Верность, омраченная любовью

С разговора в кабинете, если графу не изменяла память, прошло три дня. Три дня мужчина, подобно последнему калеке, ходил с тростью, стараясь игнорировать взгляды слуг, а на предложении помощи с лестницами сквозь зубы цедил о том, что справится сам. Не будь он хромым, и не боли его спина от каждого резкого движения, давно бы оставил пощечину на щеке каждого, кто смел к нему подойти с подобным. Ещё одним облегчением для Александра и удивлением для императора стало то, что в тот же день, после их разговора, опочивальня императора освободилась, прибывая свежей и словно бы новой. Ни следа не осталось, что могли бы сказать о том, кто здесь был помимо его величества. Как оказалось, император, прибывая в своих фантазиях, прослушал часть с просьбой о том, чтобы покинуть его покои и переместить на первый этаж в гостевые. Так что теперь его сиятельство обитало, подобно дворцовому приведению, о каком долгое время ходили слухи, на первом этаже пристройки к основной части великого Зимнего дворца. Граф и раньше часто там был, но теперь, имея выделенную комнату, он полноценно жил на своей же работе и находил то весьма и весьма удобным. Даже боль на фоне такого комфорта отходила на второй план, давая наконец расслабиться и прибывать в спокойствие. Слуг и прочих придворных, конечно же, подобное совершенно не устраивало, а потому все три дня они искоса глядели в сторону коридора первого этажа, словно вот-вот оттуда выскочит пёс императора со своей больной лапкой и захромает вверх по лестнице к его величеству. И все же граф шел на поправку, причем слишком стремительно, как говорил лекарь. По словам врачевателя, что каждый день, как минимум пять раз за сутки осматривал его сиятельство, граф имел невообразимую предрасположенность организма к восстановлению. В то же время, по его словам, если бы они тогда не подоспели вовремя, Бенкендорф бы уже занимал небольшой деревянный ящик на три метра в глубине кладбища. Здоровый, сильный, бодрый — он был атлантом, на чьих плечах держалась империя, помимо плеч самого Николая Павловича, разумеется. Раны на спине, те, что были лишь касательными, затянулись уже на второй день, оставляя после себя чуть заметные синяки, а вот те, что поглубже и самые глубокие, обросли защитной пленкой и, по заключению врача, через неделю превратились бы в еле заметные полосы. И вправду как собака. Единственное, что было неподвластно безудержной регенерации его сиятельства, так это растянутая нога. Отёк на ней спал только на третий день к утру, однако положительный прогресс едва ли можно назвать, и всё потому, что граф был вечно на ногах. Его хождения, подъемы по лестнице и сидячее положение, при котором нога так или иначе напрягается, сказывались и замедляли восстановление. Да, ногу нужно было расхаживать, но только тогда, когда та уже немного поджимает и придет в норму, а хождение перестанет отдаваться такой болью. Гвоздем в крышку гроба стал визит слуги на четвертый по счету день пребывания графа при дворе. Вид того был обеспокоен, а сам он, кланяясь и извиняясь, что побеспокоил монарха во время его дел, почти сразу же молвил неожиданную весть: граф приказал подать ему скакуна, какого дарил ему ещё сам покойный Александр Первый. Как выяснилось, от брички граф отказался, желая проехаться верхом и расслабиться. И всё бы ничего, да вот только с больной ногой Александра тому было категорически запрещено, стоит отметить, самим же лекарем хоть как-то взаимодействовать с активностями, где требуется напряжение мышц. Бег, езда верхом, тренировки — всё это было под запретом, но графу, видимо, все равно, раз он без утайки запросил себе скакуна. Да и просто, Господи, куда он собрался? Хромой, с болящими мышцами спины и все еще бледный. Бледным он был из-за потери крови, какая еще не восстановилась, но по прогнозу с обильным