Верность, омраченная любовью

— Снимайте рубаху. — Приказал, невзирая на своё положение в иерархии, врач. Однако, не получив никакой реакции, кроме слегка невменяемого взгляда в глаза, сам полез. Не встретив сопротивления, мужчина сдёрнул пропитанную почти полностью ткань с плеч генерала и, обойдя, тут же охнул. — Батюшки... Кто вас так, Александр Христофорович? Ответом послужил всё такой же невменяемый взор с широко раскрытыми глазами и сомкнутыми губами, будто генерал увидел чертовщину наяву. Впрочем, заметив на полу плеть и осознав, что в кабинете кроме Его Императорского Величества и графа никого нет, сам нашёл ответ на свой вопрос и углубляться желания не заимел. Вместо этого он силком, надавив на плечи, усадил Бенкендорфа на стул так, чтобы иметь прямой доступ к спине и в свете кабинета получше её рассмотреть. — Ну это ещё ничего... Я и похуже видел... — Шептал сам себе мужчина, открывая принесённую с собой сумку и извлекая оттуда сразу несколько вещей: ватку, бинт и бутыль спирта для обработки. Всё такой же ошарашенный граф же стал приходить в себя и в немом вопросе поднял взгляд на государя, словно желая понять, чем заслужил вызов придворного лекаря. Тот, в свою очередь, не теряя ни секунды, уже обрабатывал спину шефа жандармов, от чего ватку приходилось менять чуть ли не каждые двадцать секунд оттого, как быстро те одна за одной пропитывались свежей кровью. Наконец закончив с самой важной частью, дабы не дать свежим ранам загноиться, в ход пошёл бинт. Лёгкого хлопка по рукам Бенкендорфа более чем хватило, дабы тот сразу поднял их и поморщился от боли в плечах. Десять минут пролетели вполне незаметно, а спина Александра наконец была перевязана. Сквозь свежий бинт в каких-то местах уже проглядывались розовеющие пятна, что вскоре станут багровыми, но это сейчас не было главным. Лекарь в первую очередь, как подобают правила, должен был остановить кровь и перевязать рану, и уже после переходить к другого рода повреждениям. Обойдя стул и опустившись пред графом на колени, весьма возрастной мужчина заставил Александра, морщась от тянущей боли, выставить больную ногу вперёд и дать снять с нее сапог. Увиденное могло повергнуть в шок любого, и врач уж точно от подобного неожиданно сильно раскрыл глаза. Вместо здоровой или слегка покрасневшей кожи - мышцы голени опухли подобно пушечному ядру, ткани пожелтели, а сама нога выглядела настолько болезненно, что даже тошнотворно. — Господи помилуй! Граф, вы что, бегали с этой ногой?! — Повысил голос лекарь, совсем не страшась гнева со стороны его сиятельства или Императора. Он в первую очередь врач, а уже потом поданный его величества. Он клялся лечить, пусть то будет ему во вред. Но и эмоции сдержать при таких... «Травмах» было сложно. — Только поднимался по лестнице и ходил. — Хрипя, произнёс Бенкендорф. Пожалуй, только придворному лекарю в данной ситуации он мог позволить так с собой говорить, прекрасно понимая, что и сам бы был не прочь выругался от столь ужасающего вида собственной ноги. Но теперь стало страшно по другому поводу. Хрип. Хрип графа, который Император слышал во время порки, — вот он, знак! Именно в тот момент у верного пса его величества к горлу подступила кровь! — Да вам с такой ногой не то что ходить, вам опираться на неё нельзя! — Продолжал причитать доктор, подтягивая к себе сумку и доставая оттуда мазь на пару с остатками бинта, коего почти не осталось после спины его сиятельства. Неизвестная субстанция, какую на собственные руки выдавил лекарь из пугающего красного тюбика, холодным слоем легла на травмированную ногу, и граф не смог сдержать лёгкого вздрагивания, скорей от холода, нежели от боли. Хотя чуть погодя он снова начал морщиться, да так, словно в сортир или коровник соизволил зайти. А всё потому, что руки врача, непреклонные, сильные, а главное - умелые, с особым усердием втирали в больную конечность мазь, и только после начали заматывать. — Это пока всё, что я могу. Завтра, как станет получше и чуть спадёт отёк, я наложу вам бандаж, дабы нога была прямо, а мышцы быстрей пришли в норму. — Уже более спокойным тоном произнёс лекарь, поднимаясь с пола и вытирая руки. Следующим шагом и последним стало лицо Бенкендорфа. Сухие и чистые руки осторожно взяли графа под подбородок, заставляя сначала запрокинуть голову и дать прочистить нос, а уже после огласить вердикт касательно носового кровотечения. Как и ожидалось, у Александра просто лопнул сосуд, потому обычной ватки, затонувшей ноздрю, вполне хватило. И уже теперь лекарь наконец-таки подобрался к тому, что так обеспокоило и выбило из равновесия государя - рот графа. Кровь мужчина и сам заметил, однако сейчас смог получше рассмотреть саму ротовую полость, выискивая характерные признаки для самого печального и омрачающего вердикта. Причём для обеих сторон. — Хвала небесам... — Прошептал лекарь, позволяя закрыть Бенкендорфу рот и поворачиваясь к своему царю. — Это не разрыв внутренних органов. Кровотечение во рту вызвано всё теми же лопнувшими сосудами, просто это весьма редкий случай, потому легко путаемый с другим ужасным недугом. — Следующее сказанное было обращено уже непосредственно к графу. — Прополощите рот и лучше ничего не ешьте часа два. По врачу было видно, как с его плеч вмиг упал ужасно тяжёлый груз, а сам он, не теряя времени, принялся собирать свои инструменты. Генерал-адъютант же тем временем, словно всё ещё находясь меж двух реальностей, тупым взглядом рассматривал собственную ногу, что уже начинала слегка печь, будто ее что-то грело изнутри. — Ваше Императорское Величество. — Закончив со своим делом, обратился вновь лекарь к своему государю. — Если позволите, я отдам приказ слугам, чтобы те отвезли графа домой и оставили мои назначения для личного врача его сиятельства Александра Христофоровича. Ему ну никак нельзя самостоятельно никуда ходить и тем более просто опираться на ногу. Ожидание лекаря обернулось для Великого Государя Российской империи не просто испытанием, но и самой настоящей, изощренной пыткой. Внутри него бушевал ураган противоречивых чувств, словно стая голодных птиц, рвущих на части его душу. Сердце то сжималось ледяным комком тревоги, то бешено колотилось в груди, готовое вырваться наружу. Всё металось, клокотало, натягивалось до предела, не находя выхода, и томилось в невыносимом напряжении. Никто прежде не видывал на лице юного монарха подобного смятения, обнаженного и неприкрытого, как рана без повязки. Маска хладнокровия, которую с таким усердием и настойчивостью прививали ему с самого раннего детства, казалась сейчас чужой и ненужной. Он отбросил ее прочь, словно ненужный плащ в разгар летней грозы. К черту условности, в такой момент. И от кого скрывать? От Графа, чьи нынешние страдания были прямым следствием его, Николая, действий, вызвавшие, возможно, нечто ужасное? Нет. Подобного волнения, такой искренней и живой тревоги не доводилось видеть никому из придворных. Застыв в напряженном ожидании, словно зверь, загнанный в угол, он отсчитывал мгновения, словно зловещие удары погребального колокола, возвещающие о неминуемом горе. Каждая секунда тянулась нестерпимо долго, словно вечность, наполненная отголосками терзающими душу сомнениями. "Кто вас так, Александр Христофорович?" - вопрос, словно отравленное жало, терзал сознание Императора, эхом отдаваясь в опустошенной голове. Николай, словно окаменев, замер в нескольких шагах от лекаря и Графа. Далее все происходящее окутывалось туманом, словно кошмарный сон, из которого невозможно проснуться. Он физически присутствовал здесь, слышал каждое слово, собственные мысли, но словно наблюдал за всем со стороны, отстраненно и бессильно. При этом взгляд, прикованный к самому приближенному слуге, не отрывался ни на мгновение. Император смотрел в его карие глаза, полные непонимания, с немым вопросом, и не находил в себе сил дать хоть какой-то ответ. Император и сам не понимал своего состояния в данную секунду, но одно он знал точно: в глубине его души зрело переживание за жизнь его слуги. Это мог уловить и Бенкендорф, заметив в глазах монарха, помимо