Верность, омраченная любовью

С момента той казни, какую устроил для публики и себя самого граф, прошло почти ровно две недели. Две полных скуки, но важных недели. Как Александр с императором и договорились, работать генерал принялся только в пределах своих покоев, с регулярными перерывами на недолгую разработку ноги и еду. Таким усердием и правильным походом на середине второй недели граф уже уверенно ходил с тростью, толком не испытывая болезненных ощущений, а к концу ее и вовсе приказал убрать куда подальше. Граф снова смог бегать и ходить без посторонней помощи, а в седле стал держаться уверенно и безболезненно. Лекарь-медик тем временем тихо ликовал, ведь к его советам, упрекам и прочим недовольствам наконец прислушались. Разве не было то настоящим удовольствием? Было. Определенно было. Но только лишь на третью неделю, словно сам бог велел, наконец назначили крестины, а граф, все это время лишь получающий радостные известия о здоровье своего наследника, отправился на своем прелестном скакуне прочь из дворца. Ещё никогда он с такой радостью не вбегал в гостиную, не обнимал и целовал жёнушку и не припадал к люльке, откуда на него смотрели чудные черные глазенки. Вот он, наследник рода Бенкендорф! Его сын, Николай Александрович Бенкендорф!  В Императорской России издревле существовал обычай, когда монархи становились крестными родителями детей своих ближайших слуг. Эта традиция, берущая начало со времен Петра Великого и Елизаветы Петровны, служила для Царей демонстрацией неразрывной связи с народом, а для простолюдинов являлась высокой честью и сулила немалую материальную выгоду. Однако, с недавних пор Николай Павлович принял решение крестить лишь младенцев тех особ, коих знал лично. И Николай Александрович Бенкендорф несомненно подходил под это условие. Первый ребенок, коему выпадет честь быть крещенным самим Помазанником Божьим, третьим сыном Павла Первого и Марии Федоровны. Кажется, от осознания этого факта Романов испытывал ни с чем не сравнимое душевное тепло. Возможно, на то влияли его сокровенные чувства к Александру Христофоровичу, своему верному Графу, возможно – любовь к детям и глубокое уважение к шефу Жандармов, а может, и всё вместе. Тайные чувства, греховные чувства, коих Божий избранник не должен был испытывать. Он посягал на верность своей супруге, он был отцом четверых чад и самодержцем всея Руси, подобные мысли противоречили его воспитанию, его происхождению, его священному пути, но... Разве Коля в силах противиться велению сердца? Воле души? Тому, что тревожило его мысли практически каждую ночь, разжигая юношеский пыл, коий столь часто приходилось усмирять ценой неимоверных усилий? В конце концов, Император был голубых кровей, и сие обстоятельство невозможно было отрицать. Те две недели, в течение коих Граф неукоснительно щадил свою ногу, Николай Павлович пребывал в восхитительном расположении духа. Конечно, после столь суматошных дней работа не только не убыла, но напротив, бурлила с неимоверной силой, настолько, что Государю порою недоставало драгоценных часов для сна, и всё же, наверстать упущенное и завершить все отложенные дела ему удалось всего за одну неделю. И, к слову, под конец первой недели, в начале второй, ему даже удалось навестить свою драгоценную семью в Аничковом дворце, где первым его с радостным криком встретил старший сын Александр. "Император! Прибыл Император!" - провозгласил сорванец, едва выскочив из дома, склоняя голову в поклоне, как то надлежало по этикету, а затем, завидев одобрительный взгляд отца, бросился к нему, изливая всю скопившуюся тоску по родителю. Примеру его последовала великая княжна Мария вместе с Ольгой. День тот был солнечным, таким же светлым и радостным, как и настроение Николая Павловича, коий был бесконечно рад видеть своих возлюбленных чад. Александра Федоровна вышла навстречу супругу с маленькой княжной на руках, одарив мужа любящим и полным тоски взором. После злополучного покушения, едва не лишившего мир великого Императора, в душе ее поселилась неустанная тревога за человека, коего она искренне любила и по велению сердца вышла за него замуж. День Государь провел в кругу семьи, в коем также присутствовала его Августейшая матушка. За разговорами о государственных делах, играми с детьми, наставлениями для них и повествованием о главном предстоящем событии время пролетело незаметно. Главном событии, которое вызвало легкую улыбку даже на лице Императрицы, супруги великого Монарха. А уж более расцвела ее теплая улыбка, когда она услышала, что младенца нарекли именем ее возлюбленного супруга. Сейчас Коле казалось, что его правление и впрямь вступает в благодатную полосу, и темная, угнетающая эпоха, омрачившая начало его