Верность, омраченная любовью

Музыкальный вечер, как назвали выступление юных леди в институте, прошёл прелестно. Помимо очаровательной игры на инструментах, какую граф и не только слушал с упоением, в программу входило чтение стихов и танцы с отцами. Стоило ли говорить, как натерпелся Александр, лишь бы его старшая, какой исполнится уже восемь лет в этом сентябре, смогла насладиться и одновременно с этим похвастаться танцем с отцом. Плавным вальсом, в каком Александр, с особой осторожностью подхватив дочь под талию, вёл партию. Его нога с каждым часом всё более и более расходилась в боли, не говоря уже о том, что она, казалось, вновь начинала распухать. И всё же короткие передышки давали шефу жандармов, а по совместительству и любящему отцу перевести дух. Закончился вечер вручением родителям выпечки собственного приготовления, какую Анна с особой гордостью преподнесла матушке и батюшке на блюде. Мария, стоящая рядом, кажется, светилась от счастья, сжимая подол платья и с ожиданием встраиваясь в родительские лица. Александр решился попробовать первым и был крайне удивлён тому, насколько вкусно у девочек это получилось. Да, не графское это дело — готовить. Однако в жизни пригодятся любые навыки, в этом верный государев пёс был более чем уверен. И, как оказалось, Мария Александровна не просто так ждала результата и оценки их с сестрой стараний. Стоило отцу одобрительно улыбнуться и сказать, что это лучшие пирожки с повидлом за всю его жизнь, как младшенькая тут же, с самым серьёзным выражением лица, какое у неё только могло быть, произнесла: «Папенька, а может Император попробовать наши пирожки?» Такой глупый и несуразный вопрос вогнал Бенкендорфа в ступор, не иначе. С минуту он пытался понять, шутит ли его дочь, а когда понял, что она вполне серьёзно, озадаченно поджал губы. Скажи он девочкам твёрдое отцовское «нет» — и испортил бы вечер, а скажи ласковое «конечно» или простое «да» — даровал бы надежду, выполнить какую было бы почти невозможно. К радости девочек, папенька всё же согласился, совершенно не зная, исполнит ли просьбу. Неужто придётся лгать собственным детям? Впрочем, рано было о таком думать. Прежде всего следовало в полной мере подготовиться ко встрече с его величеством и уже от её исхода писать девочкам письмо. Возвратился Александр Христофорович ближе к шести вечера, всё так же на коне, но уже не с пустыми руками. Именно своеобразный гостинец и занесли через заднюю дверь кухни, встречая взгляд сразу трёх недоумевающих кухарок, которые мгновенно подскочили к графу, стоило тому недобро на них зыркнуть. Оставив женщинам пирожки и наказав положить их на какое-нибудь красивое блюдо, граф возратился на улицу, к своему прелестному жеребцу, подле какого уже стоял Ванечка. Конюх, поглаживая рысака по гриве, заметил Александра вовремя, а потому и поклонился как положено, без задержек и проволочек. Подобную расторопность генерал любил, а потому, прибывая в хорошем настроении, приказал тщательно почистить Айзена, на чьей спине он сегодня в миг добрался до университета, оказавшись там даже быстрее графини Елизаветы Андреевны, что была несказанно удивлена подобному. По возвращению на кухню графа ожидал небольшой круглый поднос, спокойно помещающийся в одной руке и вмещающий в себя три пирожка, какие специально подогрели на ещё горячей после ужина печи. При таковом раскладе у Бенкендорфа были все шансы и заслужить прощение, и исполнить желание дочерей. Подобные мысли и наполняли разум генерала, пока тот шёл куда более заметным и хромающим шагом прямиком в зал, где сейчас, по словам слуги, находилось Его Императорское Величество. Так, впрочем, и оказалось. Жаль только, что был Император в компании, да не абы кого, а генерала Фрунова. Давний оппонент, завистник и просто враг Александра, с коем они вели тихую, но смертельную войну. То был мужчина лет сорока пяти, с чёрными, подобно смоле, волосами, высокого роста, что почти соответствовал государю, и в привычном ему мундире. Больше всего графа раздражали усы. Мягкие, объёмные, они вызвали у гладко выбритого Александра смешанные эмоции, и то далеко не радостный букет. Длинный