смятения, еще и волнение с неким сожалением, что и проявил Николай, сделав шаг навстречу к тому месту, где происходило врачевание, желая видеть всё, что происходило с его псом. Молча, сохраняя внешнее самообладание, Император перевел взгляд на ногу шефа жандармов, и брови его невольно сошлись к переносице, образуя суровую складку. Конечно, он видел, что тот прихрамывает, но не мог и представить себе истинный масштаб повреждений. Как человек мог терпеть такую боль, практически не подавая виду, мужественно преодолевая многочисленные коридоры и лестницы дворца? Мог. Николай помнил, что сейчас перед ним не обычный слуга, только что подвергшийся суровому наказанию, а Железный генерал, прошедший сквозь огонь и воду, закаленный в боях, отличавшийся от всех остальных своей несгибаемой волей и преданностью. Больше Государь не поднимал взгляда на Александра Христофоровича. Он сосредоточенно наблюдал за действиями лекаря, вслушивался в каждое его слово, ожидая лишь одного. Ожидая решающих слов об отсутствии разрывов внутренних органов. И вновь этот момент казался невыносимо долгим, мучительным, однако слова, прозвучавшие далее, будто освободили Николая Павловича от тяжкого груза, терзавшего его душу. — Граф останется здесь, — утвердил Монарх, переводя взгляд на лекаря. Голос его звучал уверенно и твердо, в нём вновь чувствовалась сталь, ведь теперь жизни его верного слуги ничто не угрожало. — Прикажи слугам явиться в мои покои для получения дальнейших распоряжений. Лекарь, заслышав подобное утверждение, на мгновение замер, но после решительно поклонился и отправился прочь, покидая кабинет и оставляя его хозяина наедине со своим верным слугой. Слугой, что после всех махинаций, кажется, наконец начал отходить и возвращаться в реальность полноценно. Но что же выбило его из нее? Император. Пока граф натягивал рубаху, в его голове был лишь мутный план действий, словно он собрался вести армию под покровом ночи в тыл врага. Но на то план и был мутным. Мутным потому, что после боли разум наконец потерял задачу удержаться, продержаться и сдержаться. Силы отринули от головы, перемещаясь в мышцы и стараясь нести израненное тело прочь. Прочь из кабинета, прочь из дворца, прочь из поля зрения государя. Но когда его одернули, а Николай Павлович... А Коля показал свое истинное переживание — в графе словно что-то щёлкнуло. Словно кто-то дёрнул рубильник и отключил сознание, заставляя генерала от кавалерии лишь безмолвно наблюдать за всем. И только возвращающийся рассудок помог осознать и то, что император отказал в том, чтобы его, подбитую шавку, отвезли домой. «Граф останется здесь» — звучало как что-то неестественно и нереальное. Здесь — это где? В почивальне самого императора? Или на диване в собственном кабинете? А может, в личной комнате? — Право, не стоит, Ваше Императорское Величество. — Начал было граф, попутно упираясь рукой о спинку стула и пытаясь так или иначе подняться на ноги, словно ему, подобно ребенку, наскучило сидеть. — Я доберусь до дома, отосплюсь и завтра буду с первыми лучами солнца у вас в кабинете с докладом. Не положено графу находиться в царских покоях, не положено ему сидеть в присутствии монарха и тем более не положено быть без формы. Бенкендорф не инвалид, не тяжело раненый на войне и не придворный, что собственным телом закрыл государя. Так, лишь позорно обрушил на себя его праведный гнев и получил по заслугам. Потому и вся ситуация, из ряда вон выходящая, неприятно давила на и так больные плечи Бенкендорфа. По уставу он должен стоять. Стоять за дверью кабинета, в мундире, по стойке смирно и готовый хоть сейчас нести караул, охраняя сон его величества. Да и что подумают во дворце? Слухи так или иначе пойдут, а портить отношения и складывать о себе плохое впечатление с милейшей Александрой Федоровной уж точно не входило в планы генерала. Зря он вообще поднял голову. Следовало опустить ту ничком да выйти как можно быстрей, а не давать себя лечить этому недоветеринару. Николай Павлович, сопроводив лекаря взглядов на мгновение ушёл в собственное сознание. Сознание, которое противоречило самому себе. Он Великий Монарх, помазанник Божий, Государь Всероссийский, человек, которому нельзя терять лица, нельзя терять своей власти, свой стан, нрав, нельзя показывать волнения. Да и волнения из-за чего? Из-за крови просто слуги? Нет, то был не простой слуга, то был Александр Христофорович Бенкендорф, его верный Граф. Император позволил себе слабость, показав истинное переживание, теперь не зная, как реагировать на свои же эмоции, которые в такой момент взяли верх над юношеской душой. — Не смейте вставать. – уверенно, с попыткой скрыть остатки былого ярого волнения молвил Император. Однако следующие слова он сказал более спокойным тоном, как бы поясняя – Вы слышали слова лекаря. В его словах не слышалось ни грубости, ни холода, да и если бы те прозвучали – разве возможно было бы им поверить, видя отголоски пережитого, еще совсем недавно игравшие на его лице? Вряд ли. Он застыл, неподвижный, взгляд его скользил между лицом Александра Христофоровича и его ногой. Не положено. Императору не к месту подобное поведение. Кабы мог хоть один из ликов, взирающих со стен – Петр Великий, самодержица Елизавета Петровна, блистательная Екатерина Великая и прочие царственные тени – вдруг обрести дар речи, то не преминули бы обрушить на нынешнего Государя свой грозный укор за проявление столь бурных эмоций, да еще по такому ничтожному для императорского устава поводу, но Николай Павлович никуда не мог деть своих эмоций в тот миг. Армейская закалка и отличная реакция мгновенно сковали тело генерала, стоило только заслышать приказ. А именно на это и были похожи слова государя, что теперь, подобно ребёнку, пытался вновь вернуться себе лицо, пока его великолепные глаза все бегали и бегали, а тело было беспокойно, словно бушующее море. Точное такое же будущее море рвало сердце Александра изнутри. Мозг, наконец отошедший от боли, мог анализировать всё, включая то, что происходило и до этого. Его память отчётливо запечатлела, подобно чернильному пятну, как из изящных пальцев монарха, что ещё вчера решительно поставили ему шах и мат, выскользнуло орудие наказания, с почти неслышным глухим ударом падая на пол. Не хуже в ней же отпечатались и выражение лица Николая Павловича: напуганное, с метанием и отрицанием, а также неподдельным страхом. Такого Колю хотелось прижать к себе и мягко провести по золотым локонам, выцеловывая руки и шепча о том, как же он прекрасен. Как хорош собой наследник престола, и как Александр готов был отдать всё, что у него есть, лишь бы не видеть подобного вновь. Вся та гремучая смесь, отразившаяся на светлом лике государевом, пробуждала в Бенкендорфе инстинкт защиты, что терзал графа изнутри, подталкивая его встать и хоть что-то сказать, в то время как в перевес шли слова Императора. Приказ с мягкой добавкой, от которого ноги становились ватными, а армейская выслуга тянула назад и по итогу всё же заставила Александра сесть. Граф не знал, что ему делать и как себя вести, оказавшись в подобной ситуации впервые. Он метался точно так же, как и император, но уже между тем, чтобы ослушаться приказа вновь, вставая и подходя к его величеству, или всё же смирно сидеть, дожидаясь слуг и стараясь не разгневать государя, что находился в шатком состоянии. Да, именно гнева сейчас ожидал Бенкендорф, ощущая странную отяжеленность, подобную той, какую испытывает солгавший человек. Но солгал ли граф и в чём? Не виноват же он, что его лопнувшие во рту сосуды сочли разрывом внутренних органов? Или... Или виноват? Он ведь мог склонить голову, мог не показывать лица, и тогда бы государь уже сейчас мог заниматься своими делами, а граф... А что граф? Дополз бы до брички, отправился домой да и вызвал бы лекаря. Хотя кого он пытался обмануть? Даже самый стойкий человек, истекая кровью сразу в нескольких местах, имея растянутую ногу и глотая вязкую слюну вперемешку с всё той же кровью, не смог бы долго продержаться. Но Иисус ведь продержался? Его бичевали тридцать девять раз, а