Верность, омраченная любовью

Время текло своим чередом, первый месяц лета неуклонно близился к завершению, а на горизонте маячило не абы что, а день рождения его Императорского Величества. К этому торжеству начинали готовиться как минимум за неделю, начиная от рассылки писем с приглашениями, заказами разного рода украшений, а также составлением меню и заканчивая «генеральной чисткой», длившейся по меньшей мере четыре дня. В такие моменты весь дворец переворачивали с ног на голову, всю одежду, что имелась, тщательно стирали и складывали по новой, а сам дворец, если нужно то было, в каких-то случаях даже подкрашивали или реставрировали. Такая уборка заставляла весь Зимний Дворец вздохнуть чистотой и лёгкостью, а по возвращению Императорской семьи в родные стены те всегда восхищались, как преображался дворец после тщательной и долгой уборки. На время чистки все, от Императорской семьи до солдат, переезжали в другое здание, коим в нашем случае являлся Аничков дворец. Николай Павлович смог воссоединиться с семьёй на некоторое время, а граф, придя в себя, и вовсе воротился к себе в особняк, пережидая уборку там, словно и вправду уподобляясь собаке. Как известно, братья наши меньшие совершенно не любили подобного рода мероприятия и с громким лаем бросались прочь от тряпок, щёток и средств, какими отмывали поверхности. Никто из животных не переносит запаха щелочи и прочей химии. По окончанию этого мероприятия всё вернулось на круги своя, а кабинет Николая Павловича задышал новыми красками. В один из дней его Императорское Величество, естественно запланировано, посетил Паскевич. Его ум, стратегия и прочие характеристики делали из него без малого лучшего военного советчика, а потому генерал не упускал возможность и всегда готов был дать совет государю, если таковой будет затребован. Стрелки часов, грациозно висевших в царском кабинете, лениво перевалили за четыре часа дня, пока в самой обители власти раздавалось шуршание. Карты сворачивали, бумаги убирали в стол или вовсе забирали с собой, а Паскевич обыденно натягивал перчатки, какие предпочитал снимать на время работы с картой, да и из-за жары руки, облаченные в ткань, неустанно тухли в ней. — Посему наша военная компания против Персии весьма удачна. Уверяю вас, государь, у них не хватит сил отодвинуть нас с тех позиций, где мы обосновались сейчас. — Голос Ивана Федоровича, обыкновенно строгий, сейчас заимел оттенок задоринки. — Что насчёт Кавказа — результаты нейтральные. Война там ущербна для нас, однако и к населению тому, как уже было сказано, я не питаю тёплых чувств. Затянутые в ткань руки плавно взяли папку с документами в руки, и, подняв взор в глаза Императору, Паскевич уже было хотел откланяться и отправиться по делам, да только вовремя одернул себя. — Позвольте спросить, ваше Императорское Величество. Как поживает Александр Христофорович? У нас с ним никак не выходит пересечься, а мне нужно знать, как себя чувствует предстоящий именинник. — На устах генерала даже появилась улыбка, но последнее сказанное им стало громом среди ясного неба. Неужто у шефа жандармов скоро день рождения? А его величество, Николай Павлович, и не в курсе! Правда, прорвавшаяся сквозь пелену лжи, оставляет после себя нечто особенное — чувство, терзающее душу с неимоверной силой, причиняющее гораздо больше боли и смятения, чем обычная, неприкрытая горькая правда. Доверие... Это хрупкий цветок, требующий бережного ухода, и особенно ценный, если дарован Императором. Николай Павлович не был склонен доверять кому-либо — казалось, в его сердце осталось слишком мало места для доверия. Исключением был Александр Христофорович Бенкендорф, которому он порой, в тихие поздние вечера открывал свою душу, делясь тем, что никогда не услышит никто другой. Граф был посвящён в семейное положение, знал о событиях, происходящих в Аничковом дворце, был в курсе поведения детей. Коленька рассказывал шефу жандармов не только о государственных делах, но и о самых простых, мимолётных вещах, из которых складывалась его жизнь. Неужели после раскрытой правды Император отвернётся от своего верного слуги? Николай