его холодом, словно прикосновением ледяного склепа. Жан задыхался. Свобода, которая когда-то казалась ему самым ценным даром, теперь была невыносимой пыткой. Микаса остановила кресло-каталку у края небольшого парка, где изувеченные деревья, словно жертвы войны, тянули свои корявые ветви к серому небу. Иллюзия жизни – дети, играющие в тени уродливых деревьев, старики, влачащие свои тела по извилистым тропинкам, влюбленные, сжимающие друг друга в объятиях, полные надежды, которую они, конечно же, не знали. Иллюзия жизни, которой он больше не мог коснуться. Наконец, Микаса заговорила. Ее голос был тихим и безжизненным, как шепот призрака. – Тебе здесь нравится? – спросила она, словно произнося заранее заученную фразу. Жан пожал плечами, чувствуя, как его тело сотрясает дрожь.  — После нейрохирургии, — усмехнулся Жан, — нравится, конечно, нравится, — улыбнулся как только мог. Для неё одной.  — Я рада, — улыбнулась и присела на скамью, чтобы быть на одном уровне с ним.  Наступило неловкое молчание. В парк им разрешили выходить не так давно, это буквально четвертый их выход сюда, поэтому Жан немного, но поглядывал по сторонам, изучая окружающее его. Из нейрохирургии его перевели два месяца назад, чему он реально был рад.  — Как работа? — первый базовый вопрос в их ежедневных диалогах от Кирштайна, — Спокойно всё?  — Да, всё по-старому, — снова молчание.  Им не нужны были разговоры, молчания хватало. У них всегда было так. Их связь была построена не на словах, а на понимании, на общей боли, на знании того, что они оба видели слишком много. Они оба несли на себе груз прошлого, который не отпустит их никогда.  — Эрен спрашивал о тебе, — вдруг заговорила девушка, опуская взгляд.  — Вот как, — усмехнулся парень, — и что ты ответила?  — Что ты и просил ему ответить, то и сказала, — грустно улыбнулась.  Жан одобрительно кивнул.  — Как он?  — Лучше, чем когда-либо, мне кажется, — снова тишина. Жан вдохнул воздуха глубже, стараясь как можно лучше насытиться и прослышать ароматом осени. Кроткий запах прелых листьев смешивался с терпким ароматом яблок, принесённых ветром с дальних садов. Запах увядания, запах завершения – такой же, как и в его собственной жизни, сломанной и неполной. Но рядом с Микасой всё приобретало другие оттенки, всё начинало цвести, словно последние, отчаянные цветы, распускающиеся перед неминуемым морозом. Она сидела рядом, неподвижная, как статуя, выточенная из печали и стали. Ее профиль, освещенный закатным солнцем, казался резким и прекрасным, словно у древней богини. Жан ловил себя на мысли, что любуется ею, как произведением искусства, понимая, что никогда больше не сможет прикоснуться к нему, не сломав хрупкую красоту. Но даже сквозь эту мрачную пелену пробивался тонкий луч надежды. Надежда, что она, хотя бы на мгновение, увидит в нем не просто друга её брата, не просто близкого для их семьи, а мужчину, который готов посвятить ей всю свою жизнь. Надежда, что его любовь, пусть и безответная, сможет согреть ее холодное сердце. Микаса повернула голову и посмотрела на него. Ее глаза, темные и глубокие, словно омуты, на мгновение показались полными какой-то странной, невысказанной тоски. И в этот момент, Жан почувствовал, как в нем расцветает надежда – хрупкий, нежный цветок, пробивающийся сквозь мертвую землю его разбитого сердца. Любовь к ней была и благословением, и проклятием. Она давала ему силы жить, но одновременно напоминала о том, чего он никогда не сможет иметь. Сейчас он был прикован к коляске, а она – к своим воспоминаниям. Они были рядом, но так далеки друг от друга. И в этой трагической близости крылась вся суть