Бенкендорфа каких-то жалких двадцать пять, а то и меньше. И всё же... — Иисус претерпел и большие страдания, так что вы со мной-то возитесь, ваше величество? — Опустив голову и словно не в силах смотреть на своего же государя, поинтересовался без доли страха граф. Если его и выгонят прочь после этих слов, он будет только рад, чувствуя, что не готов к подобным снисхождениям от Императора. — Уж коли я понес заслуженное наказание, то к чему столь скорый визит доктора? Или, по-вашему, я не должен был пережить сие, от оной плети вмиг преставившись? Неужто, государь, я столь хил по-вашему? Тогда какое мне место подле вас, если я обыкновенной порки вынести не в силах? — Вожусь? — Переспросил Государь, прошествовав мимо шефа Жандармов, в голове настойчиво прокручивая тот же вопрос, не находя ответа. — Иисус жестоко страдал от пытки бичеванием, но ни стона, ни жалобы не произнес, чего я не услышал и с вашей стороны. И ведь вправду, единственное, что донеслось до слуха Императора, были лишь хрипи, вызванные, впрочем, не столько болью, сколько естественной реакцией организма на насилие. Признаться честно, Николай был поражен такой стойкостью и нечеловеческой выдержкой, особенно вспоминая состояние искалеченной ноги Александра. С таким увечьем, с такой немыслимой болью он устоял ровно, не сдвинувшись с места во время экзекуции. Для этого необходимо обладать исключительным контролем над своим телом, мастерством, которое восхищало юного Государя, но одновременно и сковывало, напоминая об опухших мышцах голени и пожелтевших тканях, говорящих о состоянии Генерала вместо него. В этот момент молодой Государь остановился в углу, рядом с окном, где была расположена икона. Да, он осенил себя крестным знамением и прошептал что-то, очевидно обращаясь к Богу. Это показывало глубокую набожность нынешнего Монарха, его искреннюю веру. — Не приписывайте мне тех слов, что я не молвил, — отрезал Божий помазанник, внезапно опомнившись и решив направиться в сторону плети, чтобы скрыть это орудие возмездия от посторонних глаз. Скоро прибудут простые слуги, и им незачем видеть подобное лишний раз. — Вы знаете силу моего удара, как никто другой, и знаете, что другие на вашем месте лежали бы без сознания уже на десятом ударе. Так отчего же сейчас говорите подобные вещи? В его словах не было и тени гнева, речь была нейтральной, спокойной, как Император обычно разговаривал со своим приближенным в театре или во время неспешной прогулки по Летнему саду. — Я вызвал лекаря, дабы исключить вашу погибель, наступления которой я не желаю, — наконец ответил Николай Павлович, пристально глядя в глаза Александру Христофоровичу. — Да и кто бы стоял подле меня, случись с вами неминуемое? Вопрос эхом отдался в уголках сознания, пока граф и впрямь понял, что зря применил это, с одной стороны, простое, но, видимо, недостойное государя слово: «Возитесь». Император ведь не притронулся к нему и пальцем, лишь только методично истязал тело плетью, со свистом рассекающей воздух, а после воззвал к лекарю, чьи руки уже коснулись не самых поверхностных ран, окрашиваясь буровой краской и старательно кропя над тем, лишь бы сохранить жизнь его сиятельства. Разве это можно назвать вознёй? Нет, граф не имел в виду, что это императору следовало марать свои белоснежные руки о его раны. Скорей... Впрочем, какая разница, что имел в виду генерал? Слово и вправду было подобрано неверно. Возятся матери с детьми, слуги с наследниками, учителя с учениками, но никак не император со своим псом. Придворной шавкой, чье место, по мнению других военных, получено незаслуженно, а стараниям грош цена. Его место под лавкой, где и подобает быть псам, а благородный ошейник следовало бы давно сдёрнуть с шеи. Уважение к нему граничило с ненавистью и презрением, впрочем, как и в большинстве иных случаев. Но граф не был иным случаем. Он был самым близким к царю человеком, тем, кто давал советы и от чьего слова могли зависеть души. Его присутствие на тех же аудиенциях с министрами воспринималось в штыки, а слуги часто смотрели ему в спину косыми взорами. Не стоит лгать — граф всё это чувствовал, но стойко продолжал идти у ног его величества, готовый оскалиться на любого, кто покажет себя не так при царе. Пёс. Пёс. Пёс. Он только пёс. Все его видят как пса. Даже сам государь наверняка считает его собакой. Верной, с умными глазами и готовой защищать своего хозяина до последнего. Что ж... Значит, такова судьба. Значит, он так и будет придворной шавкой, готовой сорваться с места в любое время, стоит только скиснуть. — Мне лестно слышать подобное из уст вашего величества. Однако... — Мужчина упёрся в чужие глаза в ответ, а после, подобно борзой, неожиданно встал на ноги, игнорируя мгновенно взорвавшуюся болью ногу, что только немного успокоилась. — Я всё же предпочту отправиться домой. Вы достаточно сделали для меня, и я благодарен вам по куда будет жить. Помимо ноги, от столь резкого напряжения в мышцах по телу разошлась ещё и боль от спины, бинты на которой уже как несколько минут были красными по меньшей мере в трёх местах. В тех местах, где император особенно сильно не пожалел своего слугу. Единственное, что печалило, так это то, что придется надевать мундир на голое тело. Не слишком приятное удовольствие, учитывая, что тот нередко натирал кожу. Да и помимо рубахи нужно было сменить брюки, пропитавшиеся в задней части кровью хозяина, как и портки. Хотя что уж мелочиться — графу следовало снять с себя всё и отдать прачкам, дабы те выстирали или выкинули испорченную кровью одежду. С белого вряд ли выйдет отстирать, а значит, как минимум рубаху и портки придется покупать новые. — Да что же вы, в самом деле. — юный Император казался сбитым с толку внезапным своеволием подчинённого. В его глазах мелькнула искра, отражающая смесь недоумения, возмущения и лёгкого ошеломления. Зачем Граф поднялся на ноги, зачем намеренно тревожит свои кровоточащие раны? Неужели не желает лицезреть своего Государя после того, что произошло? Или за этим поступком кроется иная, скрытая причина, неведомая Императору? Монарх никогда не позволял себе подобной реакции с другими слугами, но именно этот, приближенный к нему человек, вызывал доселе незнакомое ему смятение. — Сядьте не медля, зачем так бессмысленно тревожить раны, усугубляя и без того тяжкое положение, — вновь в голосе Монарха переплелись два противоречивых чувства: искреннее волнение и сталь, привычная властность. Кнут и пряник, взращенные в нём с самого детства, вступили в ожесточённую борьбу. Император не мог постичь, чем вызвано столь странное, нелогичное поведение Железного генерала. — Отправитесь домой и продолжите терзать свои раны в одиночестве, не желаете находиться во дворце? Граф, проявите должное благоразумие. Я сказал, что вы останетесь здесь, и это Мой приказ, который не подлежит ни малейшему обсуждению. Последние слова прозвучали как приговор, неоспоримый вердикт великого Императора, чье слово – закон, а действие – послание самой судьбы. Непоколебимая воля, которую не осмелится ослушаться ни один подданный. В голосе слышалась сталь, а во взгляде – нескрываемое нежелание понимать и принимать подобное упрямство. К чему это детское своеволие? Почему шеф Жандармов отказывается от помощи? Неужели его так волнуют пересуды слуг, их праздное любопытство? В юношеской душе вновь зарождался гнев, который, тем не менее, Император умело скрыл за маской лёгкого возмущения, однако отголоски бушующей внутри бури нашли отражение в его словах. — С утра прибудет лекарь, и я лично желаю услышать его вердикт по поводу вашего состояния, а уже после я решу, можете ли вы отправиться к себе, — слова прозвучали как окончательный приговор, который невозможно обжаловать или отменить. Монарх принял решение, и слушать чьи-либо возражения он не намерен. Его воля – непреклонна. Личная псарня его величества, как знали многие при дворе, насчитывала более двадцати собак, из которых как минимум половина принадлежала цесаревичу Александру Николаевичу. Для царской семьи, в случае охот, отбирались лучшие псы со всей России, содержащиеся