Павлович был осторожен — осторожен с теми, кто находился рядом с ним, и разумом понимал, что любой другой Монарх изгнал бы Бенкендорфа из дворца. Ложь, направленная против Императора, каралась сурово, и в данном случае шефа жандармов могла ждать такая же судьба. Но Коленька не мог злиться на Бенкендорфа, в его сердце не было места для злобы и обиды. Доверие, несмотря на всё произошедшее, осталось на прежнем уровне, словно прочная скала, не поддавшаяся напору шторма. Конечно, его не покидали сомнения, но... Его верный генерал остался рядом, готовый в любой момент отдать жизнь за Императора. Он рассказал о своих поступках, признал свою трусость в юношеском возрасте, которая была знакома каждому, и в очередной раз спас от возможного предательства, отказавшись возглавить заговор. Что двигало им — разум или сердце? Это оставалось загадкой. Но Николай сделал свой выбор, и этот выбор пал на доверие Александру. Жалеть об этом решении он не собирался. Его верность была бесценной, его преданность — непоколебима, и это было важнее всего. — В который раз убеждаюсь в проницательности Александра Павловича, — сказал Император, его взгляд, спокойный и умиротворённый, остановился на лице Ивана Фёдоровича. — Ваши умения и знания неимоверно ценны для меня. Николай Павлович и вправду ценил генерала. Наличие такого человека в его ближнем кругу было подобно имению туза в рукаве. Ум Ивана Фёдоровича, его стратегическое чутьё, врожденная способность к прогнозированию событий вызывали у молодого Государя восхищение. Но следующими словами он был поражён. Неужели у его верного графа скоро день рождения? И, казалось, практически в тот же период, что и его собственные именины? Как он мог пропустить такое важное событие? Как он мог не знать о дне рождения человека, которого считал одним из самых близких и преданных людей? О дне рождении того, к кому питал самые тёплые чувства. — Предстоящий именинник? — голос Николая Павловича прозвучал с лёгкой недоумевающей интонацией, в его глазах затаился вопрос. — Александру Христофоровичу заметно лучше, он начинает приходить в себя, — Император сделал паузу, словно собираясь с мыслями. — Иван Фёдорович, прошу Вас, проясните ситуацию. Собиравшийся уже покинуть государя генерал застыл, подобно каменному изваянию, а взгляд его приобрел то ли удивленный, то ли недоверчивый вид. Малость вскинутые брови последовали за глазами спустя пару секунд, когда Иван не увидел улыбки и не услышал: «Я не всерьез, Иван Федорович», пока разум не верил, что монарх мог задать ему такой вопрос. Неужто Император говорил то без тени шутки и выражая полную заинтересованность? Подобное лишь сильней смутило Паскевича, однако тот все равно вернул себе вид спокойный и непоколебимый, каким видели его все, от собственных солдат до самого Императора. — Ну как же... — Начал спокойно мужчина. — Ведь Александр Христофорович через, не дай боже соврать, четыре дня свои именины празднует. Папка, остававшаяся в руках генерала, была перехвачена поудобней, а спина его, подобно линейке, являла собой эталон прямоты и широты, как и подобало истинному солдату. Именно такими должны были быть все войны великой Российской Империи: сильными, храбрыми, умными и бесстрашными. Неудивительно, что Ивана Федоровича так уважали в военных кругах, а Витгенштейн, даже будучи выше него по званию, никогда не придерживался этикета и общался с Паскевичем на равных, ставя его на ступень родного брата или просто ближнего. Того, на кого можно положиться и кому не страшно доверить собственную жизнь. — Он вам не сказал? — Без былого удивления поинтересовался генерал, а после, словно предвидя ответ, чуть улыбнулся. — Это вполне в его характере. Бенкендорф не то чтобы любитель балов и торжественных мероприятий, а потому и день рождения свой проводит либо в кабинете, либо с бокалом вина в зале. А о подарке и вовсе лучше промолчать. Я каждый год ломаю голову над тем, что лучше преподнести товарищу своему, да только ему ведь ничего не надобно. Последнее мужчина произнес даже слегка грустно, что в полной мере отразило все его негодование и отчаяние. Да, пожалуй, выбор подарка для