правления, осталась позади, но... Кто знает, какие испытания уготованы ему судьбой в будущем? На следующий день великий Император Романов направился в Зимний дворец, накануне повелев семье прибыть на торжественную церемонию крещения, где должна присутствовать вся пассия Николая Павловича. Ибо это не просто крещение, это нарекание Царского крестника, событие поистине судьбоносное и важное. Наступил долгожданный день сего месяца, вновь даря миру чудесную погоду, коя, по мнению суеверных дворцовых слуг, являлась добрым предзнаменованием, знаком того, что обряд крещения пройдет наилучшим, должным образом. Да, ныне каждый во дворце знал, какое событие грядет. Торжество начиналось с величавого шествия в придворную церковь. Александра Христофоровича и Елизавету Андреевну встретили со всеми подобающими почестями, а будущего Царского крестника бережно передали в руки статс-дам. Придворных дам высшего ранга, кои шли в сопровождении личных ассистентов, подле коих ютились высшие чины, и, конечно же, как то надлежало, рядом шествовал Император с супругой и детьми в сопровождении графа и графини Бенкендорф и их чадами. Шествие началось. Величественная процессия неспешно продвигалась по анфиладе роскошных дворцовых залов, ибо церковь располагалась непосредственно в императорской резиденции. Вся церемония крещения готовилась с особенной тщательностью и вниманием к каждой мелочи, ибо нарекался крестником не абы кто, а графский сын, а крестил его сам Император Всероссийский, что являлось высшим богословским благословением, снизошедшим на младенца. Войдя в церковь, действо перешло в свою наиважнейшую стадию. За резными ширмами, словно за кулисами театра, расположились гости, чья задача заключалась в обеспечении "технической стороны" происходящего, дабы предусмотреть возможные детские неожиданности и неудобства. Ближе к центру, демонстрируя иерархию, располагались гости, чье положение в обществе было выше. Дети Государевы и дети Графа стояли плечом к плечу, под бдительным присмотром нянек, а самых юных представительниц – княжну Александру и графиню Софию – держали на руках. Старший сын Николая, Цесаревич Александр, коего положение обязывало находиться подле матери, изъявил горячее желание остаться вместе со всеми. Подобная прихоть не являлась нарушением строгого этикета, посему будущий Император Всероссийский с нескрываемым интересом внимал графине Анне, чьи лазурные очи, казалось, желали что-то поведать этой юной особе. На самом деле молодой Цесаревич был сражен красотой графини, ее чистотой и добротой. Конечно, в силу своего возраста он смутился, когда их взгляды встретились, едва заметно опустив взгляд. Отец не раз наставлял его, что неприлично так долго смотреть на человека, но разве могла его детская душа противиться манящей силе этих огромных, полных доброты глаз, в коих он видел отражение всего прекрасного в мире? Понимая, что на подобной церемонии надлежит соблюдать тишину и произносить лишь то, что необходимо, из уст его, словно вылепленных рукой античного скульптора, всё же сорвалось тихое: "Ваш младший брат очень мил, и ему несказанно повезло с такой сестрой". В его голосе явственно проступали отголоски величия отца, в то время как глаза светились детской непосредственностью и искренним желанием подружиться. Ближе к купальне со святой водой находились родители новорожденного и крестная мать – Императрица Всероссийская, вместе с матушкой Императора. В самом же центре храма возвышался Монарх, Помазанник Божий, чей лик в торжественной обстановке казался самым прекрасным и величественным зрелищем на земле. Лик его был озарен светом, ангельским светом, благословлявшим его на свершение таинства крещения младенца, коего он бережно держал на руках. Наступила тишина, когда раздались голоса певчих, кои во время крещения пели едва слышно, дабы не испугать младенца, который, к удивлению многих, был тих и спокоен в руках Императора. Служитель церкви, склонившись в поклоне, принял дитя из рук Романова, передавая Крест, сделанный лучшими мастерами по личному указу Государя. Крест был погружен в святую воду под чтение молитвы не кем иным, как Помазанником Божьим, коий, в силу своего высокого статуса, мог исполнять обязанности служителя церкви, обычно проводящего обряд крещения. И вот, наконец, настал торжественный миг, когда Николай Александрович Бенкендорф вновь оказался на руках своего крестного отца, в глазах коего читалось всё величие и присущая ему доброта. – Во имя Отца. Аминь, – начал Государь пение тропарей Крещения, сопровождающееся трепетным погружением младенца в святую воду после каждого прославления. – И Сына. Аминь, – голос его звучал, словно песнь небесного ангела, в то время как белоснежные руки