и пустой зал встретил шефа жандармов гулким эхом, вынуждая обратить на себя внимание разговаривающих. Михаил, словно попробовав нечто очень кислое, еле заметно нахмурился и даже, кажется, поморщился, глядя на приближающегося Бенкендорфа. Конечно, ему было откровенно завидно, что рядом с его величеством стояла какая-то псина, а не он — гордый тигр Империи. — Ваше Императорское Величество. Генерал Фрунов. — Остановившись в шаге от собеседников и поклонившись, поприветствовал тех Александр. — Граф Бенкендорф. — В ответ так же поклонился ему Фрунов, пока голос его, по обыкновению низкий и в какой-то степени бархатный, словно стал ещё более тяжёлым, давящим и желающим раздавить. — Император, простите, что тревожу, но я глубочайше молю вас об одной просьбе. — С невероятным почтением продолжил граф, заглядывая Николаю в глаза и словно пытаясь сказать: «Извини меня, дурака папаньку». — Молю, попробуйте пирожок с подноса. Это приготовили мои девочки, и они в слезах умоляли меня, что бы я дал отведать их и вам. Они в нетерпении ожидают от меня письмо с вашим ответом. Пирожки на подносе, надо сказать, были более чем аппетитны на вид, а слюни бы потекли у каждого второго. Да и запах от них шёл невероятно вкусный, словно маня и подтверждая, что это то, чего не хватало государю. Раздав указания, Николай Павлович оставил слуг и удалился на очередную аудиенцию с министрами, которую ему предстояло провести без Александра Христофоровича Бенкендорфа. Конь шефа жандармов всего несколько минут назад едва не задел копытом самого Императора. Николай, казалось, вовсе не заметил возможной угрозы – за него, как и положено, среагировала свита, уберегая монарха от случайного удара, а Бенкендорфа – от возможной немилости за проступок своего скакуна, который, впрочем, был ни в чем не виноват. Государь прекрасно знал о дворцовых перешептываниях за своей спиной и спиной графа, но не придавал им значения, пока они не переходили границы дозволенного и не вредили репутации. На замечание лекаря о необходимости покоя для графа, император поведал тому о словах самого Бенкендорфа, уверяющего в преувеличении тяжести травмы, и отпустил эскулапа. Верный «пес» ходил по лезвию бритвы, но... Коленька ничего не мог поделать. В эти дни его душа трепетала от одного вида железного генерала, и сейчас, стоя во внутреннем дворе, он замер не от испуга, а от того, как грациозно и мужественно Бенкендорф смотрелся верхом. Крепкая спина, вздымающийся жеребец, лихие, уверенные движения – все это воскрешало в памяти молодого Императора сладостные, тревожные видения, не дававшие ему покоя. Завершив дела с министрами, император вернулся к своим обязанностям. Его ждали визиты различных персон, в том числе и генерала Фрунова. Государь был наслышан о подвигах и заслугах Михаила перед Отечеством, но лично знаком с ним не был. Он знал лишь о близости Фрунова к Константину Павловичу, к которому Николай питал сложные, противоречивые чувства. Однако в обществе генерала император пребывал в благодушном настроении. — Полноте вам, не стоит так церемониться, — усмехнулся Николай, одаривая собеседника теплой улыбкой. До этого момента их разговор вращался исключительно вокруг государственных дел, армии, охоты – никаких личных тем. Создавалось впечатление непринужденной беседы давних приятелей. Но Николай Павлович не подозревал о давней вражде между генералом и графом Бенкендорфом. — Граф, как скоро вы вернулись. — воскликнул император, едва склонив голову в приветствии. Признаться честно, он был рад вновь увидев своего «беглеца», но и забыть дерзкой выходки тот не мог. — Вы, полагаю, знакомы с генералом Фруновым? Николай сразу отметил перемену в голосе Фрунова и насторожился. Что же произошло между ними, и почему он, государь, об этом не знал? Николай было хотел спросить что-то у графа, но Бенкендорф опередил его. Просьба графа вызвала удивление, и император лишь кивнул, позволяя продолжить. Пронзительный взгляд Николая впился в карие глаза генерала. — Не могу же я огорчить Анну Александровну и Марию Александровну, — лишь промолвил Монарх. Как только граф упомянул дочерей, сердце Николая Павловича