такой персоны, как Александр, было не просто сложно, а в полной мере невозможно. Точно так же, как и для Николая. Что можно подарить Императору, если у того и так все есть? Над этим вопросом бьются не меньше, особенно если у человека совсем плохо с фантазией, не говоря уже о полноценном списке. Дай бог найти хоть что-то, хотя бы одну позицию, не говоря уже о широком выборе. Однако это в то же время толкало людей на экзотичные и неожиданные преподнесения, что несомненно могли и удивить, и вызвать лёгкое отвращение. — Александр Христофорович не перестаёт удивлять, — усмехнувшись, вымолвил Император. Его граф будет отмечать именины через четыре дня, а в голове Императора всё ещё не уложилась данная весть. Если подумать, за это время вполне можно успеть разослать приглашения и устроить вечер в честь дня рождения Александра Христофоровича Бенкендорфа, скрывшего такую важную дату от своего Государя. Странно, что сам Николай до сих пор не знал об этом — впрочем, он помнил лишь именины членов своей семьи и ещё нескольких приближённых ко двору лиц. Как хорошо, что правда открылась ему со слов Ивана Фёдоровича до торжества, а не после, иначе бы его окутала грусть. — Но так не годится, — изрёк Монарх, глядя на Паскевича, как на одного из главных своих советников. — Предполагаю, что торжество пойдёт на пользу его состоянию, особенно, если соберутся родные и близкие. В этих словах звучала не предложение, а приказ. Император уже всё решил за самого Графа, к которому намеревался явиться сегодня вечером для выяснения всех обстоятельств. А что насчёт подарка. Что можно подарить человеку, у которого, по мнению многих, есть всё? Казалось, все варианты, которые приходили в голову, в тот же миг разлетались в прах. У генерала уже есть дом, лучший конь, сабля. Что ж ему ещё дарить? Вопрос был не лёгким, но постепенно в сознании Николая вырисовывался образ вещи, которой у Александра точно не было, но которая придётся ему по вкусу. — Ничего не нужно, но явно есть то, что придётся ему по душе. На слова императорские генерал выразил однозначное, но безмолвное согласие, кланяясь тому в знак уважения и принятия его решения. Праздник и впрямь пошел бы графу на пользу, тем более что само торжество будет виться змеей вокруг него самого. Все внимание, все комплименты и все подношения будут ему одному — имениннику. Но в то же время не стоило забывать, что Александр относится весьма холодно и безразлично к торжествам, находя тысячу и одну причину не являться на балы и прочие празднества. Так, «плохое самочувствие» занимало первое место среди всех вариаций причин. Второе место было отдано почетному «отъезд по государственным делам», а третье и вовсе занимал визит к дочерям в институт, что граф использовал не так давно. И среди всех этих отговорок по-настоящему сбывались лишь единицы. Музыкальный вечер, например, и впрямь был запланирован ещё давно начальством института, а неожиданная слабость, напавшая на графа, не позволила ему даже встать с кровати. Некоторые отъезды тоже были волей случая, так как назначались без учёта мероприятий. Из этого всего следовала неутешительная статистика, сделать вывод из какой можно было только один: граф совершенно не любил торжества. Причем, когда его сиятельство все же появлялось на том или ином вечере, вид его всегда приобретал самый добрый и милостивый оттенок, а голос, каким молвил шеф жандармов, отличался особой плавностью и сладостью. Не один император был падок на маски, за какими мог скрыть истинные эмоции. Однако Александра Христофоровича в этот раз никто спрашивать не собирался, а отговорка или срочная причина не станут весомой отговоркой. По крайней мере, раз государь Николай Павлович решил устроить торжество, то и венцу этого празднества не должен был позволить ускользнуть в свою раковину, из какой это ракообразное редко показывало свой чудный лик. В этот чудный день, отличившийся своей ненастной жарой и большим количеством дел, как, впрочем, и всегда, начальник Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии предпочёл уделить время не только жандармерии, но и Пушкину, что так и не удостоился