питанием и питьем через время к Бенкендорфу должен был вернуться его прежний вид. Николай Павлович почти бежал к своему кабинету, ища убежища за его надежными стенами, за привычной рутиной государственных дел. Он жаждал с головой окунуться в океан бумаг, укрыться за высокой грудой документов, затеряться в них до глубокой ночи, лишь бы заглушить нарастающее смятение, охватившее его душу после встречи с Бенкендорфом. Там, в тиши и одиночестве своего кабинета, он надеялся обрести хотя бы временное забвение, унять тревожный трепет мятущегося сердца, вернуть беспокойный разум в привычное, строго контролируемое русло. Он отчаянно, изо всех сил гнал от себя наваждение ложных, мучительных воспоминаний, фантомные ощущения теплых, нежных, почти властных прикосновений графа. Он боролся с искушающим шепотом запретной любви, нашептывающей о том, что он жаждет близости не с верной, преданной супругой, а с тем, который по закону, по долгу, по самому положению вещей положено лишь беспрекословно повиноваться ему – с самым приближенным слугой, с Александром Христофоровичем. Ледяной холод императорского величия, словно непроницаемая маска, скрывал бурю эмоций, бушевавшую внутри. И все, кто встречался ему на пути в покои, невольно чувствовали исходящее от него напряжение, морозную ауру отчуждения, словно холодный ветер предвещал грядущую бурю. Последние три дня император пребывал в недоумении. Граф покинул его опочивальню, выскользнув из-под императорского ока в отдельные гостевые покои, которые теперь, по всей видимости, были закреплены за персоной его сиятельства во дворце. Сначала Николай Павлович тщетно пытался вспомнить, когда же он дал согласие на подобное, но затем нахлынули обманчивые воспоминания, фантомы пережитых чувств, затмившие собой реальные слова, сказанные графом. Стоило государю лишь прикрыть глаза, как перед ним вновь возникали галлюцинации, те самые, что посетили его в тесном кабинете Александра Христофоровича Бенкендорфа. За тот короткий миг, проведенный в плену иллюзий, Николай Павлович испытал больше тепла, больше нежности, больше ярких эмоций, чем за все годы брака с супругой, которую, впрочем, искренне ценил и уважал. — Скакуна? — пробормотал Николай, почти невольно, поспешно покидая кабинет. Что же все-таки означают эти слова? Неужели граф насмехается над ним, над своим монархом, прекрасно осведомленным о его состоянии здоровья благодаря докладам лекаря? Как он смеет так халатно относиться к себе, к своему здоровью, которое лишь недавно начало поправляться после недуга? Ледяная волна исходила от императора, заставляя сердца служащих во дворце замирать от страха. В нем читались гнев, шок, глубочайшее изумление подобной дерзостью. — Александр Христофорович, как это понимать? — голос императора, обычно мягкий и ровный, теперь звучал с нотками возмущения. Он стоял, подобно ангелу, сошедшему с небес, чтобы наставить заблудших на путь истинный. Взор небесно-голубых глаз, устремленный на Бенкендорфа, выражал скрытое возмущение. — Я знаю, как вы цените скакуна, подаренного вам почившим Александром Первым, — произнес Николай Павлович, сделав паузу. — но я не могу дать позволения на верховую езду в вашем состоянии. Внутренний двор Зимнего дворца, с цветущей зеленью и чистотой, свойственной месту, где живёт его Императорское Величество, а также вершатся судьбы и дела государственные, встречал любого гостя, пусть то был ожидаемый посол или случайный слуга, ласкающим лицо теплом, далеко не всегда свойственным для сурового климата Санкт-Петербурга. Это лето, на удивление всех петербуржских жителей, выдалось с самого начала нежданно жарким. Термометры при дворе показывали стойкие плюс двадцать, а в какие-то дни и все плюс двадцать пять, что было слишком жарким для холодных течений и ветров, идущих со стороны Финского залива и в целом Балтийского