их несбывшейся любви. Любви, которая цвела в тени мрачных сожалений, словно редкий цветок, распускающийся на кладбище. Ночь, проведенная вместе… Это воспоминание, словно осколок стекла, сверкающий и острый, ранивший душу Жана каждый раз, когда он о нем думал. Это не была ночь страсти, безудержной любви или долгожданного воссоединения. Нет. Это была ночь отчаяния, общей боли и хрупкого, мимолетного тепла, которое они смогли подарить друг другу в темноте. Под утро она ушла, не оставив ни слова. Он больше никогда не упоминал об этой ночи. Она тоже. Но в его памяти она осталась навсегда – как напоминание о его бессилии, о ее скорби, о их сломанных судьбах. Это была ночь, которую он одновременно хотел забыть и запомнить навсегда. Ночь, когда он был так близко к ней и так далеко от ее сердца. Ночь, которая навсегда изменила их жизни, оставив шрам, который никогда не заживет. Это воспоминание – не о любви. Это воспоминание – о потере. И о той хрупкой, мимолетной надежде, которая зародилась в темноте и умерла на рассвете. Жан не любил вспоминать эту ночь, которая многое поменяла между ними. Но почему-то именно сейчас всплыло это событие в голове парня. Без «почему-то», Жан знал причину.  Каждый раз, когда речь в их немногословном диалоге заходит про Эрена, в голове сразу всплывает это событие. Этот парень… всегда будет между ними.  Жан снимает с себя плед, осторожно подъезжает к девушке и накрывает им. Видит, что она начинает замерзать, поэтому, не спрашивая разрешения, делает это.  Сейчас он рад, что она рядом. Она с ним, сидит и смотрит на детей, играющих в тени осенних деревьев, стариков, влачащих свои тела по извилистым тропинкам, влюбленных, сжимающих друг друга в объятиях, полные надежды и мечтаний. Теперь это не казалось иллюзией жизни. Не рядом с ней.  Рядом с ней он касался жизни.  *** Психиатрическое отделение казалось лабиринтом тишины и приглушенного света. Длинные коридоры, выкрашенные в успокаивающие, но унылые пастельные тона, казались бесконечными. Запах лекарств и тоски витал в воздухе, въедаясь в одежду и сознание. Двери палат плотно закрыты, словно скрывали за собой глубокие, личные драмы. Здесь время текло иначе, медленно и мучительно, словно пытка. В палате №402, у кровати под номером 4, лежала госпожа Маргарет. Ее глаза серые, запавшие и тусклые, казались лишенными всякой искры жизни. Она почти не двигалась, словно уже сама превратилась в одну из этих безликих стен, что окружали её. Врачи приходили к ней редко, лишь для того, чтобы проверить ее состояние и дать лекарства. Они знали, что слова бесполезны. Никакие заверения в поддержке, никакие утешения не могли проникнуть сквозь толстую стену ее горя. Сегодня эта стена дала трещину. Медсестра, молодая девушка с сочувствующим взглядом, осматривала госпожу Маргарет. Она заметила, что пальцы пациентки странно сжаты. Осторожно разжав их, она увидела маленький, смятый клочок бумаги. Когда девушка открыла его, по её телу пробежал холодок. Это была предсмертная записка, написанная дрожащей рукой. Несколько строк, полных отчаяния и боли, обращенных к матери. Подпись: Мишель. "Матушка, прости меня. Я так не могу больше. Я не вижу смысла. Я люблю тебя, но мне нужно уйти. Не вини себя ни в чем. Это всё моя вина. Прощай." Медсестра позвала врачей. Психиатр, опытный мужчина с усталым лицом, внимательно прочитал записку. Он молча покачал головой. Он знал Мишель Дюбуа. Точнее, он тоже знал историю молодой творительницы, ведь весь интернет кипел от этой новости, а у больницы не раз собирались репортеры. Талантливая художница, чьи картины были полны света и красок.  