совершили второе погружение. – И Святого Духа. Аминь. Троекратное погружение в освященную воду завершилось возгласом "Аминь" от всех присутствующих. Отныне Николай Александрович Бенкендорф стал царским крестником, получив драгоценный крестик и грамоту, кои в будущем смогут открыть ему множество блестящих перспектив и преимуществ благодаря влиянию своего крестного отца, коий отныне и на веки вечные брал на себя заботу о его благополучии и покровительство графской семье. Секундой позже к Императору приблизились две статс-дамы, кои с должным почтением поднесли крестильный наряд, включающий в себя тончайшую крестильную рубашку и искусно вышитое полотенце, мастеров для коих лично подбирала Императрица Александра Федоровна, к которой и направились тем временем слуги. На бархатной подушке те несли изумительную брошь, украшенную крупными сапфирами и сверкающими бриллиантами, кои, по старинной традиции, предназначались матери Царского крестника. Брошь эту собственноручно вручала Императрица, выражая тем самым признание и благоволение к честной семье. С другой же стороны к Елизавете Андреевне подошла служанка, преподнося в дар семье золотую саблю малых размеров, предназначенную для юного Николая Александровича. Саблю сию бережно передали в руки матери, дабы все могли рассмотреть драгоценный трофей, выполненный по специальному заказу Императора и щедро инкрустированный драгоценными камнями. Не прошло и минуты, как облаченный в новые одежды младенец вновь оказался на руках у Коленьки, и обряд, казалось, подошел к своему логическому завершению. Величественно, с царственной осанкой и добрым светом в глазах, Государь нёс на руках новорожденного наследника рода Бенкендорфов. Тихо шепча молитвы, он всматривался в тёмные, как омуты, глазенки крестника, к которому с первого дня его жизни питал самые искренние и благие намерения. В каждом вздохе, в каждой ласковой молитве звучала надежда на светлое будущее для этого младенца. Подойдя к графу Бенкендорфу, Император одарил его значительным, исполненным понимания взглядом, осторожно передавая драгоценную ношу отцу. Церемония крещения была завершена, и многочисленные гости покинули стены придворной церкви, направляясь в просторный зал, где уже был накрыт торжественный обед. Все, кроме царственной семьи и счастливого графа, поспешили разделить радость события. Дети же, впрочем, имели выбор: отправиться в обеденный зал под присмотром заботливых нянек или же предаться играм в специально обустроенных покоях, предназначенных для юных наследников государя. Однако сейчас, после таинства крещения, младенцу Бенкендорфу был необходим лишь покой. Потому, на время пребывания во дворце, для семьи шефа Жандармов были выделены уютные покои, куда они и направились в сопровождении Императора и его супруги, дабы еще немного разделить радость этого знаменательного дня. Ни одному, даже самому достойному поэту вроде Жуковского, было бы не под силу описать весь тот трепет, в каком прибыл дворец последние несколько дней пред предстоящей церемонией. Каждый слуга уже успел стесать себе язык от одной только повести крестин, но даже это не помешало придворным, словно в первый раз, обсудить каждую мелочь за день до самого торжества. Всем и каждому было любопытно, отчего вдруг Государь решил удостоить именно сына Александра Христофоровича такой великой чести, а не детей других своих, весьма достойных господ, но ещё больше всем хотелось увидеть самого «Николая Александровича Бенкендорфа». Ох, и какой же был шум, когда слуги разнесли по всему дворцу имя наследника рода, а на вопрос «Почему именно это имя?» приходилось по шесть вариаций с одной только артели, что уж говорить про количество вариаций со всего дворца. Но и это, казалось, не было пределом. Больше всего люди косились в сторону лести, какая могла руководить генерала от кавалерии в таком важном вопросе, как присвоение имени собственному ребёночку. Другие же склонялись к слишком теплым отношениям между Императором и шефом жандармов, какие были неугодны многим дворянам и прочим важным особам двора. После обсуждений имени, как бы то ни было смешно и странно, шло обсуждение самого рождения наследника. Как оказалось, графиня Бенкендорф попросту скрыла этот факт от общественности, сообщив столь радостную новость только мужу и по совместительству отцу теперь уже четвертого ребенка в их семье. Сам факт сокрытия многими порицался, но лишь вскользь и без особого распыления. В торжественный день, как подобает столь высокопоставленному должностному лицу, как Александр Христофорович Бенкендорф, на том был не просто мундир с медалями, а целая парадная форма белоснежного, подобно снегу, оттенка. Это, признаться честно, в полной мере было неожиданно