моря. Сама погода, ласковая и нежная, словно шептала императору о чем-то, о чем он пока не знал, словно призывала его к чему-то, чего он еще не мог услышать за грохотом государственных дел. Александр, подобно каменному изваянию, вышедшему из-под рашпиля талантливого скульптора, стоял недалеко от молодых деревьев, посаженных ещё до рождения Николая, и явно ожидал, когда же ему наконец выведут коня. Стоял он, надо заметить, без трости, а значит, и пришел сюда без нее, ещё сильней напрягая и без того несчастную ногу. Гордый, он никогда не жаловал к себе скорби и сочувствий, а трость, подобно магниту, словно назло притягивала к себе именно такие, жалостливые и понимающие взгляды. Даже его помощники нет-нет, но глянут на тяжело идущего начальника с сожалением. Однако вместо желанного жеребца шеф жандармов увидел его величество и, словно не обращая внимания на недовольство, что, словно лед, проступающий сквозь едва оттаявшую весеннюю землю, сочилось в голосе императора и глазах его, чуть улыбнулся, кланяясь государю, а после вновь становясь ровно. — Ваше Императорское Величество. — Вместе с поклоном поприветствовал Бенкендорф своего царя, а после замер, услышав столь плохо прикрытое недовольство и витающее в воздухе «Нет. Вы никуда не поедете». — Прошу, государь, но вы ведь сами подписали мне разрешение на отъезд ещё недели три назад, да и предупреждал я ваше величество только недавно. Моя супруга уже отправилась к институту, и мне пора, а не то я опоздаю к дочерям. — Попытался зайти со всех сторон мужчина, одновременно продумывая то, как отреагирует Николай Павлович на жалость и голые факты. — Нога моя уже меня не беспокоит, да и лекарь, надо признать, изволит слишком сгущать краски. А меж тем, словно накаляя и без того опасно обострившийся диалог, к графу, императору и паре слуг, что на всякий случай сопровождали его величество, приблизился конюх. Совсем ещё молодой мальчишка, с не проступившей бородкой и золотыми локонами, что не достигали того света, подобно какому светились пряди Николая. Он бесстрашно вышагивал по внутреннему двору, ведя за собой, вы только вдумайтесь, орловского рысака. Такая щедрость со стороны Александра Первого была неслыханной, особенно потому, что конь тот был не просто подобен углю в своей черноте, но и для своей породы имел крайне, крайне выразительные голубые глаза, подобные драгоценным камням. Лошади с подобным цветом глаз и вовсе были редкостью, а здесь такое сочетание! Подобный подарок был не просто знаком вежливости, а искренней благодарности, какую только можно было оказать военному человеку, у которого уже была сабля с инкрустированными в ее эфес алмазами и особняк в чуть более чем десяти минутах езды от Зимнего дворца. Меж тем конюх, со всем почтением откланявшийся и императору, и графу, остановился подле них, удерживая этого красавца за повод, пока тот то и дело фыркал, словно ему не терпелось броситься бежать. — Спасибо, Ванюш. — С той же ласковостью, с какой не так давно граф обращался к Коленьке, он обратился и к этому... К этому... К этому жалкому конюху! К этому мальчишке, что не заслужил таких слов, такого обращения, такой вежливости. Откуда Бенкендорф вообще знал имя какого-то крестьянина, в первую очередь принадлежавшего императору и служащего при дворе? Разве заслуживал этот бездарь такой нежности? И почему же, раз заслужил этот безграмотный мальчуган к себе: «Ванюш», не получил его Николай? Не получил такого простого, но желанного «Коленька», прямо как в той фантазии, когда граф прошептал со всей ласковостью имя государя прямо тому в уста. Николай Павлович отчетливо помнил, как подписывал разрешение для Александра Христофоровича, помнил даже свой интерес к этой поездке, как за игрой в шахматы расспрашивал графа о жене и дочерях. Но сейчас необъяснимое чувство сжимало его сердце, не желая