внимания государя к своим жалким рукописям. Нет, писал он неплохо и в моментах даже интересно, но совершенно не о том, о чем следовало бы. Его тянуло не в то русло, не в ту стезю, и это немного немало огорчало генерала, что неустанно продолжал ставить эту въедчивую, но обыденную ярко-красную печать. Помощники его, работавшие не покладая рук, уже разошлись к столь позднему времени, оставляя Александра совсем одного в большом кабинете. Да, он вполне себе мог перебраться в полюбившуюся «каморку», да только малая усталость, отяготившая генеральские плечи, да желание покончить со всем этим не позволяли встать из-за стола, пока рука упорно продолжала вырисовывать буквы. Николай I устраивал пышные балы не всегда из любви к увеселениям, часто потому что они являлись неотъемлемой частью придворной жизни, важным ритуалом, определявшим устои общества. Эти блестящие мероприятия позволяли молодым дворянам постигать тонкости этикета, усваивать правила светских приличий, необходимые для успешной карьеры при дворе. Балы также служили для укрепления связей между влиятельными аристократическими семьями и политическими деятелями, позволяя в непринужденной обстановке обсуждать важные государственные вопросы. И, конечно, они были местом развлечений, где гостей ждали танцы, музыкальные представления и театральные постановки. Сам же Император относился к балам сдержанно. На крупных, значимых светских раутах он предпочитал вести себя сдержанно, оказывая знаки внимания супруге и вести светские беседы с дипломатами, в то время как на камерных мероприятиях, в кругу близких и знакомых лиц, мог позволить себе проявить больше живости, с удовольствием принимая участие в танцах. Но в любом случае Государь покидал бал рано. Начинавшиеся обычно в девятом или десятом часу вечера, эти мероприятия лишались его присутствия уже к полуночи, и лишь в редких случаях Николай делал исключение из этого правила, так например, по случаю именин. После ухода Паскевича Николай Павлович вновь был поглощен нескончаемым потоком бумаг, подписей и печатей. Порой, в перерывах между чтением очередного указа, его посещала мимолетная мысль о том, когда же этот нескончаемый труд стал неотъемлемой частью его жизни. Однако, он тут же отгонял от себя эти праздные размышления. Он – Император Всероссийский, и это его прямая обязанность, исполнение которой не терпит ни малейшего отступления от долга. В его руках находились судьбы миллионов подданных, и он не мог позволить себе отложить ни одно из дел «в долгий ящик». Именно поэтому Николай и проводил долгие часы, склонившись над докладами и подробными записками, которые непрерывным потоком поступали к нему со всех концов империи. Эта работа изматывала, особенно в знойные летние дни, когда раскалённый воздух, казалось, проникал даже сквозь толстые стены дворца. Сейчас больше всего хотелось ощутить прохладу Северной столицы, освежающую прохладу балтийского бриза, но эти мечты, увы, оставались несбыточными. Час сменял другой, слуги расходились на заслуженный отдых, и живость в коридорах проявлялась лишь в тихом эхе размеренных Императорских шагов. Его статная фигура, прямая осанка и величавый вид выдавали в нём человека, чуждого усталости, словно он и не провёл несколько часов, склонившись над бумагами. Даже в часы сильного утомления Государь старался выглядеть безупречно, и порой лишь внимательный взгляд мог уловить усталость, промелькнувшую в глубине его глаз. — Александр Христофорович. С этими словами в просторный рабочий кабинет, наполненный спертым от жары воздухом, вошёл сам Император Всероссийский, словно луч солнца, пробившийся сквозь густую завесу облаков. Лёгкая усталость, омрачавшая обычно ясный взгляд, смягчалась мягким светом, словно говорящим о каком-то важном вопросе, но при этом, не предвещающем ничего дурного. Взгляд Императора остановился на его верном шефе жандармов, и он неспешным шагом углубился в кабинет. Казалось, ещё пара бумаг, и Александр будет свободен, но «пара» всё больше растягивалась с каждым пройденным стрелками часом. Работа всегда была неотъемлемой частью жизни графа, внедрившись в нее ещё очень