и разительно констатировало с привычным градиентом, какой предпочитал носить граф. Белый цвет словно делал из вшивого пса искусную борзую, а сам мундир удивительно точно подчеркивал стройность и подтянутость графского тела. Благо, Императору уже «посчастливилось» увидеть своего графа в полной красе без всякого мундира, но то останется лишь только в его памяти, и вряд ли ему ещё представится возможность лицезреть чужое тело. Единственное же, что отсутствовало, — так это сабля. Негоже было, по словам генерала, нести в священное место оружие, да притом ещё и с ребенком. Плохой знак, особенно если вспомнить, сколько крови и негативных эмоций впитывало в себя оружие, и сколько же оно унесло за собой жизней. Однако отсутствие трофея ничуть не омрачило настрой Александра, даже наоборот — он и вовсе забыл о ней, со всем благородством следуя рядом с его Императорским Величеством. Нет, не подле. Именно рядом, как отец его крестника и как тот, чьему сыну было посвящено все то празднество. Празднество, достойное императорского сына, а не графского. Но все же, когда твой крестный сам государь — иного не дано. Дочери его, забранные из института днём ранее и облаченные в платки подобно матери, вышагивали сзади, оставляя батюшке честь возглавления шествия. Что же касалось самого Николая Александровича, то тот, словно понимая все происходящее, молчаливо глядел на папеньку своего, заинтересованно рассматривал медали и ордена его, а после с любопытством заглядывал в глаза монарха, словно ища там ответа на молчаливый вопрос. На вопрос, какой невозможно было прочесть в его младенческих глазенках, что несмотря на возраст — уже были слишком умными. Как у собаки. Похоже, Николай Александрович пошел в своего папеньку даже этой чертой. Этими умными карими глазами, полными осознания. Ох, какой же из него выйдет юноша — страшно представить. С нравом отца, военным образованием и постоянным присутствием при дворе — Александр сможет воспитать сына преданного короне и в первую очередь Императору. Божьему Помазаннику, что будет ещё долго править, и свои лучшие годы юный наследник рода Бенкендорф проведет именно подле него. Молитвы, окунания, крест, сабля — граф, казалось, готов был упасть в ноги монарха, неустанно благодаря того за все то, что тот сделал. За все то, что подготовил для юного Николая Александровича, теперь ставшего уже на полноправных основаниях крестником Императора. В то же время Бенкендорф не мог оторвать взора от его величества, чей глас заполнил все графские мысли, а лико прочно закрепилось в памяти, излучая столько света, что Александр готов был ослепнуть. Но не только государь во время сего действия сиял подобно лучу солнца. Отец малютки, ставшей крестником самого императора всероссийского, на удивление для всех присутствующих, многие из которых были знакомы с графом ещё когда тот только-только осваивался при дворе, сиял так, как не сиял никогда. Кажется, своим светом он затмевал даже царя, чей лик по обыкновению сиял ярче всякого. Но главным было то, что теперь его сын официально крещёный. Теперь он духовно связан с богом их, Иисусом Христом, спасителем и мучеником. И для верующего человека, коим был Александр, подобное являлось главным шагом в жизни сына. Первым пунктом, говоря иначе, после какого можно было смело начинать обучать постепенно подрастающего наследника, готовя к суровым временам и подавая пример верности, какой сам граф был наделен сполна. Когда же Николаюшку возвращали обратно родителю, смиренно стоящему и молящемуся одними лишь устами, не смея прерывать сие ритуал, руки их с Императором соприкоснулись, а вместе с касанием встретились и глаза. Кажется, мир треснул. Треснул, вспахивая все грубыми трещинами, пока пальца Александра коснулись мягкой кожи государя, а пальцы, словно невзначай, провели по тыльной стороне ладони, касаясь костяшек и изящно выступающей косточек. Такое легкое непреднамеренное соприкосновение, подкрепляемое взглядом, заставило сердце графа пропустить удар, а самообладание завыть волком, выдергивая Александра так стремительно в реальность, как только можно было. Не то это место было, чтобы поддаваться нежностям, и не тот то был человек, к какому следовало так прикасаться. Да и глупо будет испортить все ликование сейчас этим глупым порывом, случившимся непреднамеренно. Брошь, столь же чудесная, как и сама Александра Федоровна, стала ещё одним символом, ознаменовавшим и подкрепившим все случившееся, начиная от традиций и заканчивая честью, оказанной графу Бенкендорфу и его новорожденному сыну. По окончанию торжества, столь значимого и величественного, графская семья вместе с императорской направилась во дворец, где гостей ждал чудный банкет. Но ждал он именно