смягчилось. Всем было известно равнодушие государя к сладостям, особенно не приготовленным дворцовыми кухарками, за шагом которых ведётся тщательная проверка. Но сейчас пирожки, предложенные Александром Христофоровичем, казались необычайно соблазнительными. Возможно, сказывался пропущенный обед, а может быть, и то, что лакомство было приготовлено детьми графа, чьи старания Николай, как отец, всегда ценил. Его рука с легким жестом потянулась к подносу, изящно и осторожно, готовясь выбрать один из пирожков. Получивший согласие Бенкендорф, подобно солнцу в облачный день, когда пушистая вата наконец ускользнула прочь и дала волю ярким лучам, просиял, забывая и о Михаиле, и о боли. Для графа все померкло, оставляя видимым лишь руку монарха, что со всем присущим ею величеством вознеслась над подносом, выбирая кандидата на съедение. Граф меж тем уже набрасывал в уме строчки для письма, что лучше всего могли бы отразить эмоции государя. — Постойте, Император. — Неожиданно подал голос Михаил, делая ещё шаг вперёд и словно бы вклиниваясь меж Александром и Николаем. — В чем дело? — Лицо графа, мгновение назад источающее глубокую благодарность, сейчас приобрело нотки раздражения. Атмосфера в зале сразу накалилась, пока ещё не достигая пика, но уверенно к нему идя. А главное - Николая Павловича оставили за бортом, словно его здесь и вовсе не было. Но Государь просто не знал, что именно он является истинным барьером, отделяющим ужаснейшую бурю от того, чтобы обрушиться прямо на этот зал, эхом отражаясь от стен и разрушая всё на своем пути. Да, его величество слегка грубо прервали именно в тот момент, когда пальцы уже коснулись выбранного кандидата, но в чем же причина? — Прошу простить, ваше величество, но по дворцовому уставу любую еду, приготовленную за пределами дворца, требуется либо дегустировать специально отведенным слугам, либо, в крайнем случае, хотя бы разламывать пополам. — С невероятной, но давящей серьезностью произнес генерал, переводя взор с голубых очей царя на карие графа. — Вы не доверяете мне? — Сталь голоса Бенкендорфа, подобно прутьям, рассекала воздух, но внутреннего раздражения и возмущения не выдавала. Как этот напыщенный скот мог посметь обвинить графа в недоброжелательных намерениях?! — А вы пытаетесь перевести тему и уйти от устава? — С нажимом спросил Михаил в лоб Александру. Будучи выше его сиятельства, он одним лишь наклоном чуть вперёд заставлял ощутить ещё и физическое давление. — Ничуть. Прошу, генерал. — О, Бенкендорф всеми фибрами ощутил чужое давление и, словно ведомый инстинктами, принял иную позу, выходящую за грань этикета даже у военных. Широко расставленные ноги, локти врозь, вздёрнутый подбородок и выпирающая грудь - подобным образом поступают многие дикие животные, стремясь казаться оппоненту больше и страшнее. Михаила дважды просить не пришлось, и он сам, стараясь не замарать еду своими руками, взялся за выбранный государем пирожок. Мужчине понадобилась секунда, может чуть больше, но итогом послужил разломанный на пополам продукт выпечки. И вот тут-то началось то, чего никто ожидать не мог. Внутри, помимо сладкого темно-фиолетового повидла, была странная густая субстанция беловатого цвета, напоминающая плохо взбитый крем или расплавившееся на жаре желе. Но что же это? — С чем, говорите, пирожки? — С недоверием произнес генерал, показывая внутреннюю часть Императору, словно желая, чтобы он это засвидетельствовал. — С повидлом. — Голос графа, уверенный и бесстрастный, все же допустил нотку сомнения, услышать какую было крайне сложно, но возможно. — Мне нужен дворцовый лекарь, пусть... — Договорить Михаилу не дали, прервав звуком открывшихся дверей в зал. Кажется, судьба решила пойти на уступки и благоволила Михаилу, ведь иначе объяснить то, что в дверях оказался лекарь, о коем упоминали менее секунды назад, было невозможно. Однако сам лекарь, судя по всему, был не какой-то случайностью, а целенаправленно шел к этому залу, так как взгляд его мгновенно зацепился Бенкендорфа, к коему врачеватель, не теряя ни минуты, поспешил. — Александр Христофорович! Ну наконец-то вы вернулись, мне нужно срочно