Мой беспокойный мальчик

- Мегуми? На смену жаркому июлю пришёл милосердный август, одаривший простых смертных ласковым моросящим дождиком и спадом беспощадного зноя; а заменил его золотистый сентябрь, принёсший первый холодок и сильные ветра. После наступил болезненный октябрь, подарком которого были тоска и апатия. Природа словно теряла так старательно накопленные богатства и краски, становясь блеклой и бледной. Студенты, шеи которых пестрели вязанными из плюша шарфами всех возможных и невозможных цветов, облачились в пушистые свитера и тёплые штаны с длиннющими гетрами. Ведь на пятки уже наступал приближающийся ноябрь с пробирающим до мурашек холодком. Дни текли размеренно, занятия проходили всё также монотонно, к которым добавились и постоянные перепалки Годжо и Маки по поводу и без. Словом, ничего и не поменялось, за исключением того, что сидеть в шерстяной юбке или в подштанниках было крайне неудобно. Но один юноша с пепельно-угольными волосами стал реже и реже мелькать не только в учебное, но и в свободное время. Он перестал тренироваться. Совсем. Удивительно, но даже Кугисаки не пропускала ни одного занятия, хоть и прошло немного-немало времени с того дня.

* * *

После того разговора с Нобарой Мегуми стал воспринимать всю ситуацию по-другому. Зачем ходить на уроки и спарринги, если можно просто не появляться в стенах колледжа? Зачем выслушивать заученные на зубок перепалки Маки с Пандой, если можно просто не появляться на глазах у второгодок? Зачем если...? Лишь беглого взгляда на него хватало, чтобы понять - что-то не так. Он слишком уставший, слишком потерянный. Отягощённый своими же тараканами, Мегуми стал хуже спать - голову то и дело посещали беспокойные образы и формы, так что к утру Фушигуро просыпался встревоженным, если, конечно, удавалось уснуть. Синюшно-фиолетовые впадины под глазами, неестественная бледность, близкая к образу привидения, карминово-алые трещинки в белках - вот и всё, чем смог наградить его Юджи. На миссии он стал выходить нехотя, а не как обычно - во всеоружии и в боевой готовности. Пока и вовсе не перестал. Былой энтузиазм померк, оставив позади такое нежно-любимое занятие. Книги стояли стопками на тумбочке, возле постели, на подоконнике - везде. Ни разу не открытые, покрывшиеся не одним десятком слоя пыли, бедствовали граали знаний и мысли. Словом, Мегуми был в прострации.