отпускать Бенкендорфа, хотя разум твердил об обратном. Кто он такой для графа? Он – Император, исполняющий свой долг, но разве император не имеет права на собственные желания, на порывы души? — Верно, я подписал разрешение, — произнес Государь, — но к чему же отъезжать верхом? — с легкой ноткой удивления спросил он, заметив отсутствие трости подле графа. — Не думаю, что нога так быстро излечилась. Николай Павлович, привыкший безоговорочно доверять словам Александра Христофоровича, сейчас колебался. Сомнения терзали его душу, словно сама она противилась отъезду графа верхом. К тому же лекарь настоятельно рекомендовал воздержаться от любой физической активности. Император хотел добавить что-то еще, но его взгляд привлек приближающийся конюх, ведущий под уздцы великолепного орловского русака. Николай Павлович мгновенно узнал скакуна, подаренного Бенкендорфу Александром Первым за выслугу лет. Тогда, более юному Коленьке, конь очень понравился. Он казался ему идеально подходящим для графа, а в глубине его светлых глаз словно таилась целая вселенная. На самого же конюха монарх почти не обратил внимания, лишь слегка кивнул в ответ на почтительный поклон. — Ну, тише, тише, — мягко улыбнулся Николай, когда конюх подошел ближе. Государь любил лошадей, особенно этой породы. С детства он предпочитал верховую езду любым другим передвижениям. Белоснежные руки императора легли на шелковистую шею скакуна, ласково поглаживая ее. Конь знал Николая Павловича, ведь тот часто заглядывал в конюшни во время своих прогулок, чтобы навестить собственного белоснежного орловского русака и полюбоваться конем графа, восхищаясь их гармонией. Однако следующие слова Александра Христофоровича словно холодной водой обдали пыл монарха, оставив после себя горькое послевкусие обиды. Руки императора невольно отдернулись, а взор небесно-голубых глаз, теперь полных возмущения и скрытой, едва уловимой боли, устремился на шефа жандармов. И это ласковое "Ванечка" словно ударом кнута ожгло душу императора. Почему граф так нежен с простым слугой, который всего лишь выполняет свою работу? И почему он сам, Николай, не может сейчас услышать такой ласки к себе. Незнакомое, тяжелое чувство, которое, пожалуй, можно было назвать ревностью, начало обволакивать его сердце. — Вам стоит поехать на бричке, — с ноткой непререкаемого приказа произнес Николай Павлович. А конюх, коему на вид было не больше шестнадцати, на столь ласковое обращение лишь лучезарно улыбнулся, кланяясь графу вновь, пока тот перехватил из его рук повод и потянул коня чуть на себя, на что жеребец без замедления отреагировал, подходя к хозяину и ласково тыкаясь мордой ему в плечо. По-своему свирепый и мощный, конь то и дело стучал копытами по камню, звеня подковами и словно показывая, насколько он могуч по сравнению с остальными окружающими его лошадьми. Грозный и буйный, он был вместе с тем и ласков, стоило только заметить знакомое лицо и ощутить ласку рук на жилистой шее и прелестной мордочке. Однако столь милые ласки при встрече нарушил император. Тон царский, больше походящий на приказной, заставил графа мгновенно повернуться лицом к государю, пока лицо его на мгновение потемнело, словно от дурной вести. Но то было лишь мгновение, и вместо серьезности императора вновь одарили мягкой улыбкой, подобной той, что была в кабинете. — Государь, раз жалеете меня, то пожалейте и Айзена. — Айзен... Режущее слух слово, особенно для того, кто не знает немецкого. Некоторые, слыша подобную кличку, удивлённо вскидывали брови и вопрошали: «А что же это значит? И почему не по-русски назвать такого красавца?». На самом деле, когда Александр первый только подарил этого чудного жеребца Бенкендорфу, имя у него было: «Великий». Но граф воспротивился и всеми ногами и руками упёрся за то, чтобы переименовать коня под себя. Тогдашний император