осмотреть вашу ногу! — Оказавшись подле генералов и его величества, молвил лекарь, перед этим низко поклонившись всем троим. — Подите сюда. — Поманил новопришедшего Фрунов, и тот, неожиданно почуяв скрытую угрозу, с опаской приблизился к старшему из присутствующих. — Что это? Сверху повидло, а это белое что? Одна из разделенных половинок, показанных мужчине, была с опаской и одновременно неприкрытым интересом забрана. Приблизив ту к собственному носу, лекарь сделал небольшой вдох и тут же отпрянул, морщась и хмуря брови. Однако на вопросительный взгляд обоих генералов не ответили, вместо этого наклоняясь к сумке и доставая оттуда спирт и пипетку, что уже спустя полминуты наполнилась излюбленной жидкостью многих крестьян. Михаил, прибывающий в недоумении ровно так же, как и Бенкендорф, готов был уже открыть рот и задать вопрос, но так и замер, наблюдая за тем, как врачеватель без промедления капнул несколько капель спирта прямо во внутрь пирожка на эту самую жидкость. Тишина, повисшая в зале, была прервана ровно после того, как врач вновь наклонился к выпечке и вдохнул запах, а после, вновь морщась, выдал вердикт: — Цианид. Горький запах миндаля, усиливающийся от реакции со спиртом. Только я не уверен, что тут только он. В этой субстанции есть кресталики покрупнее, а значит, присутствует что-то еще. — Задумчиво произнес лекарь, с прищуром рассматривая эту интереснейшую смесь. Однако все его любопытство мигом угасло, стоило поднять глаза и столкнуться с тяжёлым взором Михаила, а вместе с тем и удивлённым Александром. — То есть... — Мужчина сделал паузу, поворачиваясь к Александру. — Это яд. И он там не один, верно? — Я...я... — Запнулся лекарь, совершенно не понимая столь резкую перемену в настроении генерала. — Я думаю, что да... Но мне нужно проверить! — То есть это не цианид? — Вернув взор на лекаря, с нажимом произнес Фрунов. — Ц-цеанид... — Нерешительно кивнув, подтвердил лекарь. — В таком случае. — Жёстко отрезал генерал, поворачиваясь к Императору. — Ваше Императорское Величество, в соответствии с уставом я обязан позвать лейб-гвардейцев и арестовать графа за попытку убийства его величества. Прежде чем Романов успел что-либо ответить, а Бенкендорф переварить, Михаил громко, оглушительно громко крикнул через весь зал одно единственное: «Лейб-гвардейцы!». Этого хватило, чтобы сразу с двух выходов из зала появились по двое солдат, без промедления вбежавши внутрь и направившихся к графу. Тот в свою очередь, подобно загнанному животному, с грохотом выронил поднос и отшатнулся назад. Его впервые охватила паника за последние... Сколько? Лет двадцать? Двадцать пять? — Бросьте, Михаил, это угощение от самого графа, мне не о чем беспокоиться, — с оттенком императорского величия и легкой небрежности возразил государь, недовольный тем, что его прервали. Предвкушение таилось, ему хотелось испробовать яства, приготовленные юными графинями специально для него. Николай Павлович считал проверку излишней, но в следующие несколько мгновений ему не удалось вставить ни слова в стремительно разворачивающуюся, пугающую сцену. Незримая рука сжимала сердце ледяной хваткой, предвещая нечто ужасное, непостижимое. Два небесно-голубых хрусталя – глаза императора – метались между карими омутами Бенкендорфа и взглядом генерала Фрунова, чью истинную сущность государь только начинал постигать, а в голове эхом звучали все слова, что сейчас молвили мужчины. Дегустация, подозрения, недоверие, резкая смена темы... В голове помазанника Божьего все смешалось в хаотичный вихрь. Он переводил взгляд с графа на генерала, тщетно пытаясь прорваться сквозь плотный занавес непонимания. И тут – в голосе преданнейшего Александра Христофоровича, в этой стальной твердыне верности, проскользнула едва уловимая нотка сомнения, которую Николай Павлович никогда прежде не замечал. А затем на него обрушился настоящий кошмар, ледяная волна ужаса и полного непонимания. Он с болезненной сосредоточенностью следил за каждым движением лекаря, цепляясь за надежду услышать, что с угощением все в порядке, что это всего лишь чудовищное недоразумение. Неужели могло быть иначе? Цианид? Яд? Но