Найти записку в руках ее матери – это было ударом ниже пояса. Это означало, что все эти мучительные дни госпожа Маргарет хранила ее, как самое ценное и одновременно самое страшное сокровище. Она знала, что эта записка – доказательство ее потери, но в то же время она не могла расстаться с последними словами своей дочери. Они решили поговорить с ней, как можно более осторожно и деликатно. Они надеялись, что смогут помочь ей справиться с этим новым ударом и найти хоть какой-то смысл в этой трагедии. Но в палате №402 царила тишина. Госпожа Дюбуа лежала, как и прежде, неподвижная и безмолвная. В ее глазах не было ни слез, ни эмоций. Только бесконечная, всепоглощающая пустота. Врачи понимали, что они опоздали. Нашли записку слишком поздно. Мать уже давно утонула в своем горе, как и ее дочь. И психиатрическое отделение, этот лабиринт тишины и тоски, стало ее последним приютом. Местом, где она, наконец, нашла покой, пусть и покой мертвых. Тишина палаты №402 нарушилась резким скрипом открывающейся двери. В палату вошел мужчина в строгом темном пальто, от которого веяло холодом и официальным тоном. Это был Леви Аккерман, следователь. Его взгляд, острый и пронзительный, словно лезвие, сразу же остановился на госпоже Маргарет, сидевшей неподвижно на кровати. Врач попытался остановить его, жестом показывая на состояние пациентки.  — Детектив, я понимаю вашу настойчивость, но сейчас не лучшее время. Она не в состоянии давать показания.  Леви проигнорировал его, приближаясь к кровати.  — Нам нужно выяснить некоторые обстоятельства, касающиеся смерти ее дочери, — начал он, — Предсмертная записка, найденная у нее в руках, может содержать важную информацию для расследования, — его голос был тихим, но твердым, не допускающим возражений. Он присел на край кровати, наклонившись к госпоже Маргарет. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнула тень сочувствия.  — Госпожа Маргарет, я понимаю, что вам сейчас тяжело. Но нам нужна ваша помощь. Вы помните, как эта записка оказалась у вас?  Женщина не ответила, продолжая смотреть пустым взглядом в стену напротив. Леви терпеливо ждал, не оказывая давления. — Вы что-нибудь знаете об обстоятельствах, предшествовавших самоубийству Мишель? Может быть, она говорила вам о своих планах? О своих проблемах? — эти вопросы уже задавались неоднократно бедной женщине, но Леви был обязан спросить снова. С нахождением предсмертной записки многое менялось в деле.  Тишина заполнила палату.  — Эта записка… Она была написана недавно? Или вы хранили ее с момента смерти Мишель? — продолжил задавать вопросы следователь.  Никакой реакции. Леви вздохнул. Он понимал, что она не ответит. Ее разум заперт в клетке скорби, и никакие вопросы не смогут его открыть. — Хорошо. Тогда я задам другой вопрос. Вам известно о каких-либо людях, которые могли желать смерти Мишель? Были у нее враги? Недоброжелатели? — базовые вопросы продолжались.  В этот момент дверь снова открылась и в палату вошла женщина в очках с толстой оправой, с волосами, собранными в небрежный пучок. Это была Ханджи Зое. Ее взгляд метался по комнате, пытаясь охватить все детали. — Леви! Прости, что вмешиваюсь, но криминалист закончил анализ записки. Есть кое-что интересное.  — Ханджи, сейчас не время. Я провожу допрос, — Леви нахмурился.  — Но это важно! Анализ бумаги и чернил показал, что записка была написана… пару недель назад. Примерно в то время, когда умерла Мишель. Ханджи взглянула на госпожу Маргарет, ее глаза полны понимания.  