давно. Александр ведь даже толком не знал, что такое «лень». Не знал, каково это — лежать до обеда в постели, откладывать все дела на несколько дней и кутить, пока ноги не будут подкашиваться, а от алкоголя не начнёт воротить. Всё это, чуждое и незнакомое, вызывало в Александре отвращение. Он не тунеядец, не тот, кто предпочтет сон работе, и далеко не тот, кто готов брататься с ленью. Посему и покинуть кабинет свой он не мог. Вернее, мог, но не простил бы себе подобное и ещё долго корил бы сам себя. На его плечи ложится пусть не вся империя, но без малого безопасность государя всероссийского, а вместе с этим и другие, не менее важные обязанности. Потому и прок от него должен быть равносильным. Конь хорош, только когда землю пашет без отдыху. А какой прок от коня, что пройдет меньше метра и встанет от усталости? Верно — никакого. Точно так же, как и никакого прока от больного коня. Потому Бенкендорф терпеть не мог болеть, а если его и сбивала с ног какая болячка, то переносил он ее исключительно на ногах. Примером тому мог послужить только недавний инцидент с ногой. И только приказ его величества мог пригвоздить верного пса к постели, но даже в ней он умудрился отдаться бумагам. Он бы и на встрече с Паскевичем бы присутствовал, да жаль, не во дворце был. Визит императора, весьма нежданный и относительно поздний, стал для его верного пса подобно раскату грома, победившему графа мигом подняться из-за стола и согнуть ровную и малость затекшую спину в приветственном поклоне. — Ваше Императорское Величество. — С глубоким почтением произнес мужчина, чуть погодя выпрямляясь и устремляя взор на монарха своего. — Неужто что-то случилось, государь? На фронтах беда, или вы огорчены чем-то иным? Вопросы, заданные графом, были озвучены неспроста. Его императорское величество вряд ли пришло просто так к своему верному слуге в столь поздний час без ведомой на то причины. Пускай глаза монтажа и не отражали беспокойства, но спросить Александра обязывал его же пост и привычка, выработанная годами верной службы при дворе. Николай Павлович превыше всего ставил труд – неустанный, самоотверженный, доводящий до исступления. Даже в этом молодой Государь являл собой резкий контраст со своими братьями, словно выкованный из иной стали. Он разительно отличался от Александра I, в роли Императора Николай превосходя его в работоспособности едва ли не в разы. По свидетельствам окружения, он, казалось, не знал отдыха, проводя за делами государственными по шестнадцать, а то и восемнадцать часов в сутки. Поднимаясь с зарёй, в седьмом часу утра, и продолжая работу до поздней ночи, Помазанник Божий принимал на себя непомерное бремя забот, обладая при этом феноменальной памятью и стремясь лично вникать в мельчайшие детали управления страной. Причиной тому было его глубокое убеждение в том, что доверять в этом мире можно лишь самому себе и ещё нескольким персонам. Николай стремился к тотальному, всеобъемлющему контролю над внутриполитической и хозяйственной жизнью империи, лично посещая различные государственные учреждения и крупные стройки, самолично внося коррективы в планы и проекты. Строгий и аскетичный в быту, нынешний Монарх являл собой образец силы и воли, поражая современников не только твёрдым взглядом и властным голосом, но и безупречной выправкой и аристократической красотой. — Нет-нет, прошу, оставьте всякие беспокойства, — произнёс Государь с мягкой улыбкой, стараясь, однако, сохранить на лице невозмутимое выражение. — Мне лишь хотелось узнать, почему же вы до сих пор не сочли нужным сообщить мне о приближающемся дне своих именин? В его голосе сквозила едва уловимая печаль, смешанная с лёгким недоумением, но ни тени гнева, ни малейшего упрёка. Словно облако, набежавшее на солнце, скрытность вновь легла между ними, словно омрачая лучи доверия, так нелегко завоёванного. Николай изо всех сил старался казаться беспристрастным, задавая вопрос с искренним интересом, однако глаза, эти бездонные зеркала души, говорили сами за себя. Они выдавали легкое огорчение, и в то же время безмолвно уверяли: отношение Императора к его верному слуге не претерпело