как раз-таки в этой самой личной псарне. Но один пёс, черномордый, немецкой породы и с очень своенравным характером, всегда был подле его величества. Умные глаза, блестящий ум, отличная физическая подготовка — всё это в себе совмещала личная зверушка государя. Причём, говоря про ум, мы имеем в виду и понимание команд. Собака, какие бы у нее ни были умные глаза, в первую очередь должна уметь служить хозяину. Должна слушаться любого приказа по первому слову, не смея упираться и рычать, показывая характер. Бенкендорф порой и вправду понимал, что его военное воспитание укоренилось в мозг настолько, что ослушаться приказа самого Императора он был не в силах. А слово «приказ», сказанное с той серьёзностью, с какой его произнес Николай, и вовсе было для графа сродни гипнозу. Гипнозу, под каким он, словно позабыв о своей воле, делал всё. Скажи государь ему прыгнуть из окна — он бы прыгнул. Скажи лечь под поезд — он бы лег. И вот сейчас слетевшее с уст царя это самое слово запустило в голове графа механизм. Механизм, от какого его тело, словно под бесовской волей, мигом опустилось назад. Да так же резко, как он вскочил до этого. Граф даже рта не раскрыл, просто сидел и слушал волю государя, прекрасно понимая, что от него ничего не зависит. А раз от него ничего не зависело, то и тяжесть с плеч можно было снять, не так ли? Нет. Чтобы избавиться от тяжести на плечах, он более был уйти из кабинета монарха, но эта возможность более не могла быть рассмотрена, а значит Александру предстояло ждать. Терпеливо ждать слуг, а пошёл и лекаря, коему он пригрозил каторгой лично, если тот скажет Императору правду. — Как прикажете, Ваше Императорское Величество. — смиренно произнес граф, садясь назад и от усталости вкупе с голодом закрывая глаза. Организм здорового человека уже начал бы восстановительные процессы, однако у организма графа это сейчас выходили тяжело. Отсутствие нормального питания на протяжении двух дней, а также отсутствие сна и стресс разрушали Бенкендорфа изнутри. Выходит, если он страдал не снаружи, значит, страдал внутри. Причём страдал не по своей воле. Ему кусок хлеба в глотку не лез ещё со вчерашнего дня, не говоря уже о сегодняшнем. Острый нюх, подобно собачьему, конечно, чуял с кухни особняка чудесные кушанья, какие готовила кухарка, однако вместо аппетита граф хотел вывернуть свой же пустой желудок наружу, от чего приходилось закрывать нос рукой и пытаться не думать об этом зловоние. Наконец в кабинет постучали, и открыв дверь, на пороге оказались двое слуг. Молодые и сильные юноши в соответствующих одеяниях были даже чем-то похожи друг на друга, а как только было дозволено, прошли в кабинет, низко кланяясь Императору и в один голос говоря привычное: «Ваше Императорское Величество, что прикажете делать». На безмолвное послушание молодой Император лишь одобрительно, а точнее, удовлетворенно прикрыл веки. В его голове вновь всплыл мучительный вопрос: как до этого дошло? Знал ли Николай Павлович, чем обернется невинная, казалось бы, игра? Применил бы он те же стратегии, зная о последствиях, или же пресек партию при первом же проявлении дерзости со стороны Бенкендорфа, чтобы предотвратить нынешнюю ситуацию? Кто знает… Да и нужно ли знать, ведь время не повернуть вспять. Оставалось лишь то, что есть: изувеченный Граф и Император, мысли которого метались в хаотичном вихре. Николай уже несколько дней не мог нормально принимать пищу из-за постоянных сбоев в расписании, за что мысленно выражал "благодарность" своим министрам, вечно спорившим с ним. Не раз в порывах гнева он жаловался Бенкендорфу на отсутствие среди них достойных советников. Государь считал их вклад в политику ничтожным, а действия неэффективными, хотя и хитрыми, направленными лишь на соблюдение устава, дабы Государь не сумел применить силу. Это приводило его в бешенство. Министры лишали его сна, а вчера к этому добавилась еще и злополучная шахматная партия. Оба мужчины находились не в лучшей форме, но тяжелее всех приходилось, конечно, шефу Жандармов, на которого обрушилась вся императорская ярость. — Отныне и впредь, во исполнение моей воли, вы оба окажете всяческое содействие и сопроводите Графа в покои для отдыха, сохранив молчание, – глас Государя, подобно раскатам грома, прокатился по комнате, каждое слово, словно высеченное из гранита, несло на себе печать непререкаемой власти. С легким, едва заметным наклоном царственной головы, он обратил свой взор на двух молодых людей, ожидающих дальнейших распоряжений. – По завершении сего действа, ты, – его взгляд, увенчанный раскатами грома и холода, указал на первого юношу, – лично приведешь малый кабинет в состояние абсолютного порядка, устранив любые беспорядки. А ты, – взгляд Императора, острый, как клинок дамасской стали, переместился на второго, – незамедлительно распорядишься о приготовлении ужина. Ужин на две персоны, достойный императорского стола, будет подан в моих покоях. Помните, малейшее упущение не останется без внимания. Властный голос, полный стальной твердости, разнесся по кабинету. Император предстал перед слугами в безупречном, собранном виде, воплощая собой величие самодержца. Оба юноши были привлекательной наружности, как и подобало обитателям дворца. Императору докладывали, что ранее их на службу принял сам Александр I, покойный брат нынешнего Монарха. Внемля словам государя, взгляд молодых людей невольно упал на Графа. Состояние Бенкендорфа не могло не вызвать удивления, однако они сохранили невозмутимость и, склонив головы, ответили: «Слушаемся, Ваше Императорское Величество», – после чего направились к нему. — Позвольте, – произнес один из юношей, на вид лет двадцати двух, склонив голову и подходя к Александру Христофоровичу. – Обудьтесь на меня. Слуга бережно поддержал шефа Жандармов под плечо, внутренне ужаснувшись, поняв, что раны не ограничиваются лишь ногой. Он хотел было поинтересоваться, что произошло, но наткнулся на ледяной взгляд императора, от которого кровь застыла в жилах. В тот же миг второй юноша распахнул дверь в спальню, не смея поднимать головы — Прошу.. – жестом произнёс тот, боясь столкнуться с ледяными очами Государя. Александр Христофорович, что бы и кто про него ни думал, никогда не позволял себе уничижительного отношения по отношению к любому человеку, что стоял пред ним. Многие генералы, словно напоказ широкой публике, обращались со слугами жестоко. Неподобающе жестоко. Обычными ударами и бранью всё не заканчивалось, и многие предпочитали лично пороть часто невиновных людей лишь потому, что им это нравилось. Потому что они любили внушать страх, а страх внушается проще всего через боль и жестокость. Себе подобное мужчина позволял крайне редко и лишь в моменты, когда под рукой оказывался таковой слуга. Что, к слову, и произошло в ту ночь, когда граф вернулся от его величества в гневе. Бедный слуга, верный своему хозяину, получил ни за что и, кажется, только сильней забоялся Бенкендорфа. Но в мирные, ничем не вызывающие бурные эмоции времена граф был более чем милостив с теми, кто выполнял свою работу хорошо. И, стоит заметить, ни один слуга его сиятельства не отзовётся плохо о хозяине, даже будучи вусмерть пьяным. Те испытали безграничное уважение к графу и служили ему верой и правдой, что было редкостью для нынешнего времени. Но что касалось дворцовой прислуги, то по отношению к ним Бенкендорф испытывал ещё и небольшое эстетическое наслаждение. Во дворец не принимали уродцев, карликов и великанов. Каждый слуга, казалось, был выбран точно под стать предыдущему: один рост, одно телосложение, и даже внешность часто была одна. Под «одной» подразумевались схожие черты лица, такие как: цвет глаз, форма лица, носа, бровей. Найти копию одного и того же человека было невозможно, однако отобрать приближенно похожих вполне себе. Взять хотя бы этих двух мальчишек, что были весьма юны, но крепки и милы лицом, вызывая не более чем спокойствие от своего присутствия. Слуги были грамотны, знали этикет лучше, казалось, самого графа, что чтил все устои и старательно им следовал, а главное — выполняли свою