Леви нахмурился еще сильнее. Он смотрел на госпожу Маргарет, и внезапно увидел в ней не просто сломленную горем мать, а жертву. Жертву трагедии, которую она не смогла пережить. — На сегодня хватит, — он встал с кровати, отходя от госпожи Маргарет, — здесь больше нечего делать. Мы вернемся позже, если возникнет необходимость. Он посмотрел на врача, и в его глазах читалось извинение.  — Простите за беспокойство. Мы понимаем ваше положение.  Леви и Ханджи вышли из палаты, оставляя госпожу Маргарет наедине со своей скорбью. В коридоре Ханджи спросила:  — Что ты думаешь, Леви?  Леви остановился, глядя в окно на серый осенний пейзаж. — Нет. Она ничего не скрывает. Она просто… сломлена. И записка… Это просто доказательство ее потери. Доказательство того, что она не смогла спасти свою дочь. — Но мы должны продолжить расследование, Леви. Мы должны выяснить, почему Мишель покончила с собой. Может быть, за ее смертью стоит кто-то еще.  Леви кивнул.  — Да. Мы должны. Эта записка еще ни о чем нам не говорит. Её могли подкинуть. Кто знает, был ли это почерк Мишель, — размышлял он, — да, надо удостовериться в этом. Они молча пошли по коридору, оставляя за собой палату и ее молчаливую обитательницу. В психиатрическом отделении снова воцарилась тишина, но теперь она казалась еще более гнетущей и тяжелой, словно впитала в себя всю боль и скорбь этого мира. Леви достал свой мобильный телефон, вышедши на улицу. Прохладный осенний ветер обдувал его лицо, но мысли его оставались мрачными и тяжелыми, как свинцовые тучи, затянувшие небо. Он набрал номер, ожидая гудков. — Аккерман, — раздался в трубке знакомый властный голос. Эрвин Смит, начальник Леви. — Эрвин, я по делу Маргарет звоню, — сухо начал Леви. Последовала небольшая пауза.  — Дело закрыто, — резко сообщил Эрвин монотонным голосом.  Леви не имел права оспаривать приказы Эрвина. Кого угодно, но только не его.  — Я могу узнать причину? — спросил Аккерман.  — Нет, — отрезал Смит, — возвращался в отдел, у нас появился дело посерьезнее, — и сбросил.  Следователь раздраженно засунул телефон в карман брюк. Экран погас, словно последний проблеск надежды на справедливость. Такое случалось не в первый раз: Эрвин всегда будет делать так, как надо ему. Даже когда Леви доводил дело практически до конца, вгрызаясь в каждый факт, в каждую деталь, Смит мог в любой момент или закрыть дело, руководствуясь какими-то своими, высшими соображениями, или продолжить его сам, отодвинув Леви в сторону. Аккерман не препятствовал. Никогда не оспаривал решений начальства, даже если его внутреннее чутье кричало об обратном. Он знал свое место. Но чувство справедливости, этот маленький, но неугомонный червячок внутри него, все равно продолжало грызть, съедая остатки былого энтузиазма и оставляя взамен лишь горький привкус разочарования. Но он не мог по-другому. Он не имел права на протест. Если б не Эрвин Смит, его, Леви Аккермана, здесь не было бы вообще. Ни следователя, ни человека. Эрвин вытащил его из той ямы, из той грязи, в которую он сам себя загнал, дав шанс на новую жизнь, на искупление прошлых грехов. Поэтому он был обязан. Обязан подчиняться, выполнять приказы и молчать, даже если его душа разрывалась на части. Небо над головой становилось все темнее, грозясь разразиться ливнем. Холодный ветер пронизывал насквозь, словно напоминая о бренности всего сущего. Леви достал из кармана пачку сигарет, нервно вытащил одну и прикурил. Первая затяжка обожгла легкие, но принесла кратковременное облегчение. Он почти не курил, но в моменты, когда Смит так нагло обрывал его дела… Он взглянул на здание психиатрической больницы. Ее серые стены, словно надгробные плиты, возвышались над землей, напоминая о смерти и безумии. Леви вспомнил глаза той женщины, матери Мишель, пустые и лишенные