был совершенно не против, а потому с тех пор коня стали звать «Айзен», что в переводе с немецкого означает «Железо». Иронично, не правда ли: железный генерал ездит на железном коне. Тавтология, не иначе. Но именно через это имя граф и хотел подчеркнуть стойкость и прочность своего нового коня. — Я не ездил на нем уже так долго, что, кажется, забыл, каково это. К слову, Ванюш, как его здоровье? — Айзен прекрасно себя чувствует. Полон сил и готов хоть сейчас отсюда до юга доехать рысью. — Голос у конюха оказался сладок и мягок. Такой, каким дамы могли охмурить влиятельных мужчин, и каким обычно беззастенчиво заигрывали с теми же. Мальчик же говорил подобным образом ненарочно, заимев манеру с детства, видимо. — Прелестно... — Задумчиво произнес Бенкендорф, глядя в глаза своему коню, а после переводя взор на Николая, подобно провинившемуся ребенку. Подобный взор не предвещал ничего хорошего, а значит следовало ожидать от шефа жандармов что угодно. И это «что угодно» случилось так резво и мгновенно, что никто даже не успел спохватиться. Генерал, подобно рыси, рванул вперёд и точно попав ногой в стремя, применив силу, запрыгнул в седло, хватая повод и натягивая его, от чего конь мгновенно вспылил, вставая на дыбы и вынуждая Александра ещё сильней прижаться к мускулистой шее, лишь бы к чертям не свалиться. Слуги же, стоявшие за государем, среагировали мгновенно и оттянули правителя назад, чтобы ни дай бог копыто скакуна не попало прямо в лоб Помазаннику Божьему. — Прошу прощения, государь, но на бричке я не успею. — Стоило копытам коснуться земли, произнес граф. Произнёс быстро, слегка развязано, и всё потому, что в кровь ударил адреналин. — Прошу, простите мне мою дерзость, но я не имею права опоздать к дочерям. Поводья дёрнули на себя, и скакун, словно ощутив свободу, рванул вперёд, да так быстро, что поднял клубы пыли за собой. Благо, ворота были открыты, а потому последнее, что увидел Николай Павлович, так это широкую и мощную спину его верного пса, что восседал на лошади подобно самому невероятному всаднику. Выходит... Граф сбежал? Просто взял и ускакал, хотя государь не позволял? Это можно было расценить и как дерзость, и как безмерную любовь к дочерям. Но как конкретно судить Александра, знал только император. На слова о том, что коня следует поберечь, Николай Павлович ответил лишь тяжелым, многозначительным молчанием. Его взгляд, лишенный всякого выражения, скользнул по фигуре конюха, облаченного в простую, но опрятную униформу, а затем остановился на великолепном русаке. Мысли императора, словно перелистывая страницы прошлого, перенесли его на несколько лет назад, в тот день, когда за чашкой ароматного чая старший брат, Александр, сообщил ему любопытную новость: Александр Христофорович Бенкендорф дал своему новому коню имя, созвучное со своим титулом. Тогда, еще юный Николай, с улыбкой отметил оригинальность выбора графа, подчеркивающую его оригинальность и выделяющую среди прочих придворных. Эта приятная задумчивость была внезапно прервана голосом конюха, чье присутствие, казалось, тяготило его величество. В обращении к графу проскользнул обволакивающий, мягкий, нежный тон, который резанул слух императора. Неужели эта слащавость льстит графу, пьянит его, заставляя отвечать той же ласковостью? — мелькнула мысль в голове Николая, но он тут же попытался отогнать ее, как недостойную. К чему Александру Христофоровичу, человеку строгому и требовательному, эта излишняя нежность с простым конюхом? И зачем конюху этот приторно-сладкий тон в присутствии графа? Он всего лишь добросовестно выполняет свои обязанности, не более. Однако, глубоко внутри, в самых потаенных уголках души императора, вновь зашевелилось незнакомое, тяжелое, жгучее чувство, которое, пожалуй, можно было назвать ревностью. Словно в этих невольных мыслях, в этом неожиданном