работу настолько грамотно, насколько то было возможно. Приход посторонних заставил Бенкендорфа, словно вновь на инстинктах или следуя привычке, выпрямиться и напрячься, что, не удивительно, повлекло за собой совершенно разного рода последствия. Помимо новой волны боли в ноге, раны на спине в такт им зазудели, а голова, раскалывающаяся то ли от давления, то ли от недосыпа, и вовсе пронзила мозг генерала тупой болью. Казалось, с каждой минутой ему было всё хуже и хуже, а боль лишь прибавлялась. Благо отвлечься от всей этой какофонии помог неожиданный приказ государя, что горным эхом отдался в кабинете, как показалось его сиятельству. «Ужин на двух персон» звучало как что-то из ряда вон выходящее. Несомненно, граф уже имел честь несколько раз отобедать в компании его величества, но то было скорей вынужденно, а не запланировано, потому и ситуация казалась ему совершенно новой. А Александр, скажем честно, был не из тех, кто любил что-то новое. Предложи ему на выбор два ружья — он возьмёт то, с каким хотя бы раз сражался, или хоть немного знаком с его наполнением. Но перечить сейчас он не посмел бы. Во-первых, его язык и так завел его слишком далеко, а во-вторых... У него уже не было сил. Последние крохи уходили на то, чтобы сдержать мычание от боли и в то же время удержать спину ровной. Даже раненный и обессилевший, он все равно не терял своего достоинства, как не потерял при порке и прочих моментах собственной жизни. А когда юноша подошёл и обратился к графу с намерением помочь — пылкий немецкий нрав всколыхнулся, собирая тлеющие угольки и пытаясь раздуть новое пламя. — Я и сам... — Негромкое восклицание, что должно было звучать целиком как: «Я и сам в состоянии дойти», оборвалось на первых же словах, а Бенкендорф, что вновь слишком резво начал подниматься, почти мгновенно ухватился за юношу, скорей больше на рефлексах, нежели по нужде. Лишь одна здоровая нога откровенно не справлялась, а потому Александру пришлось переступить через свой нрав при посторонних и принять помощь. Каждый шаг отдавался в теле графа мучительной судорогой, но он, превозмогая боль, гонимый государевой волей, пока всякое сокращение мышц отзывалось жгучей болью и вынуждало, стиснув зубы, упрямо шел вперед. Даже малейшее движение было настоящей победой над болью, триумфом воли над плотью, пускай и шаги его казались шаткими. Пред императором он не падёт, не покажет ту сторону себя, что так рвалась прочь из клетки самообладания. Изнеможденный мозг его уже не думал, лишь посылал короткие импульсы, только бы добраться до чего-то, куда можно сесть. Лекарь, настрого запретивший подвергать ногу нагрузке, был так же проигнорирован, как и первые слова императора о том, что граф останется здесь, у Николая. Благо пытка эта закончилась, стоило графу коснуться мягкой перины. Слуги, окружившие его, будто государь здесь он, а не Николай, помогли избавиться от сапога, брюк и даже плавно опуститься на постель, от чего граф на мгновение решил, что сейчас уж точно взвоет. Взвоет так громко, что разбудит весь дворец, а солдаты сбегутся аж с улицы. Но даже здесь его сознание удержало рвущиеся на волю стоны боли, позволяя лишь сдавленно и тяжело выдохнуть. А дальше... А дальше разум Бенкендорфа, казалось, почти мгновенно пал в небытие, позволяя наконец мужчине оказаться в том мире, где нет проблем, нет боли, нет ничего. Только спокойствие. Об этом слуги наверняка почти сразу доложили государю, принимаясь после за те обязанности, что выдал каждому из них монарх. Тот мальчишка, коему следовало поднять на уши кухню, вместе с уже забранными от генерала вещами захватил и те, что покоились на стуле, оставляя лишь шпагу одиноко висеть на спинке, как напоминание, чья персона попала в этом кабинете под экзекуцию от руки самого Николая Павловича Романова. Император, облеченный безграничной властью самодержца всероссийского, исповедовал принцип справедливости, и потому старался избегать излишней суровости к тем из своих слуг, чьи проступки не являлись вопиющим нарушением установленного порядка, а если же он заблуждался, Александр Христофорович великодушно направлял его в нужное русло. Как и подобает Помазаннику Божьему, он твердой рукой вершил суд, не допуская ни малейшего отступления от закона. Предательство и измена вызывали в нем праведный гнев, и порой пыл, свойственный его возрасту, прорывался сквозь тщательно выстроенную маску бесстрастия. Но этот гнев, подобно молнии, поражал лишь истинных виновников, практически не задевая невинных. Николай Павлович высоко ценил в своих подчиненных усердие и преданность, безупречное знание сложнейшего придворного этикета, безукоризненную выправку и тонкое чувство прекрасного, столь необходимое для поддержания атмосферы изысканности и порядка в царских чертогах. И в этот раз внимательный взгляд Государя отметил расторопность и исполнительность молодых слуг, чьи лица он запечатлел в своей памяти, мысленно обещая отметить их усердие в будущем. Однако, несмотря на всю свою императорскую невозмутимость, взирать на Бенкендорфа с привычным спокойствием Николай Павлович не мог. Раненый, обессиленный, Граф, даже в таком плачевном состоянии, умудрялся сохранять присущее ему достоинство, стараясь держать спину прямо, словно защищая не только израненное тело, но и свою незапятнанную честь. Какие мысли теснились в эту минуту в голове шефа Жандармов? Каким образом он намеревался добраться до своего дома в столь поздний час, превозмогая боль и слабость? Что руководило им в этот момент – простое человеческое упрямство, нежелание показать свою слабость перед Государем или же нечто иное, более глубокое и непостижимое? — Можешь идти. — тихо, но твердо произнес Романов, стоя у окна и словно бесстрастным взором оценивая итоги совершившегося. Слуга, не смея произнести ни единого слова в присутствии Государя, лишь низко склонил голову в глубоком, почтительном поклоне и бесшумно вышел, строго соблюдая все тонкости придворного этикета. В голове Императора вновь зазвучал неслышный отсчет времени, отмеряя минуты до исполнения его повеления. Кухарки вскоре должны были предстать перед ним с ужином на двух персон. А пока Николай Павлович, погруженный в свои мысли, подошел к графовской шпаге, выданной Бенкендорфу некогда в знак признания его непоколебимого мужества, и задумчиво коснулся ее холодной, отполированной стали рукояти. Пока император Николай Павлович размышлял, утопая в собственной думе, его верный слуга, непоколебимый пёс, чье сердце, казалось, билось только ради его величества, стал изнывать и во сне. Пройди Романов в спальню, не дойдя кровати, бы услышал сдавленные стоны. Такие тихие и жалостливые, что, не знай он, что там лежит человек, и впрямь принял бы этот скулеж за собачий. А всё потому, что Бенкендорф мучился от боли, какую сознание его даже после погружения хозяина в сон не смогло перебороть. Да, поначалу граф спокойно уснул, однако уже через несколько минут, стоило ему немного двинуться во сне, как тело зашлось новыми болями. Повезло, что хотя бы под больную ногу слуги догадались положить мягкую подушку, благодаря которой та не так сильно напоминала о себе. Под «не так сильно» имелось в виду постоянное дёрганье, из-за которого граф вздрагивал. Даже находясь в покое, боли не оставляли его душу, терзая ту и лишая его сиятельство сна. Не мудрено, что с таким набором разных «приятных» ощущений Александр бы не смог нормально набраться сил, и всё же какие-то крупинки тело активно возвращало себе, не тратя более энергию на бесполезное сохранение чести. От того наплыва боли, что вонзился в тело подобно стреле, генерал всё же вырывался из сна, прогибаясь в спине и совершенно не делая себе этим лучше. От потери крови, голода и опухшей ноги граф прибывал в состоянии, подобном тому, в каком мучаются от лихорадки, метаясь по постели или лёжа подобно трупу. Тяжёлое дыхание с пробуждением стало только ещё более слышно, пока сам Александр, подобно приступу, видел перед глазами пляшущие краски с мимолётно пролетающими обрывками мыслей. «Казнить путем... Я воздержусь... Правила диктуют... Теряете