всякой надежды. Ему захотелось помочь ей, облегчить ее боль, но он знал, что это невозможно. Некоторые раны не заживают. Некоторые потери невосполнимы. Леви затянулся еще раз, выбрасывая окурок на землю и раздавливая его ботинком. Он повернулся и пошел прочь, прочь от этого места, прочь от боли и отчаяния. Он должен был двигаться дальше, должен был продолжать бороться с преступностью, даже если это казалось бессмысленным и бесполезным. Он был Леви Аккерманом, и он был солдатом. Солдатом, сражающимся на передовой в войне с тьмой. И он будет продолжать сражаться, пока у него есть силы. Даже если эта война никогда не закончится. Даже если он никогда не сможет одержать победу. Потому что так приказал Эрвин. И потому что, в конечном счете, это был его долг. Его единственный шанс на искупление. *** Квартира дышала умиротворяющей чистотой и приглушенным светом торшера, который Микаса оставила включенным, уходя на смену. Воздух, пропитанный запахом травяного чая и мягкого стирального порошка, успокаивал, контрастируя с липким запахом антисептика, преследовавшим ее после тяжелой смены в нейрохирургии.  Микаса скинула рабочую куртку на спинку стула, чувствуя ноющую боль в ногах после многих часов на ногах. Посмотрела на себя в зеркало в прихожей: темные круги под глазами, уставший взгляд. Она привыкла к этому. Сегодня и завтра она будет отдыхать, чтобы не выглядеть так устрашающе.  В гостиной ее ждал Эрен. Он сидел на диване, уронив голову на руки. На коленях – раскрытый учебник по юриспруденции, но было очевидно, что он не читал. Его плечи слегка подрагивали. Эрен учился на юрфаке, пытаясь найти свое место в мире после… всего того, что случилось. Микаса старалась не думать об этом. Запирала воспоминания в самой дальней комнате своей памяти. — Эрен? — тихо позвала Микаса, подходя ближе. Она присела рядом, касаясь его плеча. Он вздрогнул, словно от неожиданного толчка, и резко поднял голову. В его глазах плескалась какая-то испуганная настороженность. — Микаса! Ты уже вернулась, — он сглотнул, пытаясь улыбнуться, — я просто… Задремал. Микаса знала, что это неправда. Она видела эти моменты и раньше. Длинные, непрошенные тени прошлого, которые накрывали его, лишая радости и покоя. Она научилась распознавать эти признаки, научилась быть рядом и ждать, пока буря не утихнет. — Как сегодня? — спросила она, стараясь говорить спокойно и мягко. Он пожал плечами.  — Тяжело. Но уголовное право мне понравилось, — он взял в руки учебник, теребя его страницы. Микаса знала, что дело не только в уголовном праве. Но она не стала давить на него. — Ты навещала Жана? — спросил Эрен, избегая зрительного контакта. Его голос был глухим, словно он боялся произнести это имя вслух. Сегодня что-то все чувства чересчур обострились.  Микаса вздохнула. Этот вопрос всегда вызывал у нее тяжесть в груди.  — Да. Была сегодня днем, — ответила она.  — И как он? — Эрен продолжал смотреть в пол. Микаса снова солгала.  — Держится. Делает успехи. Физиотерапия идет по плану, — она знала, что эта ложь не убедит никого, особенно Эрена. — Ты не можешь спасти всех, Микаса. Его слова прозвучали так знакомо, так грустно. Словно он сам пытался убедить себя в этом. Микаса взяла его руку в свою. Его пальцы были холодными. Она крепко сжала его ладонь, пытаясь передать ему свое тепло. — Пойдем, я сделаю тебе чай, — сказала она.  Эрен слабо улыбнулся. Он не любил чай.  Но никогда не отказывался от него, когда Микаса предлагала.  — Я опоздаю на работу, — он посмотрел на часы.  Нет, он любил процесс «семейного» чаепития.  — Пять минут, — слабая улыбка.  А Микаса — его семья.  