* * *

Октябрь выдался крайне холодным и болезненным. Понурое небо, искрящийся воздух, тонкий хрусталь на лужах - большой-маленький гостинец для маленьких человечков. Опадавшая гнилая листва беспощадно терзалась угрюмым ветром, таскавшим ослабевшие и блеклые "цветы" деревьев по всей округе, то взметая их, то втаптывая в грязную землю. Лёгкий парной мороз сковывал всё, что подавало хоть какие-то признаки жизни. Он не оставлял в покое даже дома и общежития, проникая сквозь неплотно закрытые двери или крохотные щели. Мегуми лежит в постели уже как час, свернувшись клубком, усиленно о чём-то размышляя. Гончие вновь находятся в ногах хозяина, грея мертвецки холодные ступни. Они обеспокоенно переглядываются, лоснясь к Фушигуро и изредка поскуливая. Одна из них, цвета воронова крыла, уткнулась в ладошку Мегуми мокрым тёмным носом, заглядывая ему в глаза: доверчиво, преданно, озабоченно. - Ты чего? Замёрзла, что ли? - Фушигуро выводит странноватые круги на мордочке гончей. А в ответ лишь жалобный вой, более походивший на плачь. Она сильнее вжимается в ладонь. - Что... что не так? Чего ты ревёшь? Обеспокоенная белоснежная пытливо глядит на Мегуми, ударяя лапой по одеялу. - А ты-то чего завелась? Но семейные разборки продлились относительно недолго из-за вторжения инородного фактора, кодовое имя которого "Сатору Годжо". - Мегуми, вот ты где! - озорно произносит Сатору, влетая в комнату. - Ничего, что я без стука? Гончие не сдвинулись с места, продолжив расстроенно глядеть на хозяина. - Вы уже вошли, смысл спрашива- - Ну а вдруг ты против, - осматриваясь, куда можно было бы приземлиться, Сатору запинается об невидимое препятствие. Вот же неуклюжая растяпа. - Как же я тогда мог бы потревожить ТЕБЯ, Мегуми? - Вы бы всё равно зашли, даже, если повесить огромную табличку на двери с надписью: "Осторожно! Злая собака!" - Я? - театрально вскинув бровки и надув губки, удивлённо спрашивает Годжо, плюхнувшись на пол. - Неужели ты считаешь, что Я способен на тако- - Не считаю, а знаю, - Мегуми гладит питомицу цвета агата по голове, пока та во все расстроенные глаза глядит на него. Та, что с молочной шерстью, тяфкнув, вновь требовательно ударила лапой по одеялу. - Да что ж с вами такое сегодня... Сатору, взглянув на питомицу, сидевшую в ногах, постучал костяшками пальцев по полу, поцокав языком. Снежная встрепенулась, уставившись на Годжо. - Иди сюда-а-а... - ласково позвал её тот. Гончая как по мановению спрыгнула с лежбища и потрусила к Сатору. - Что говоришь? - Годжо подставил ухо к её мордочке. - Да ты что, серьёзно?! А он чего? - Тору сильнее вжимается в холодный носик, вслушиваясь. - А ты чего? Белоснежка то и дело жаловалась, переступая с лапы на лапу, сменяя скулёж глухим тявканием или расстроенным свистом. Мегуми не удивлён. Совсем. Он лишь ласкает угольного цвета гончую, пока та продолжала плакать, грустно посапывая. - Всё понятно, - вдоволь наслушавшись стенаний четвероногой подруги, он выпрямляется, уперев руки в бока. - Я понял, в чём дело. Скептично выгнутая бровь Мегуми говорила сама за себя. - Она жалуется на тебя. - С чего бы это? - нахмурившись, Фушигуро стал вспоминать обо всех обязанностях перед питомицей. - Вроде кормлю, гуляю с ней, а она- - Не из-за этого, - странным блеском замерцали его глаза. - Говорит, что ты подавлен, и это её беспокоит. Гончая, сидевшая возле Мегуми, взвизгнула, недвусмысленно напомнив о себе. - Их. - И как давно Вы стали экспертом в области понимания языка животных? - Вчера, - хмыкнув, деловито начал Сатору. - А если серьёзно, Мег, то она... - очередной визг, но на этот раз от Белоснежки. - Они переживают за тебя. - И зачем же за меня переживать? - насупившись, Фушигуро обнял гончую. - У меня всё в порядке, так и передайте им на их языке, если меня они слушать не хотят. - В последние недели ты как на иголках, - Сатору гладит сидящую возле него питомицу. - Это заметили не только все в колледже, но и твои собаки, - как-то обеспокоенно подметил он. - А животные гораздо лучше нас ощущают самые незначительные перемены в поведении. - С чего Вы это взяли? - Я... я в это верю. Услышать такое откровение, так ещё и от Годжо, было сравнимо с выпадением снега в мае. - Осознание реальности утраты или изменения приводит к депрессивным чувствам, - продолжил Тору. - В Интернете это вычитали? - А- Мегуми фыркнул, уткнувшись в шею гончей. - Мег-с, - слух резануло такое знакомое, но такое неправильно звучащее из чужих уст обращение. - Да у тебя рёбра проступают, ты посмотри- Сатору мало того, что легко перепрыгивал с темы на тему, так ещё и... - Ты всё ещё думаешь о нём, так ведь? ...ловко жонглировал между глупыми вопросами и болезненными темами. Белоснежка уже успела переместиться к нему на колени, свернувшись в подобие клубка. Мегуми молчит. Бинго. - У меня был единственный и самый близкий друг на свете, - уголки его губ приподнялись. - Его звали Сугуру. Сугуру Гето. Я впервые увидел его тут, в колледже, и сначала подумал, что этот тип слегка фриковатый. А потом заговорил с ним. И так провёл почти весь учебный год бок о бок с Сугуру. Сатору выглядел... напряжённым? Это было совсем не похоже на вечно беспечного Годжо. - ...а после того, как мы поссорились, весь мир будто поблек. Он потерял былую цветастость и красочность, - он выглядел крайне необычно - Годжо впервые был задумчив и... рассудителен. - Я тогда себе места не находил после склоки этой. И ведь общаться-то перестали из-за глупости какой-то. Видимо, даже самые сильные могут давать слабину. - Какой? - Я уж и не вспомню, но там точно была какая-то глупость. - А что было дальше? - осторожно вопрошает Мегуми, сильнее прижав к груди гончую. Сатору усмехнулся. - А потом я узнал, что он мёртв. Прошло лет десять, как мы разошлись, и вот я узнал это. Меня ещё никогда не охватывала настолько сильная паника, - он нервно потеребил край рубашки. - А ведь я даже не сказал ему, как скучал всё это время. Не успел, слишком поздно одумался. Молчит Сатору, молчит и Мегуми. - Рвал и метал до тех пор, пока из сил не выбился, - он натянуто улыбается. - Но... - "Но"? - Пришлось... как-то принимать то, что есть. То, что его нет и больше никогда не будет. Да, не сразу, да, через силу, но всё же пришлось. - Я всё ещё тоскую по нему, я всё ещё обдумываю те слова, которые хотел сказать, но я... я как-то смирился с тем, что его нет, понимаешь? Мегуми запоздало кивает.