как такое возможно? Как смертельный яд мог попасть в эти нежные пирожные, как это проглядели опытные, бдительные кухарки? И главное – как это могло случиться с угощением, предложенным ему самым близким, самым доверенным человеком? Как граф... Нет! Эта мысль была невыносима. Граф никогда, ни при каких обстоятельствах не причинил бы ему вреда! В ушах зазвенело, мир вокруг померк, а в душе поднялась буря негодования, отчаяния и животного страха. — Стойте... Это... — прошептал император, голос его дрогнул, но в нем все еще звучали нотки императорской стали, отголоски былого величия, которое тот пытался сохранить даже сейчас. Его взгляд, полный немого вопроса, остановился на Александре Христофоровиче, который в тот же миг с ужасающим грохотом выронил поднос. Трудно описать всю гамму чувств, захлестнувших молодого государя в это роковое мгновение. Он чувствовал себя преданным всем миром, миром, который и без того терзал его душу последние дни. Удивление, ужас, безысходное горе, растерянность, смятение... Переполнявшие его эмоции были слишком сложны, слишком противоречивы для человеческого разумения. Бенкендорф никогда бы так не поступил! Эта мысль билась в его голове, словно пойманная птица. Николай Павлович метался в лабиринте сомнений, отчаянно цепляясь за веру в невиновность графа, не веря в реальность происходящего. Все это – отражение мучительной внутренней борьбы – отчетливо читалось в его затуманенных, полных смятения глазах. — Постойте, генерал Фрунов. Это какая-то ошибка, роковое недоразумение. Граф никогда бы так не поступил — воскликнул он, словно в бреду, голосом, полным смятения. Он наблюдал за паникой Бенкендорфа и решительными действиями лейб-гвардейцев, как будто все происходило не с ним, как будто это был всего лишь страшный сон. В его голосе звучала не просто смятение – это был отказ верить в данную ситуация. Слышалась отчаянная попытка убедить себя и весь мир в невиновности того, кому он безгранично доверял, кого считал своей опорой и защитой. Дворцовые офицеры, или так называемые «лейб-гвардейцы», — это в первую очередь эталон. Эталон силы, скорости, реакции и прочих качеств, что были присущи далеко не каждому. Их отбирали строго, вынуждая проходить долгие курсы, а также желательно иметь заслуги или хорошую рекомендацию, о каких молодые бойцы и помышлять не могли. Именно поэтому среди гвардии не было молодых, прытких и строптивых юношей, а лишь ровесники Николая. Причем, стоит заметить, людей старше того же Бенкендорфа среди них не было, за чем тщательно следили. Рамки возраста были установлены не просто так, а из соображений врачей и прочих учёных. Нетрудно догадаться, что, имея такие параметры, четверо солдат с лёгкостью заломали руки графу, чья нога чисто физически не позволила бы ему долго сражаться. Да и сражаться он откровенно не хотел. По его лицу было видно, как растерян Александр, и одновременно с этим как нарастал гнев в нем, словно термометр от быстрого нагрева воды. Задержанный и скованный крепкими руками, ему через силу удалось поднять голову на Императора, глядя тому в глаза с особым, глубоким удивлением и ожиданием. Ожиданием того, что же предпримет государь. — Ваше Императорское Величество. — Остановил царя мужчина, хмуря брови и делая шаг к монарху, словно боясь, что тот упадет в обморок. — Граф привез эту еду с собой, принес вам и нижайше просто попробовать, аргументируя это дочерьми. Я вижу здесь уловимый мотив и манипуляции. — Я бы никогда не захотел отравить государя! — Взвыл Саша, чья нога только усугубляла положение и вынуждала его позорно поджимать ту. — А никто и не знал бы, что это вы, не будь меня здесь. Вы на это, я уверен, и рассчитывали. — Наклоняясь к графу, продолжал давить Михаил. — Его величество бы отведало один из ваших пирожков, не ощутив какого-либо постороннего вкуса, так как цеонид безвкусен, а если бы государь обратил внимание на наполнение — вы бы сослались на сахарный сироп. И к вечеру Императора бы уже не стало, а свалили бы всё на слуг или кухарок. Аргументы, что сыпались на голову как Александра, так и Николая, пугали своей правдивостью и очевидностью. Всё, что