гостей, ведь обе семьи, оказавшие в центре празднества, изволили отколоться от прочих и отправиться по отдельно отведённому коридору, что вёл прямиком в выделенные императором для графской семьи покои. Анна, будучи самой старшей из сестёр, и получив разрешение от матушки и императрицы, предпочла отправиться в игровую, пред этим, словно невзначай, погладила руку юного цесаревича. Княгиня, будучи ещё слишком молодой, вряд ли знала и понимала, что подобное своеволие к его императорскому высочеству было недозволимо. Но разве могла она в самом деле устоять пред пленительным взором мальчишки, так глуповато и быстро пролепетавшего ей подобие комплимента? Но не могла. Её юное, девичье сердце билось в неугомонной пляске, стоило только заметить долгий и такой пронзительный взор, а слова, произнесенные ей когда-то при матушке и батюшке: «Я никогда не выйду замуж и не полюблю. Я буду любить всем сердцем только вас, папенька и маменька!» - сразу забылись. Она хотела бы попросить, хотела намекнуть, но в силу всё того же возраста не знала, как то сделать, а потому касание было единственным доступным знаком, оказанным молодому цесаревичу. Знаком, что призывал отправиться с ними в игровую. Подальше от родителей, от гостей, от всего света. Пока шли они, малыш то и дело ёрзал на руках папеньки, словно неуморенный ритуалами и полный сил для того, чтобы отправиться в бой. Весь в отца. — Коленька, ну что же ты забеспокоился так? — Ласково обратился к сыну отец, словно тот мог понять его. Меж тем ещё совсем юный Бенкендорф во всю вертелся на руках родителя, а стоило Императору подойти чуть ближе — так и вовсе стал тянуть руки к государю, изволя проситься к нему. От такого лицо графа тронула лёгкая улыбка, и он поднял взор на своего возлюбленного Императора. — Ваше Императорское Величество, позволите... Не дав договорить просьбу своему батюшке, Николай Александрович сам исполнил свою волю, достав таки ручками до мундира монарха и без зазрения совести пытаясь перелезть к тому. Однако, вместо того, что бы обосноваться на руках своего крестного — мальчик замер на середине, второй рукой хватаясь за отцовскую медаль и словно бы принуждая двоих приятелей оказаться непозволительно близко, лишь бы только ребёночек не пострадал. С уст графини сорвался лёгкий смешок, а глаза её, выражающие полную любовь и заботу, были направлены на мужа. — Похоже, муж мой, Николаюшка предпочитает быть с вами и его величеством одновременно. — Сладко пролепетала княгиня, получая тёплый и добрый взор Бенкендорфа, чьё плечо соприкоснулось с плечом его Императорского Величества. Белый мундир, словно сотканный из ангельского света, преобразил облик Александра Христофоровича Бенкендорфа. Казалось, генерал явился с небес, дабы Император Николай Павлович познал всю полноту жизни и красоты мира. Эта форма, белая, как первый снег, освежала суровое лицо железного генерала, создавая разительный контраст с привычными тёмными одеяниями, за которые графа порой и нарекали "дьяволом" за жестокость и мрачность. Но не сейчас. Сейчас Бенкендорф был подобен святому, перед которым хотелось преклонить колени, пасть ниц и молиться, отдаваясь его воле от заката до рассвета, забыв о государственных делах и бремени власти. Белый мундир так выгодно подчёркивал его атлетическую фигуру, отточенную мускулатуру генеральского тела, ставшего вожделенным образом в тайных снах и грёзах Николая Павловича. Император с трудом подавил вспыхнувшие чувства, не позволив им проявиться на лице. Но... то мимолетное касание рук, когда крестный передавал маленького Николая Александровича в руки родителю, обожгло, словно пламя. Сердце болезненно защемило, а под мундиром, казалось, пробежала дрожь. Император вновь сохранил невозмутимость, но в глубине глаз мелькнула искра – от чего же? Простое касание... Почему костяшки и тыльная сторона монаршей руки горели невыносимым жаром, словно их коснулась сама любовь? Мысли путались, но сейчас ни время, ни место. Он – помазанник Божий, не имеющий права на подобные мысли, тем более в церкви, в такой торжественный момент. Когда же взрослые отправились в покои, а Анна Александровна, словно невзначай, по-детски поманила цесаревича с собой, маленький Александр вспыхнул радостью, как мальчишка, в чьем сердце зарождалось нечто большее, чем просто дружба. В силу возраста он еще не понимал этих сложных чувств, и, получив разрешение от отца, тут же бросился в игровую комнату. В обычный день ему бы сделали замечание за подобную поспешность, но разве уместно было сейчас укорять сына, в день, когда у Николая Павловича появился крестник, а у Александра – в какой-то мере названый брат? – Was für ein Wunder! Was für ein wundervoller Moment! – восхищенно