Они встали с дивана и пошли в кухню. Микаса знала, что одной чашкой чая проблемы не решить. Но она знала и то, что ее любовь и забота – это все, что она может ему дать. И что этого, возможно, достаточно, чтобы он смог пережить еще один день. А она, в свою очередь, продолжит лгать и оберегать его, пока у нее хватит сил.  Потому что он – ее семья. И она сделает все, чтобы защитить его.  И себя.  Эрен с натянутой улыбкой допил свой чай, глядя в окно на оранжево-багряные краски. Обычно этот вид успокаивал его, но сегодня внутри все клокотало от невысказанных вопросов и гнетущего предчувствия. Он чувствовал, что Микаса что-то скрывает или недоговаривает. Он не понимал, что именно, но знал, что это связано с Жаном. И эта неизвестность пугала его больше, чем любые страшные воспоминания. — Мне пора, — сказал он, оставляя чашку, — Иначе Марко меня убьет.  Микаса кивнула, провожая его до двери. Она посмотрела на него так, словно хотела что-то сказать, но в последний момент передумала. — Береги себя, — произнесла она тихо, и в ее голосе Эрен услышал отголоски тревоги. Он лишь слабо улыбнулся в ответ и вышел из квартиры. Вздохнув, Эрен пошел вниз по лестнице. Осенний ветер, проникавший сквозь щели старых окон, обдавал его холодом, словно предвещая грядущие неприятности. Он достал телефон и открыл заметки. «14 сентября, 15:53 Микаса была у Жана снова. Думаю, она там чаще, чем говорит мне. Выпил чай от Микасы, стало спокойнее, вкус такой же неприятный». Кофейня располагалась совсем рядом. Небольшое, но уютное заведение с мягким освещением, приятной музыкой и ароматом свежесваренного кофе. Эрен любил это место. Здесь он чувствовал себя в безопасности, здесь он мог забыть о своих проблемах и просто делать то, что у него хорошо получалось – варить вкусный кофе и улыбаться посетителям. Улыбаться.  Сегодня в кофейне было особенно оживленно. Посетители болтали, смеялись, читали газеты. В воздухе витал аромат корицы и ванили. Эрен с удовольствием принялся за работу, смешивая ингредиенты, взбивая молоко и создавая шедевры кофейного искусства. Марко, второй бариста, приветливо похлопал его по плечу. — Эрен! Вижу, сегодня у тебя отличное настроение. Продолжай в том же духе! В углу кофейни висел большой телевизор, транслирующий местные новости. Обычно Эрен не обращал на него внимания, но сегодня его взгляд невольно зацепился за экран. На экране появилась знакомая фотография – портрет молодой девушки с яркими рыжими волосами. Под ней – заголовок: "Дело закрыто: Художница Мишель Дюбуа покончила жизнь самоубийством". На мгновение у Эрена перехватило дыхание. Имя "Мишель Дюбуа" показалось ему каким-то зловещим эхом из прошлого. Он вспомнил, как Микаса купила ее картину на благотворительном аукционе, как она часами смотрела на нее, словно пытаясь разгадать какую-то тайну. "Полиция объявила о завершении расследования по делу о смерти художницы Мишель Дюбуа. Как сообщается, девушка скрывала, что страдала от депрессии и покончила с собой, утопившись в реке. В предсмертной записке она просила прощения у своей матери и просила никого не винить в своей смерти," — вещал диктор с экрана. Эрен отвел взгляд. Он не хотел думать о смерти, о депрессии, о боли. Он хотел забыть обо всем этом и просто наслаждаться своей работой, своей жизнью. Он налил ароматный капучино в керамическую чашку, украсил его сложным узором из молочной пены и с улыбкой протянул его пожилой даме, сидящей за столиком у окна. — Пожалуйста, ваш капучино. Приятного аппетита! — сказал он, и дама благодарно улыбнулась в ответ. Эрен чувствовал себя хорошо. Он был полезен, он был нужен. И это было самое главное. Он варил кофе, улыбался посетителям и старался не думать о том, что за гранями кофейни.  