* * *

Берег моря. Бескрайний и притягательный. Манящий и зовущий. Волнующий и в то же время спокойный. Бренно перебирая ногами по мягкому, словно воск, песку, идёт Мегуми. Вот бы перестать думать. Хорошая мысль, но вот вопрос: как? Берег моря: бескрайний и притягательный. Чарующий и влекущий. Обессилевше томительный и в то же время невыносимо отталкивающий. Над головой - бескрайний небосвод; слева - возвышающиеся неприступной крепостью уныло-серые скалы; справа - Вечная синева громкого моря; впереди - не знающий конца и края рыже-коричневый берег. А ведь если подумать, то не всё так и плохо: такая тёплая, желанная вода; знойный день, опаляющий горячие пески; крики жемчужно-белых чаек. Крохотный оазис, не иначе. И это ему. Ему одному. Чем дальше бредёт Мегуми, тем жарче и невыносимее становится. Во рту - пустыня Сахара, на губах - сизые пески и трещинки, а в голове - непреодолимое желание. Казалось бы, куда ещё нестерпимее, но...

что-то не так.

Он разворачивается на половине пути и быстрым шагом удаляется всё дальше и дальше от палящего зноя. Да, так будет лучше, так будет правильнее. Спад жары отрезвляет, приводит в чувства. А что если... Еслиеслиеслиеслиеслиеслиесли. А что, если поддасться и пойти навстречу этому жгучему ощущению? Этой мысли было достаточно, чтобы Мегуми моментально вернулся в зону господства мучительного пекла. Просыпаться посреди ночи для Фушигуро стало чем-то сродни нормальным. Как рутина, некая традиция, обычай.

* * *

Холодной испарины на лбу ласково касается ветерок, задувший из приоткрытого окошка. А что если... Еслиеслиеслиеслиеслиеслиесли. А что, если потом будет поздно? Мегуми одним ловким движением спрыгивает с постели, не удосужившись надеть тёплые тапочки. Некогда да и незачем. Кромки пола касаются босые ноги, жгучий холодок цепляется за ступни и разносится табунками мурашек по телу. Скрипучие половицы молчат под торопливыми шагами Мегуми. Фушигуро не входит, а влетает в комнату Юджи, пока тот увлечённо читал журнал с неприлично красивой девушкой на обложке при свете настольной лампы. - Мегуми, ты чегось? - Итадори судорожно запихивал кое-какие "непотребства" под подушку. - Я... Но времени объяснять что-либо не было, или же оно было, но Фушигуро предпочёл об этом не думать. Он лишь подлетает к Юджи, осторожно берёт его лицо в ладошки и целует. Целует-целует-целует. - Я... я хотел сказать, что, - Мегуми прикусывает язык. Дурак, ну как ещё ему сказать об этом? - Ты... ты м-мне очень нравишься. - Знаю. Берег моря: бескрайний и притягательный. Нежный и томительный. Блаженный и спокойный.

* * *

- Может, я и не смогу в полной мере ощутить твою боль... - он горько усмехается. - В твоём-то возрасте... но, знаешь, я всегда буду гордиться тобой. За то, что ты смог преодолеть, - небесная синева зеркалец напротив впервые источала ласку и заботу. - Уже горжусь. Глаза Мегуми прозрачнее самого чистого хрусталя на свете. Он беспокойно теребил пальцы, вытянувшись, словно тугая струна. - Я всегда тебя поддержу, слышишь? Всегда, - Сатору, бережно уложив голову Белоснежки на пол, поднялся. Он подходит к ошарашенному Мегуми и как-то по-отечески треплет его по волосам. - И, да, Мегуми... - уже в дверях окликает Годжо. - Ты бы, - он кивает в его сторону. - Поберёг себя. С той стороны послышался поворот ручки. А Мегуми, стеклянно вперив в неё глазки, проливает одну слезинку за другой, пока гончая вторила его стенаниям. Наверное, сочувствие - самая прекрасная вещь в мире, а забота – главное проявление любви. Так он просидел до глубокой ночи, пока лунный свет не проник в комнату, мягко коснувшись спины Фушигуро. Ночные зайчики скользят по смоляным волосам, добегая марафон до острых скул и заплаканных глаз. Они касаются прикроватной тумбочки, и только тогда Мегуми замечает на ней чашку, прожигая её неверящим взглядом. Это та самая чашка с картинкой щенка. Он всё ещё щерит улыбку, всё ещё сидит с повязанным на шее голубым бантом. Он такой же белый, как снег, в шоколадное пятнышко. Спящие-сопящие гончие окружили пушистой неприступной стеной Мегуми со всех сторон. Жар их тел ощущался всеми фибрами тела. Журчливое сопение доносилось до самых ушей, хотя питомицы спали в ногах.