хватку... Границы шахматной доски... Больно... Изволите, чтоб я молчал... Не положено...» Секунды граф то задыхался, то сжимал руками в бреду простыни, то скидывал с себя одеяло на бок, ощущая, будто то придавливало его подобно погребальной плите. Безумие, в какое впал распылённый мозг, было подобно предсмертным судорогам, сковывающим тело и путающим сознание. «Смерть...» Это слово, подобно петле, сдавливало глотку генерала, вынуждая урывками представлять то, что произойдёт дальше. А что будет дальше? Слуги принесут ему еду и... И обнаружат бездыханное тело графа. Какой же хай тогда поднимется во дворце, уму непостижимо. А главное — лекаря-то жаль. Он ведь сделал всё, что было в его силах, но и сим было суждено оказаться тщетным. Судьбу не обманешь, и если уж она была намерена забрать его сиятельство прочь с бренной земли — значит, такова была воля свыше. Бред тот, что охватил разум и тело верного слуги государева, неожиданно прекратился, а вместе с тем, распахнув глаза, подобно удивлению, Александр увидел свет. Белый, яркий, подобный тому, о каких рассказывали люди, что чудом уходили от смерти. Помимо сияния, что больно резало глаза, граф, к своему удивлению, увидел... Покойного папеньку. Увидел его таким, каким запомнил с детства, а не стоя подле гроба на похоронах. Статный, живой, прыткий, а главное — с присущим ему добрым взглядом. Таким тёплым и по-отцовски родным. Он стоял пред Сашенькой в своём домашнем одеянии, держа руки опущенными, а спину статной. Уста графа, до этого сомкнутые, открылись в немом вопросе, на что получили ещё более неожиданный ответ. Ответ устами покойного отца. Он, подобно ангелу, протянул собственному сыну руку и с особой нежностью произнёс: «Пойдём, Сашенька, пора». Кажется, от его слов грудь завздымалась настолько часто, что лёгкие просто не успевали вобрать в себя кислород, пока сердце отплясывало в груди пугающий танец. Генералу хотелось спросить одно единственное: «Почему?» Почему именно сейчас? Почему именно он? Но батюшка его, словно слыша мысли, одарил сына ещё более тёплой улыбкой одними устами и молвил: «Ты молодец, Сашенька, но время пришло, и нам с тобой пора. Внучки мои вырастут красавицами, а с небес ты уже и своих внуков увидишь». — До сего не должно было дойти, — произнес Государь, голос его, тихий, но исполненный непререкаемой власти, разрезал тишину кабинета. Пальцы его, длинные и изящные, коснулись рукояти шпаги, холод металла словно вторил ледяному спокойствию взора. И в тот же миг, сквозь пелену лет, проступили полузабытые образы. Александр Христофорович... Шестнадцатилетний отрок, впервые переступивший порог Зимнего дворца, облаченный в мундир флигель-адъютанта Павла Первого. В памяти всплыли слова Вдовствующей Императрицы Марии Федоровны о том, с каким восхищением взирал Государь на дерзновенный, но исполненный стратегического гения, план обороны Мальты, представленный юным Бенкендорфом. Знания, глубокие и всеобъемлющие, непоколебимая уверенность в собственных силах, безукоризненное исполнение воинского долга — все это предвещало ему блестящую карьеру, путь, устланный лаврами и военной славой. И пророчество сбылось. По кончине Павла Петровича, Бенкендорф продолжил свою безупречную службу при Императоре Александре Благословенном, снискав его высочайшее расположение и безграничное доверие. Неожиданный порыв, словно веление незримой силы, направил Николая в спальню. Услышанное там повергло его в шок. Волнение, острое и леденящие, вновь охватила душу. Но ведь лекарь уверял – жизни ничто не угрожает. Но сейчас не время было вспоминать об успокоительных заверениях эскулапа. Император Всероссийский, отбросив все мысли, ринулся к двери, отдавая отрывистый приказ немедленно привести лекаря. — Александр Бенкендорф... — Голос государя, обычно твердый и властный, вновь едва заметно дрогнул, когда он приблизился к постели. — Вы не умрете. Вы не посмеете… Это были не слова приказа, не угроза – скорее, отчаянная, почти беззвучная мольба. Белоснежная рука коснулась шеи графа, нащупывая едва уловимую пульсацию. — Где лекарь?.. Граф, очнитесь. — В смятении прошептал Николай, не в силах оторвать взгляда от лица верного слуги, которые страдает сейчас от дела рук Императора. Кожа графа, по-обыденному прохладная, словно кровь у того была такой же ледяной, как и сердце, сейчас обжигала пальцы не хуже пламени свечи. Одеяло, простыни и подушки промокли, казалось бы, насквозь, а на лбу и шее выступила влага. Казалось, графа облили водой с ног до головы прямо в постели, пока по лицу его всё бежали и бежали капли, подобно июльскому дождику, моросящему по окнам Зимнего дворца. Руки его, прежде крепкие и надёжные, способные удержать и саблю, и мушкет, теперь лежали на одеяле, словно отрубленные ветви березы, лишённые всякой жизни. Пальцы, когда-то ловко управлявшиеся с пером и оружием, слабо подёргивались или мёртвой хваткой сцеплялись в простыни, как бы пытаясь ухватить ускользающие нити жизни. В них не было ни силы, ни воли – лишь жалкое подобие былой мощи, с какой Александр Христофорович Бенкендорф вёл в бой войска, с какой входил в Париж и с какой только недавно играл в теннис. В глубине его глаз, некогда лучистых и полных жизни, с отголосками отцовской любви, коей он одаривал юного императора, теперь плескалась лишь зыбкая пелена, словно туман, окутавший далёкий горизонт. В них более не отражались ни радость, ни печаль, ни любовь, ни гнев – лишь загнанность и страх, предвещавшая скорое погружение во мрак. Такой взгляд был у животных, когда те погибали от выстрела ружей или от острых клыков собак. Гордый волк, чей взор был тяжёл для многих, сейчас был будто загнан в угол. Но не охотником, а смертью. В комнате воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом половиц и неровным, до ужаса хриплым дыханием умирающего. Он не стонал, не кричал от боли, только хрипел. Хрипел, как мертвец, а не как живой человек. Тишина же эта давила на уши, словно тяжёлый саван, предвещая ту вечную тишину, которая вскоре должна была поглотить графа навсегда. Время, казалось, замедлило свой ход, растягивая каждый миг до бесконечности. Каждая секунда тянулась, как столетие, наполненное мучениями и страданиями, словно стремясь продлить его агонию и напоследок испытать его стойкость и мужество, а лекарь всё не шёл. Словно назло, именно тогда, когда его присутствие было катастрофически необходимо, он не шёл. Словно сам господь не давал тому явиться, давно решив, что жизнь генерал-адъютанта окончится сегодня в ближайшие часы. И всё же лекарь явился. Запыханный, напуганный, с сумкой наперевес, он застыл в проходе спальни и обомлел от увиденного. Кажется, мужчина и сам пропустил пару ударов, лицезрея верного пса его Величества в крайне тяжёлом состоянии. Однако стоять как истукан он не стал, бросившись назад и приказав вызвать слуг, а когда вернулся, незамедлительно бросился к постели. — Господи помилуй! Да что же это такое?! — Взмолился лекарь, отдёргивая руку от чужого лба. — Так быть не должно! — Мужчина был растерян. Растерян как никогда, отбрасывая одеяло подальше и оглядывая графа с ног до головы, а затем оборачиваясь к императору. — Ваше Императорское Величество, вы что-то давали графу? Сесть, отпить? Может, настойки какие? — Нет, Граф, не можете вы… — Николай Павлович отказывался верить в происходящее, но взгляд от бледного лица Бенкендорфа оторвать не мог. Как все могло дойти до этого? Как он, Император, допустил подобное? Если бы он знал о поврежденной ноге Александра Христофоровича, о его истощении от переживаний... Разве поднялась бы на него рука? А если бы и поднялась, оставил ли бы он эти страшные рассечения на его теле? Да, граф ослушался, дерзил, нарушил все мыслимые нормы... Но разве мог помазанник Божий так жестоко покарать его за один лишь проступок? Почему он поддался слепой ярости, позволил себе такую жестокость, которая теперь грозила стоить жизни шефу жандармов, человеку, верой и правдой служившему Императорской семье двадцать восьмой год! Волнение, тревога, леденящий душу страх – все смешалось в душе Николая. Он был