воскликнула Императрица Александра Фёдоровна, подмечая, как царский крестник ухватился маленькими ручками за мундир Николая Павловича и за медаль Александра Христофоровича. Лик её озарила нежная улыбка, с полным трепетом смотря на графиню, а после и на мужчин с маленьким Николаюшкой. (Что за прелесть! Какой чудный момент! - нем.) Государь одарил свою любимую супругу тёплым взглядом, который затем перешел на графиню, графа и, наконец, на драгоценного крестника. – Мой дорогой крестник, до чего радуют мою душу твои действия, – мягко и нежно промолвил он, чуть склонив голову к ребенку, к которому сейчас питал самые теплые чувства. На лице Николая Павловича сияла улыбка, отражающая трепет души от подобной близости с графом. Казалось, душа разрывалась на части даже в этот светлый момент. – Александр Христофорович, кажется, Николенька унаследовал ваш нрав, – с легкой усмешкой заключил государь, вновь заглядывая в эти бездонные карие глаза малыша. Dann wird dem zukünftigen Kaiser bestimmt nicht langweilig, und Ihnen, mein Herr, erst recht nicht. — Ответил шутливо Александр, стараясь смотреть на малыша, а не на Императора, от чьего лика глаза графа наполнялись совершенно иными эмоциями. Vorausgesetzt natürlich, man kann zwei Benckendorffs unter einem Dach ertragen. (Тогда будущий император точно не заскучает, а вы и подавно, государь. Если, конечно, выдержите двух Бенкендорфов под одной крышей.) Последнее мужчина произнес, оборачиваясь на императрицу и одаривая уже ее почтительной улыбкой в ответ. Праздник праздником, но положение вещей и этикет с уважением забывать было категорически нельзя, и ко всему прочему опасно. Да, вряд ли Император сейчас мог разгневаться, но чем черт не шутит, верно? Так они с государем и дошли нога в ногу, плечом к плечу до покоев, пока юный Николаюшка стал постепенно и неумолимо засыпать. Оба они, граф и монарх, могли с удовольствием и интересом наблюдать за тем, как юный Бенкендорф тихонько прикрывал глазки, чувствуя безопасность и защиту. Защиту от крепкой отцовской груди и такой же прочной государевой. Дети, как ни странно, всегда умели чувствовать защиту, а потому и по-настоящему засыпали только в безопасности. Выходит, тандем Александра и Николая Павловича оказался ему мил и удобен, точно так же как и их руки, не закрытые впервые за долгое время перчатками и прочей мишурой. Теплые нежные руки крёстного и шершавые, но не менее приятные руки батюшки оказались для младенца лучше всяких подушек, покрывал и даже рук матушки. Это тоже было весьма удивительно. Обычно дети предпочитали матерей и засыпали только у них на руках, а сейчас... А сейчас ребёночек, подобно ангелу, спустившемуся с небес, удобно устроился прямо у мужчин на руках и без зазрения совести уснул, вынуждая тех быть ещё осторожнее и медленнее в шаге. Графские покои с подготовленной там люлькой встретили все сие небольшое шествие с торжеством и уютом. В них граф и Император вошли вместе. Плечом к плечу, нога в ногу, а малыша, тихо дремлющего и не обращающего внимание на окружение, уложили в кроватку. То было дело важное и сложное, требующее при всем этом ювелирного мастерства, лишь бы не разбудить дитя. Но у них вышло. Как - граф затруднялся ответить. Скорей всего, родительский инстинкт и опыт с прошлыми детьми, да и не только у него, но и у Николая Павловича. Оставив дам с ребенком, граф не удержался и покинул комнату, выходя обратно в коридор и попутно забирая из рук слуги, ожидающего там, трубку, забитую под чистую отличным немецким табаком. Чиркнув спичкой, поданной все тем же слугой, граф наконец закурил и сделал первый тяжёлый вдох никотина, что плавно распространился по его легким. Нет, курил он не от боли или горечи. Скорей от того, что переволновался, да и все-таки торжество дело нелёгкое. С какой стороны ни посмотри, а все равно нервы. – Ох, надеюсь, мой крестник не доставит особых хлопот, – с улыбкой произнёс Николай, одаривая малыша ласковым, исполненным надежды взглядом. – Ich bin sicher, dass Kolenka Ihre besten Eigenschaften erben wird, die das zukünftige Imperium wie nie zuvor florieren lassen werden. (Я уверен, что Коленька унаследует ваши лучшие качества, которые позволят будущей империи процветать как никогда прежде.) Дальнейший путь до отведённых покоев прошёл в умиротворяющей тишине. Император шёл плечом к плечу со своим почтенным приближённым и новоиспечённым крёстным сыном. Подобный порядок действий, признаться честно, удивлял не только его самого, но и весь двор. Слуги с нескрываемым умилением смотрели на спящего младенца и почтительно кланялись господам, встречавшимся им по пути и направлявшимся к выделенным для семьи Бенкендорфов покоям. Николай Павлович, не отрываясь, вглядывался в