для самого себя подозрении, крылась какая-то горькая правда. На молву Бенкендорфа "Прелестно", брошенное им в сторону коня, император вопросительно изогнул бровь. В следующее мгновение он понял — граф не станет прислушиваться к его словам, поступит по-своему. Этот взгляд Александра Христофоровича, полный непоколебимой решимости, не предвещал ничего иного. И Николай Павлович не ошибся. Генерал, с ловкостью, противоречащей его недавней травме, словно молния, пронесся мимо него, легким и изящным движением вскочил на коня и умчался прочь, оставляя императора в смятении чувств. Николай Павлович завороженно смотрел ему вслед, пока твердая, но полная беспокойства хватка слуг, которой те охватили его секунды назад, не вернула его к действительности. — Поражаюсь... — тихо пробормотал Николай, медленно разворачиваясь к слугам и жестом приказывая следовать за ним. Граф сбежал. Нарушил прямой приказ государя, вновь продемонстрировав свой независимый, порой дерзкий характер. Но... он сделал это ради дочерей, которых не мог разочаровать. Эта мысль, проникнутая отцовской любовью и пониманием, смягчила сердце императора, который и сам был отцом четверых детей, любимых им больше жизни. Смягчила, но не искоренила досады от того, что граф вновь пренебрег своим здоровьем, подвергая себя неоправданному риску. — У тебя есть с полчаса, я жду справки, касающиеся личности этого конюха, — обратился Николай к одному из слуг, когда они вернулись в Зимний дворец. — Совершенно не припоминаю его среди придворной челяди. А ты, — распорядился он другому слуге, — немедленно подготовь приказ о его переводе в Аничков дворец. Александра Федоровна недавно жаловалась мне на нехватку опытных, толковых конюхов. Взбрыкнувший конь, что чуть не скинул с себя своего бравого хозяина, напугал не только слуг и государя, но и Ванечку, что, словно ошпаренный, отскочил назад так быстро, как только мог. Но стоило графу рвануть вперёд, как все заметно принялись успокаиваться: слуги отпустили императора, бережно поправляя на том мундир, конюх так и вовсе более не стал задерживаться, разворачиваясь и ступая прочь, а те солдаты, что стояли и лицезрели то на улице, безмолвно переглядывались, не зная толком, как реагировать. Ситуация этакая, приключившаяся во внутреннем дворе Зимнего дворца, будто в мгновение ока, не прошло и получаса, разлетелась меж слугами и солдатами, передаваясь из уст в уста и искажаясь с каждым разом всё сильней. Кто-то молвил, что граф посмел оттолкнуть Императора и уехал, кто-то, что государь глубоко оскорбил Александра, а кто-то отмахивался и утверждал, что Бенкендорф всего-навсего отправился по важным и неотложным государственным делам. Правда в причине сплетен затерялась, как иголка в стоге сена, а потому осталась лишь мешанина, какую все продолжали и продолжали передавать друг другу, узнавая всё новые и новые факты, являющиеся ничем иным, как бредом и возмутительной несуразицей. Однако при государе всего этого старательно не говорили, выполняя поручения при нужде и делая все свои обязанности в присутствии его величества, как и полагается, молча. До самого вечера не стихали обсуждения, словно весь мир людей сошёлся на этой ситуации. С другой стороны, придворных можно было понять. Всё же не каждый день его сиятельство, самый приближенный и верный пёс царя, уносится сломя голову на своем великолепном коне прочь из дворца. Нельзя было не упомянуть и лекаря, что в ужасе пожаловал к государю и отчаянно взмолил того уже приказать Бенкендорфу просто лежать. Лежать и не вставать, лишь бы нога перестала так сильно напрягаться. Иного выхода тот не видел, не связывать же графа? Хотя, признаться честно, это бы пошло на пользу всему дворцу. Александр перестал бы перечить, вёл себя как паинька и сидел бы, подобно псу, подле ног его величества, составляя тому неоценимую компанию.