говорил генерал, было более чем реалистично, но что более важно — никто бы и впрямь не подумал на графа. Кто заподозрит верного пса, что каждый раз послушно подставлял под руку его величества животик, лишь бы получить ласку и новую команду? Такой ласковый и нежный, он напоминал скорей щенка, нежели предателя, готового убить Императора ради личных целей. — В камеру его! — Отдал приказ генерал, и гвардейцы без лишних слов повели графа прочь. Прочь из зала, прочь от императора, прочь от спасения. Тем временем сам генерал, словно удостоверившись, что Александр не вырвется из цепких рук солдат, выдохнул и повернулся к государю. — Надобно созвать совет и вынести решение по поводу случившегося. Лейб-гвардейцы, словно стремительные фурии, пронеслись мимо государя и схватили Александра Христофоровича. Взгляд молодого монарха, обычно ясный и проницательный, затуманился изумлением, ужасом и острым неприятием происходящего. События последних дней, обрушившиеся на него лавиной, грозили подточить самые основы его самообладания, поколебать незыблемый, казалось бы, фундамент императорского величия. Лишь непреклонной силой воли, достойной преемника Романовых, Николай Павлович заставлял себя сохранять внешнее спокойствие, черпая силы в глубинах своей царственной души для борьбы с нарастающей усталостью и тяжестью бремени власти. Все происходящее казалось ему кощунственным посягательством не только на его жизнь, но и на весь установленный им порядок, на саму священную суть самодержавия. — Граф вернулся от своих дочерей, и в этом нет ни тени лжи. Еще месяц назад я лично выдал ему разрешение на поездку, — в смятении и недоумении возразил император, отчаянно цепляясь за любую возможность опровергнуть обвинения, отказывался верить в происходящее. Его взгляд метался между Бенкендорфом и Фруновым, ища ответы на вопросы, которые терзали его душу. Слова о том, что его самого, Николая Павловича, хотели отравить, повергли его в шок. Но... разве мог Александр Христофорович совершить такое злодеяние? Нет, это абсурд! Полнейший бред! Ведь именно граф неустанно заботился о безопасности государя, лично проверял все, что попадало в руки императора, пресекая любую угрозу на корню. Конечно, заявления генерала Фрунова пугали, но... разве могла любящая, доверчивая душа Николая поверить в виновность Бенкендорфа? Нет! Это казалось невероятным, фантасмагоричным. Как и то, что сейчас его верного, преданного графа увели под стражей из-за какого-то нелепого недоразумения. — Генерал, я благодарен вам за бдительность, — произнес император, пытаясь осознать весь ужас случившегося, вернуть себе самообладание. — Но приказы здесь отдаю только я. И то, что произошло сейчас, — грубейшая ошибка. Граф служит императорской семье вот уже двадцать восемь лет. Мои почившие отец и брат ценили его как самого преданного человека при дворе, и я разделяю их мнение. Возможно, это заговор, но я ни на секунду не поверю в причастность к нему Александра Христофоровича. — Голос Николая Павловича, дрожащий от смятения, но исполненный твердой решимости восстановить справедливость, разнесся по залу. Головная боль, не отпускавшая его с самого утра, усилилась, сдавливая виски железным обручем. Он чувствовал себя опустошенным и растерянным, но отступать не собирался. Выпад, какой попытался сделать Император в сторону генерала и упрекнуть его слишком большим злоупотреблением власти, совершенно не сработал. Будь на месте Михаила Александр, монарх бы сразу увидел покорное признание своей неправоты. Но в случае Фрунова тот даже бровью не повел, игнорируя всё сказанное Императором, и, подобно самому упёртому барану, вновь заговорил, продолжая гнуть ситуацию в сторону устава и своих должностных обязанностей: — Ваше Императорское Величество, не сочтите за грубость, но я следую чётким предписаниям устава, составленного вашим отцом и корректируемого вашим братом. — Хмурые брови, словно обыденность для этого человека, заставляли каждую мышцу напрячься, особенно будь на месте Коли кто-нибудь особо впечатлительный, подобно лекарю, что сбежал при первой же возможности из зала, лишь бы не попасть под горячую