в полном смятении, и его больше не волновал ужас, застывший в собственных глазах, которыми он цеплялся за лежащую перед ним фигуру Александра Христофоровича. Он не должен умереть, не смеет… — Нет, нет, ничего из этого... — Голос Императора выдавал замешательство с отчаянием, и эта неприкрытая слабость звучала непривычно и пугающе. Государь метался в тревоге души, не желая мириться с бездействием. Пусть соберутся здесь все лучшие лекари Империи, но они обязаны спасти его верного графа. Отдав отрывистые ответы, Николай поспешно перешел на другую сторону постели, не желая теперь стоять позади врача. — Вы спасете его? Слышите?! Вы обязаны его спасти... Отрывистый голос не пугал врача, скорей наоборот, заставлял войти в тонус и, откинув смятение, начать перебирать варианты, попутно оценивая состояние графа. Лихорадка, спазмы растянутой ноги, синеющие губы и бледность лица указывали на критическое состояние, какое было совершено неожиданно спустя каких-то полчаса или, если уж брать целиком, то не более пятидесяти минут. — Значит, сепсис... Господи боже! — Причитания мужчины, скорей для личного спокойствия, нежели для настоящей ругани, лекарь совмещал с тем, что доставал из сумки ножницы. На пороге тем временем, словно по велению, явились те самые двое слуг, что были хороши собой и покладисты. Но приказ на этот раз отдал им не Император, а лекарь, стараясь расставить действия в правильном порядке. — Ты! — Он указал на правого, что сразу встрепенулся. — Быстро ко мне, помоги повернуть графа на бок, нужно снять бинты! — Бинты и впрямь были пропитаны кровью чуть ли не насквозь, замарав белые простыни государевой кровати, что были, впрочем, и так мокрыми от пота. — А ты. — Он указал на второго. — Таз воды, литр спирта, полотенца, свежее постельное белье с одеялом и подушками и теплой воды литра так два! Юноши без лишних слов рванули кто куда. Первый, как и было велено, подбежал к постели и с силой, свойственной молодому человеку его лет, повернул графа на бок, от чего с уст его на всю комнату сорвался протяжный стон. Острые ножницы с характерным звуком принялись разрезать бинты, и стоило ткани распасться на две части, Бенкендорфа чуть приподняли, избавляя окончательно от бесполезной тряпки. Раны, словно только нанесенные, продолжали обильно кровоточить, и, судя по лицу врача, это было более чем плохо. — Бери его под ноги, я за руки, и понесли на диван! — Вновь отдал команду лекарь, мгновенно поднимаясь и подхватывая бредящего Александра под подмышки. Со стороны выглядело это нелепо, но настолько стремительно, что казалось, будто генерал ничего не весил, являясь пушинкой или пёрышком. Иначе объяснить то, как быстро двое мужчин перенесли графа с постели на диван, было нельзя. Пока все это происходило, второй слуга успел вернуться, да не один. Вместе с ним были ещё двое. Один нес постельное белье, одеяла с подушками, второй таз воды с полотенцами, а сам мальчик держал в руках два графина: один с водой, второй со спиртом. Меж тем граф все тише и тише хрипел. Казалось бы, надо радоваться! Но нет. Впервые хотелось, чтобы Бенкендорф хрипел. Хрипел так громко и часто, чтобы у всех закладывало уши, ведь так становится ясно: он жив! А сейчас... А сейчас графа словно покидали силы. Последние силы, что он берег для героической смерти. — Таз сюда, бегом! Постельное белье заменить вместе с прочей атрибутикой! Дайте же мне скорее полотенца! — Разрывался на все стороны лекарь, попросту не знающий, за что хвататься первым. Слуги, даже те, что были задействованы из нужды, вбежали внутрь и точно так же разбежались кто куда. Двое в спальню, а молодой юноша, оставив графины и схватив таз из рук товарища, поставил его аккурат у дивана, вручая врачевателю по просьбе только одно. Сами полотенца ни в коем случае не должны были касаться пола или других поверхностей, оставаясь стерильными. Ткань окунают в воду, немного отжимают и принимаются теплой водой обтирать тело его сиятельства, давая тому впитать кровь и пот, под все менее и менее заметное дыхание. Далее следовала промывка ран, на которую граф почти не реагировал, и все это под причитания и команды врача. Одна из важных команд по окончанию промывки была в требовании графина со спиртом, которым впоследствии стали по новой обрабатывать раны генерала. Только после, откинув ватку на пол, лекарь схватился за бинт, приказав слугам попутно обтирать любую кровь, выступающую из ран, чистыми полотенцами. В шесть рук графа по новой перевязали, и на этот раз куда туже, чем в предыдущий. Вернувшиеся к тому времени из спальни слуги получили приказ удержать графа, да бы лекарь смог залить ему в рот воды, принесённой именно для этого. В четвертом прислуга удерживала Александра за руки и за ноги, словно тот мог вырваться, уже почти полностью потерявший сознание и, кажется, жизнь в целом. Острый носик хрустального графина был подставлен прямо к губам генерала, однако тот совершенно не хотел разжимать зубы. Значит, силы остались, и он, идиот этакий, тратил их на упорство. Но тратил, стоит заметить, ненамеренно. В бреду, одолеваемый разного рода картинками, он трясся и дёргался, подобно дикой птице в клетке. Потому двум из слуг пришлось через силу и давление открыть челюсть шефа жандармов, позволяя графину припасть к устам. — Пейте, граф, пейте! — Взмолил мужчина, одной рукой стимулируя глотку его сиятельства, да бы тот начал глотать, а не захлёбываться. Пол графина ушло в течение трёх минут, и грамотное питьё прервалось только из-за того, что граф закашлялся давясь. Однако это уже был прогресс, ведь обезвоживание у Александра было на лицо. — Сепсис?.. — прошептал Николай Павлович, словно в бреду, как и сам граф, за жизнь которого он сейчас отчаянно цеплялся. Потери близких всегда давались ему с трудом, оставляя глубокие, незаживающие раны в душе. Из-за постоянной загруженности и хронической усталости сны были редкими гостями, но если уж являлись, то непременно в виде страшных видений, полных потерь и горя. Больше всего он боялся потерять своих детей и любимую жену, верную спутницу и мать его наследников. Он думал, что ничья смерть не сможет причинить ему такую боль и волнение... но сейчас, глядя на то, как лекарь борется за жизнь Бенкендорфа, диктуя приказы для слуг, сердце юного Монарха сжималось от леденящего ужаса. Он не хотел верить в происходящее, молил Бога, чтобы все это оказалось лишь страшным сном. В глубине души росло и крепло мучительное чувство вины. Если граф умрет, Николай Павлович никогда не простит себе этого, ведь именно его рука, его гнев причинили эти страдания верному слуге. Эта мысль, словно раскаленное железо, жгла его изнутри. Неужели все это – жестокая, бесчеловечная шутка судьбы? Взгляд Императора метался между бледным лицом Бенкендорфа и сосредоточенными лицами лекарей. Он стоял, застыв в напряженной позе, стараясь не мешать, и беззвучно шептал молитву. Он, помазанник Божий, никогда прежде не молился за жизнь простого слуги. Но граф был не просто слуга, а он, Николай, не просто человек – он был Император, посредник между Богом и своим народом, и сейчас он должен был использовать всю свою власть, чтобы облегчить страдания Железного генерала, хотя бы на малую толику. Пальцы лекаря легли аккурат на бьющуюся венку пульса на шее графа, а кабинет, до этого не затихающий от бега, шорохов и приказов, неожиданно погрузился в тишину. Такую тяжёлую, густую тишину, от какой хотелось выть и метаться, чувствуя приближение неизбежного. Мужчина тем временем уставился на часы, стоящие аккурат у Императора в кабинете, и словно ждал чего-то. Наконец голос врача, подобно гвоздю, вбился и разрушил пугающее ожидание: — Сто пятнадцать ударов в минуту. Критическая фаза пройдена, но граф все ещё бредит, а температура тела, дай бог, не превыше сорока. Напрягать организм нельзя, нужен покой. — Подытожил лекарь, убирая руку от чужой шеи прочь и наконец обращаясь к Императору: — Нужен куриный бульон, ваше величество. Свежий, тёплый бульон без каких-либо специй. Обязательно тёплый! Кружки хватит. Вы — распорядитель на кухне. Бульон нужен