нежное личико младенца, пытаясь угадать, на кого же тот будет больше похож: на генерала отца, чей облик, как часто казалось Государю, затмевает блеск самых драгоценных камней, или на прекрасную мать, чья красота нежнее лепестков магнолии в майском саду. Казалось, в эту минуту ничто и никто не мог омрачить его светлое расположение духа. В покоях Николай счёл нужным не задерживаться среди дам. Всё же, Елизавета Андреевна, как мать младенца, могла поначалу чувствовать себя скованно в обществе самого Монарха. Но о её благополучии Император не беспокоился: графиня и Императрица, казалось, быстро нашли общий язык. Их тихий разговор, доносившийся из глубины комнаты, служил тому подтверждением. – Церемония прошла более чем успешно, – неспешно приближаясь к Александру Христофоровичу, промолвил Император, сохраняя свою элегантную походку и то же приятное расположение духа. Взгляд его упал на трубку, которую он прежде не замечал у графа. Казалось, Государь впервые видел, что Бенкендорф курит. Александр, чей взор до этого направленный куда-то в окна, выходившие на Неву, с появлением государя метнулся к тому, а сам мужчина неспешно выпустил трубку из уст, позволяя себе улыбнуться. Приход государя был вопросом времени, а потому не стал чем-то из ряда вон выходящим или удивительным. Пожалуй, именно компания Коленьки сейчас ему и была нужна. Компания друга, компания того, чьи золотые локоны хотелось пропустить сквозь пальцы и уткнуться в них носом, зарываясь между прядок и вдыхая великолепный аромат. Аромат Его Императорского Величества. — Вы были великолепны, ваше величество. — Сделал почтительный комплимент монарху Бенкендорф, плавно переводя взор обратно в окно, за коим сверкало майское солнце. Корабли, причалившие и отплывавшие, казались ему мелочами, а разум был полон как противоречий, так и неустанной радости. Являясь шефом жандармов и начальником Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, графу вошло в привычку думать о работе. Хотя чего тут таить, он ещё при Александре стал погружаться с головой в работу. Да только тогда вряд ли присутствовал такой объем, с каким сталкивался мужчина повсеместно в нынешние времена. — И все же я... Граф нежданно прервался, губы его поджались, а взгляд потяжелел. Искусная трубка, чей изогнутый кончик вновь коснулся губ генерала, слегка дымила, пока Александр словно спирально тянул. Молчание было нарушено стремительно и одновременно плавно. Невзирая ни на что, граф повернулся к Николаю и сделал шаг ближе, точно так же, как то было в фантазиях Императора. Слегка сухие губы замерли в миллиметре от государевых, а после и вовсе накрыли, нарушая всякое личное пространство и утягивая монарха в поцелуй. Поцелуй, что был углублен так же стремительно, как бьются на шпагах солдаты, а вместе с тем и на язык Николая опустился горьковатый, но такой приятный вкус табака. Да, Александр так и не выдохнул, специально попридержав немного никотина для его величества, словно стремясь успокоить и его, если вдруг нервы Императора тоже требовали спокойствия. Этот поцелуй, в отличие от предыдущих двух, был самым глубоким и самым ярким, если говорить о контрасте. Контрасте чего-то сладкого, табака и вина. Когда Бенкендорф успел выпить? А когда успел что-то съесть? Вопросов было больше, чем ответов, однако какая, к черту, разница? Важно ведь было то, что происходило здесь и сейчас. А здесь и сейчас происходило слияние душ, губ и тел. Слияние всего человечного и любви, что кружились в неустанном вальсе. — ...как и ваша щедрость. — Николая словно пробило током, заставляя прозреть и увидеть задумчиво глядящего в окна Бенкендорфа. Все с той же трубкой, все в том же мундире и все такой же статный, а главное — расслабленный и счастливый. — Потому благодарю вас от всего сердца, государь. Мне необычайно повезло с Императором. Мне и России. Улыбка Александра Христофоровича, подобная утреннему солнцу, пронзительный, словно луч света, взгляд и совершенные черты лица, озарённые невинной белизной мундира, повергали Николая Павловича в состояние трепетного волнения. Он желал, жаждал близости с генералом, словно истомлённый путник жаждет прохладной воды в знойной пустыне. Государь ждал этой встречи, каждой минуты, проведённой рядом с Бенкендорфом, как молодой человек ждёт первого свидания со своей избранницей, как ждут двое любящих, долгие годы томившихся в разлуке, мечтавших друг о друге в своих тайных грёзах. В душе Николая расцвело нежное чувство, словно хрупкий бутон весеннего цветка, и он, не в силах более сдерживать порыв сердца, одарил графа ответной, искренней улыбкой, отражающей всю глубину его душевного расположения. На комплимент, Император отреагировал с особой теплотой в глазах, в