Однако мысль о картине в квартире Микасы не покидала его.  «14 сентября, 16:02 Сообщили о смерти Мишель Дюбуа. Картина в квартире Микасы не даёт мне покоя». — Эй, Эрен, мне там поставку сиропов надо принять, — крикнул Марко, принимая заказ у молодой девушки, — справишься один минут двадцать где-то?  — Да, конечно, без проблем, — улыбнулся парню Йегер, идя к нему по направлению.  Автоматически выполняя привычные движения – помол зерен, утрамбовка, пролив воды – он отчаянно пытался отогнать навязчивые мысли. Депрессия. Самоубийство. Слова словно колючие льдинки, тающие и вновь замерзающие, царапали его сознание, оставляя после себя неприятную влажную дрожь. Он вспомнил, как Микаса привезла эту картину – огромный холст, казавшийся непропорционально большим для её небольшой квартиры, залитый тревожными оттенками синего и серого, словно штормовое море в предрассветный час, с единственным ярким пятном – багровым цветком, распустившимся посреди хаоса. Это был не просто цветок – это было какое-то пульсирующее сердце, живое в мертвой тишине. Микаса говорила, что в ней есть что-то… завораживающее. Что-то, от чего невозможно отвести взгляд. Что-то, что одновременно притягивает и отталкивает. "Завораживающее?" — подумал Эрен, с силой вбивая темпер в портафильтр так, что в плечах напряглись все мышцы. Или пугающее? Может быть, Микаса почувствовала что-то, чего не замечал он? Что-то, что теперь связывало их невидимой нитью с мертвой художницей? Возможно, частичку той тьмы, которая толкнула ее к реке. Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от мрачных предчувствий, словно от назойливой мухи. Это просто картина, в конце концов. Просто краска, масло на холсте, хаотичные мазки. Но почему тогда его так тревожит эта новость? Почему образ утонувшей Мишель Дюбуа, с ее мокрыми, спутанными рыжими волосами, преследует его, когда он пытается улыбаться посетителям и создавать для них идеальный капучино, взбивая молоко в шелковистую пену? Он чувствовал себя словно подглядывающим в чужую трагедию, как если бы со стороны стал свидетелем последних минут ее жизни. Вернувшись, Марко бросил на Эрена обеспокоенный взгляд, словно оценивая его состояние.  — Ты в порядке? Какой-то бледный, словно лимон съел, — его брови сошлись на переносице, образовав небольшую морщину. Эрен попытался выдавить слабую улыбку.  — Всё хорошо. Просто немного задумался, голова разболелась, — голос прозвучал хрипло и неубедительно. Марко кивнул, но в его глазах оставалась тень сомнения. Он был чутким парнем, всегда замечал, когда у кого-то что-то не так.  — Ты видел новости? Про художницу эту… Мишель Дюбуа? — он говорил тихо, словно боялся, что их услышат. Эрен сглотнул, чувствуя, как пересохло во рту.  — Видел, — он старался говорить спокойно, но голос дрогнул. Марко нахмурился, почесав затылок.  — Жутко, правда? Говорят, у неё были серьезные проблемы, депрессия там всякая. А ведь казалось, что у таких талантливых людей всё должно быть хорошо… — он замолчал, словно боясь сказать лишнее, оступиться. Он окинул взглядом кофейню, словно проверяя, не подслушивает ли их кто-то, — В общем, держись. Не принимай всё близко к сердцу. Ты знаешь, как оно бывает, — он положил руку ему на плечо, легонько сжав. Эрен кивнул, чувствуя тепло его руки. Он знал, что Марко имеет в виду. Что-то заставляло его чувствовать себя частью этой трагедии, как будто он каким-то образом был с ней связан. Даже если он и Мишель Дюбуа никогда не встречались, даже если он видел ее только на экране телевизора. Это было иррационально, но это было сильно.