немедленно. — Повернувшись к одному из первых юношей, произнес лекарь. Слуга, словно понимая всю важность и скорость, не стал терять время на пируэты, а лишь резво склонил голову и побежал прочь, не забыв закрыть за собою дверь. — Все остальные. — Обратился он к слугам. — На счёт три, аккуратно! Повторяю, аккуратно! Берём графа и переносим обратно на постель. Все присутствующие, кроме, конечно же, Императора, окружили Бенкендорфа и с такой же лёгкостью, как и прежде, подняли того в воздух. Им понадобилось не больше минуты, чтобы донести его сиятельство до постели и уложить на ту, после чего врач, отослав слуг, плотно укрыл Александра. Да, казалось бы, у графа лихорадка и температура, так зачем же его закутывать? — Ваше величество, перед сном проверьте графа, и если тот скинет с себя одеяло — накройте вновь. Лихорадка должна отступить, и температура резко падает. Если граф окажется раскрытым — ко всем имеющимся травмам добавится простуда или того хуже. — Мужчина вновь приложил руку ко лбу его сиятельства, но, не почувствовав изменения, лишь чуть вздохнул и вот же вздрогнул, ощутив слабый, но цепкий хват за свое запястье. — Государя позови... — одними губами прошептал Александр, нежданно придя в сознание и через пелену в глазах смотря на доктора. — Ваше Величество! Граф просит вас подойти! — В какой-то мере шокировано позвал Императора лекарь, тут же теряя со своего запястья чужую руку и отходя на шагов этак десять назад, словно Бенкендорф был болен чумой. Туман. Мысли, словно клубы тумана, путались в царственной голове, а сердце выбивало тревожный вальс, каждый такт которого грозил обернуться потерей равновесия, падением в бездну. Лишь в те краткие мгновения, когда пальцы нащупывали пульс на запястье раненого, мир вокруг обретал четкость, а хаос отступал. Тишина, поглотившая все звуки, позволяла Николаю Павловичу сосредоточиться лишь на одном – на бледном лице Александра Христофоровича. Взгляд Императора, словно безмолвная мольба, призывал Бенкендорфа вернуться из забытья, проронить хоть слово. Лишь голос лекаря, раздавшийся в наступившей тишине, смог оторвать его от этого сосредоточенного созерцания, словно снимая тяжкий камень с души монарха. Николай Павлович молчал, внимая каждому слову, лишь изредка бросая взгляды на слугу, которому предстояло отправиться на кухню. — Да, разумеется, — ответил он, стараясь сохранить голос ровным и бесстрастным, прикрыть тревогу маской величественного спокойствия. И, быть может, ему бы это удалось – скрыть волнение от посторонних глаз. Но не от Бенкендорфа, который с малолетства изучил каждую микроскопическую измену в выражении лица Государя. В другой момент Николай Павлович позволил бы себе уйти в раздумья, но слова лекаря, словно острый клинок, вонзились в его сердце. Превозмогая слабость, он с привычной осанкой, но с непривычной поспешностью, подошел к постели и присел на край, не отрывая от графа взгляда, полного искреннего, неподдельного волнения. Рука Бенкендорфа, что только недавно хваталась за врачевателя, теперь всё такой же слабой, но всё ещё цепкой хваткой вонзилась в запястье Государя. Плевать, что это было вне этикета, плевать, что он и так принес слишком много хлопот. Ему было абсолютно не до этого сейчас. А вот Николаю стоило бы испугаться. Почему? До этого мутный и почти безжизненный взор его слуги неожиданно прояснился настолько, что казалось, они сейчас были не в Императорских покоях, а на каком-нибудь совете. Однако, помимо ясности, отличался и сам взор. Никогда ещё Александр не смотрел на Императора так... Так... То было не описать словами, видеть сам взгляд словно совмещал в себе и тяжесть осознания, и решительность, и покорную смиренность, и даже благодарность. Но больше всего преобладала серьезность, подобно той, с какой обычно вели в бой войска, а не смотрели на Государя. — Я служил при вашем отце, затем при вашем брате. На моих глазах хоронили государей один за одним, и если сегодня я умру - для меня это будет даром божьим, лишь бы не видеть вашей кончины. — Голос Саши, обычно серьезный и полный уверенности, сейчас звучал так, будто он боялся потерять... Кого? Ребенка? Нет. Тут не было отцовской теплоты. Не было и намека на нее. Таким тоном говорят лишь тогда, когда бояться потерять любимого человека, что занимал все сердце несчастного. Но почему вдруг граф говорил подобным образом? Спросить, одернуть или возразить Император не успел. Глаза его слуги в тот же миг закрылись, а рука, пусть и слабая, и вовсе опала на постель. Со стороны выглядело это так, словно Бенкендорф покинул этот мир, преставившись и наконец отмучившись. Вид его в мгновение ока стал похож на вид покойника, которому место в гробу, а не здесь, в царской опочивальне. Врач, стоявший неподалеку, зайцем ринулся к постели и, приложив два пальца к шее Бенкендорфа с самым испуганным выражением лица, тут же выдохнул. — Не переживайте, сознание графа от истощения отключилось. — Шепотом обратился лекарь к своему царю. — Александру Христофоровичу нужна тишина и покой. Возможно, такое состояние продлится не один день, но загадывать пока рано. И... — Он сделал паузу, взглянув на Александра, а после вновь на Императора. — Как бы мне не хотелось этого говорить - готовьтесь морально к похоронам. Шансы на то, что его сиятельство переживет эту ночь, близятся к нулю. Ледяные пальцы тревоги сжали сердце Императора. Ясный, пронзительный взгляд Бенкендорфа, еще мгновение назад безвольно лежавшего без чувств, теперь был устремлен прямо на него. Слабая, но цепкая хватка на его запястье – свидетельство возвращающейся жизни – отдавалась в душе Николая Павловича острой болью. Эта хватка, этот взгляд, непривычно жесткий и откровенный, порождали новую, еще более глубокую тревогу. В карих глазах шефа жандармов, всегда таких теплых и заботливых, вместо отцовской нежности, которую молодой Император порой ошибочно принимал за таковую, теперь читалось нечто иное, глубоко личное. Это пугало и волновало одновременно. Зачем Бенкендорф произносил эти странные, словно прощальные слова? Зачем тратил последние силы? Он ведь не умрет, не оставит его, не посмеет... Небесные глаза, прежде сияющие надеждой, словно два драгоценных хрусталя, внезапно покрылись сетью невидимых трещин, отражая разлом, пролегающий в душе самого Государя. Слова графа, отточенные, лишенные привычной мягкости, били в висок набатом, не желая складываться в осмысленную картину. — Бенкендорф... — одними губами прошептал Николай Павлович, но голос предал его, слова замерли, не сорвавшись с языка. Граф замолчал, и взгляд Императора, полный тревоги и немого волнения с попытками удержать честь, метнулся к лекарю, который уже склонился над раненым, с профессиональной сосредоточенностью ощупывая его пульс. Первые слова его принесли лишь мнимое облегчение, мгновенную передышку перед новым ударом. Следующая фраза обрушилась на юношескую душу Императора волной необузданной ярости. Как смеет этот человек, этот лекарь, говорить такое? Но гнев тут же сменился волнением, боязнью, сковывая душу ледяным ужасом. Разве можно сейчас поддаваться эмоциям, когда на кону жизнь... нет, не просто верного слуги, а самого приближённого, единственной опоры в этом дворце. Нет, он не может, не должен, не имеет права потерять Бенкендорфа. — Александр Христофорович сильнее, чем мы можем предположить, — произнес Николай, с трудом отрывая взгляд от смертельно бледного лица графа. Он повторял эти слова про себя, внушая и отчаянно цепляясь за последнюю надежду, отказываясь принять мысль о непоправимом. Лекарь на слова государя лишь кивнул, словно соглашаясь и откланиваясь одновременно. Его работа здесь была на время окончена, и он поспешил скрыться с глаз долой. От него здесь вряд ли теперь есть толк. То, что мог, он сделал. Вновь обработал, промыл, попытался сбить жар и восстановить хотя бы немного водный баланс. Но выживет ли граф — вопрос открытый и имеющий множество противоречий, к огорчению не только императора, но и лекаря. Первому осталось только молиться за здравие своей опоры, пока та почти бездыханно лежала в его же постели.