которых отражалось неподдельное, прекрасное располодение духа, исполненное достоинством и уважительным склоном головы, признавая и разделяя общий, приятный момент, царивший в этой обстановке. – Всё же вы?.. – промолвил государь, словно пленённый взглядом графа и опьянённый сладостью его речей и поступков. Императору почудилось, будто его бросило в жар, и всероссийское солнце вмиг обдало турецкой знойной теплотой, в которой Николай, казалось, не мог выжить в компании графа. Сердце, так предательски, теряло все остатки чести, все признаки былой упёртости и доминантности. Сухие губы, такие желанные, такие пленительные, накрыли его, мягкие, словно прикосновение ангельского крыла. Вино, табак – Николай Павлович не питал особого пристрастия ни к одному, ни к другому, но сейчас, в этот миг, был готов смаковать этот поцелуй часами, пока тело, так предательски, поддавалось глубокому слиянию. Но вдруг в голове вновь раздался тревожный звон, а в глазах потемнело. Всё это разом вернуло его в суровую реальность. – А мне повезло с графом, который служит мне неимоверной опорой, – поспешно подхватив разговор, вымолвил Монарх, отводя взгляд к Неве. Он вновь был в сильнейшем смятении. – Думаю, следует проведать детей... – мягко и тихо произнёс он, стараясь не выдать свою растерянность. Император учтиво удалился. Вслед уходящему государю, словно желая проводить того, безмолвно взирал его верный пёс, пока монарх не скрылся за поворотом и не оставил графа в одиночестве. Впервые одиночество для этого человека стало не наказанием, а спасением. Спасением от собственных чувств, страхов и переживаний. Только наедине с самим собой Бенкендорф смог по-настоящему выдохнуть, наслаждаясь табаком и постепенно раскладывая накопившиеся мысли по полочкам. Всё-таки крестины — это не просто праздник. Это целая телега традиций, обычаев, обрядов и прочего, что необходимо было соблюсти в правильной последовательности. И всё это ложилось тяжким грузом на плечи исполнителей. Но чего уж жаловаться? Юный Николай Александрович покрещён и сейчас крепко спал, гости уже вовсю начинали пировать, дети развлекались в игровой, а сам отец семейства был волен делать всё, что ему заблагорассудится. Потому следовало просто передохнуть в тишине и, последовав примеру императора, отправиться к детям. Всё же дочери его, его радость и гордость, не должны были ощутить себя обделёнными батюшкиным вниманием в этот славный и торжественный день. Ведь именно они, до рождения сынишки, радовали глаз и душу Александра Христофоровича, что с особым трепетом внимлял им, готовый в любую секунду подхватить чуть ли не всех дочерей разом на руки и, прижав к себе, прошептать, как сильно он их любит. Каким бы дьяволом не рисовала Александра прислуга и дворяне — в душе, прогнившей и сырой, подобно тюремной камере в Петропавловской крепости, ещё оставался тёплый уголок любви. Любви к дочерям, любви к Империи, любви к... к Его Императорскому Величеству. Банкет окончился далеко за полночь, гости разъехались кто куда, а семейство Бенкендорф осталось переночевать во дворце. Каждый в этот чудный день смог насладиться не только яствами и питьём, но и бурными разговорами, а также компанией самого государя с графом и их семьями. Юная Анна Александровна, словно ощутив к себе предельное внимание цесаревича, поступала как самая настоящая девушка, научившись этому то ли в институте, то ли от матери. Она то общалась с детьми других дворян, совершенно забывая про Александра Николаевича и не уделяя ему ни капли внимания, то неотрывно находилась с ним, рассказывая ему о чём угодно и точно так же слушая его с восхищением, а в иной раз могла и вовсе одарить цесаревича лёгкой улыбкой, касанием либо шёпотком на ушко. Поведение её строилось из детской наивности и гордости, словно та не понимала, кто оказывал ей внимание, а потому и смела так фривольно себя вести. Будь ей двадцать или шестнадцать, окружающие бы стали шептать о том, что юная графиня Бенкендорф холодит и даёт призрачные надежды будущему императору. Но сейчас она была ещё слишком мала, чтобы понимать такие тонкости, а потому и холод следовало исключить. Так, ребячество, не более. Меж тем Мария Александровна, не теряя возможности, пыталась подружиться со своей теской — Марией Николаевной. Вот так совпадение, не правда ли? Обеим им было по шесть лет от роду, обе носили такое чудное имя, и обе они были любимцами в семье. Кто знает, может, если ей и удастся наладить отношения, то в будущем это станет для неё огромной привилегией. Точно такой же привилегией, какая сейчас наклевывалась для Анны, ведь если внимание цесаревича не угаснет, а только ещё больше будет распыляться с каждым годом — вскоре она сможет даже станцевать с ним.