руку. — Я служил при Павле Первом, при Александре Первом, защищая границы Родины от злостных посягателей на наши земли и всегда следуя установленным уставом правилам и законам. А не делай я этого — вы были бы мертвы уже через три часа, да простит мне Господь такие слова. Доля истины в молве генерала и впрямь была, да только хмурость и суровость его были противны. Несомненно, этот человек — отличный военный, с громадной выслугой лет и достижениями, значимыми не только для него самого, но и для России. И всё же Бенкендорф на его фоне, как ни крути, а сделал больше и при дворе пользовался у правящих монархов благоволительным снисхождением. — И именно устав глаголит то, что Александра Христофоровича сейчас было положено отправить в темницу до выяснения обстоятельств и вынесения вердикта. — Михаил не просто рвался, он, кажется, готов был лично казнить изменника, держа руку на пульсе. Однако... — Но я, если позволите, откланяюсь. Как генерал я не имею права более контактировать с изменником, а посему дальше этим займётся петербургский следователь. И вот тут ситуация приняла весьма неожиданный поворот: Михаил умывал руки. Судя по вражде, что была меж ним и Александром, тот должен был ухватиться за возможность поквитаться с тем всеми возможными способами. А вместо этого сейчас, словно они с графом даже не были знакомы, говорил о передаче дела следователю. Даже если чисто теоретически и предположить, что Бенкендорфа подставил его оппонент в лице Фрунова, то какая тому теперь выгода? Давить на следователя? Бред. Ни один человек в здравом уме не возьмётся судить Александра Христофоровича Бенкендорфа, а тем более под давлением. Так его величество и оставили одного, с мыслями, размышлениями и теряющегося в догадках. С одной стороны — его верный и заботливый граф, с другой — яд в пирожках. Подмени пирожки, и Александр сразу бы это заметил. Так что же выходит, Александр и впрямь принес настоящие пирожки? Но как же так, неужто после стольких лет службы сердцу вольной псины захотелось перемен? — Я весьма признателен вам за проявленную проницательность, генерал. Такая бдительность достойна всяческих похвал, вы спасли мне жизнь, — произнес Николай Павлович, стараясь придать своему голосу привычную твердость и благородство, хотя внутри все клокотало от смятения и противоречивых чувств. Суровость и хмурость генерала Фрунова вызывали у него лишь глухое раздражение. Император чувствовал себя растерянным, запутавшимся в собственных мыслях, но демонстрировать слабость перед Михаилом он не намеревался. — Ваши действия мне понятны и, безусловно, заслуживают уважения. Однако Александр Христофорович сделал для Отечества и для меня лично ничуть не меньше, а если быть до конца откровенным, то и значительно больше. Поэтому мне крайне сложно поверить в его предательство. «Сложно» – это было слабо сказано. В душе Николая Павловича Романова бушевал настоящий ураган. Мысли, словно демоны, плясали безумный вальс, а пульс отбивал тревожный ритм в висках. Он никак не отреагировал на уход генерала, лишь едва заметно кивнул, погруженный в тяжелые раздумья. «Контактировать с изменником...» – эта мысль жгла его, словно раскаленное железо. Но граф не мог быть изменником! Он просто не мог! Михаил Фрунов покинул дворец, далее делом займётся следователь, но император все еще отказывался принимать мысль о виновности своего верного слуги. Павел I питал к Бенкендорфу особые чувства, как к самому способному слуге, Александр Павлович видел в нем верного товарища, и это говорило не только о безупречной службе графа, но и о чистоте его помыслов. Но неужели... Нет! Что могло толкнуть Александра Христофоровича на такой отчаянный шаг? Этого не могло быть. Государь помнил его взгляд, полный ужаса и растерянности, – зачем ему было убивать Николая? — Приберите все, — бросил император, взглянув на пирожки и опрокинутый поднос. Резким движением он покинул зал, оставляя за собой ледяной шлейф императорского гнева и невыносимой душевной боли. Все присутствующие невольно съежились под тяжестью его невысказанного укора. Воздух словно загустел от напряжения и предчувствия надвигающейся бури.