ни малейших изменений. Но как же, каким образом Государю стало известно о дне рождения Александра Христофоровича? Этот вопрос, подобно неразгаданной загадке, повис в спертом от жары воздухе кабинета. Шеф жандармов мог недолго ломать голову над ответом, ведь сегодня Коленька удостоил своим вниманием лишь нескольких особо доверенных лиц – министров и дорогого Ивана Фёдоровича. Пожалуй, в этом мире Александр любовался и восхищался совершенно немногими вещами. Говорят, военные — это всегда суровые люди, не способные на простые и глубокие чувства. Они, подобно камню, должны были быть готовы принять даже самый тяжелый удар со стороны недруга, защищая своей грудью не только государя, но и будущее Российской империи. Вот и Бенкендорф, будучи всегда при государственных делах и редко появляющийся на балах, заслужил к своей персоне не самую мягкую репутацию. Поговорить с ним определенно желали все, но вот увидеть графа в недобром расположении духа было для любого сродни смертному приговору. Для публики Александр Христофорович казался холодным и бесчувственным кровопийцей, какой днём и ночью следит за окружающими, залезая в любые уголки и слыша всё, что говорят люди. Многие считали, что дочерей своих граф не сильно-то любит, а с женой и вовсе подобен граниту — холодный и бесчувственный. Многие даже жалели меж собой Елизавету Андреевну, какой выпала участь несчастной жены, в чьих руках не было ни шанса зажечь в муже ответные чувства. Не то чтобы она это говорила и показывала, но для светского общества, какое не могло не обмыть кости каждому первому, это было и так ясно. Но на самом деле, к кое-кому граф все же был неравнодушен. Неравнодушен настолько, что готов был часами наблюдать за избранником своим. За тем, любовь к кому была высшим грехом, но одни только помыслы зажигали внутри дикую страсть, какой Александр не испытывал никогда в жизни. — Что? — Встав в лёгкий ступор, переспросил генерал, да только ответ ему был не нужен. Вопрос он услышал с первого раза и сейчас прибывал в удивлении скорей от того, что император вообще об этом заговорил. — Ваше величество, я не нашел нужным сообщить вам об этом пустяке. Но, судя по виду императора и тону, с каким он это спросил, Николай, похоже, был если не оскорблен сокрытием данного факта, то по меньшей мере недоволен. Это, пожалуй, являлось главным фактом, от какого внутри Александра, в коем и так скопились усталость и раздражение за весь прошедший день, начинала стремительно закипать ярость. Это отразилось во всем, начиная от глаз и заканчивая языком тела, что в момент напряглось. — Кто вам об этом доложил? — С небольшим, но видимым нажимом поинтересовался граф, кладя одну руку на спинку собственного кресла и внимательно заглядывая в глаза Николая. Впрочем, ответить тому не дали. — Хотя чего уж тут спрашивать, и так ведь понятно, что это был Паскевич. — Процедил сквозь зубы, чуть ли не рыча, мужчина, в момент отворачиваясь от императора и впиваясь пальцами в обивку. — Нашелся друг, называется. Куда ему до генерала, если он язык держать за зубами не умеет. — Продолжал причитать сам себе шеф жандармов, пока в один момент с гневом в глазах не обернулся обратно к Николаю Павловичу и не выпалил: — Значит, про меня он удосужился упомянуть, а как Юнаева по углам зажимаем и в губы целует, он вам не доложил, да? И ровно в тот же момент, как последнее слово вылетело с уст графских, пыл в очах его исчез, а одна из рук метнулась к собственным устам, закрывая те, будто это могло воротить сказанное обратно. На закате XVII века, во времена петровских преобразований, в Российской империи впервые появилось светское наказание за гомосексуальные отношения. В 1706 году был создан краткий артикул, составленный немецким юристом на основе саксонского военного устава, который, однако, не получил широкого распространения. Знаковым событием стало издание в 1716 году русского воинского указа, в основу которого легли шведский, немецкий и французские своды законов, систематизировавшие военное право. В российском кодексе наказание за содомию претерпело некоторые изменения: вместо смертной казни, как в европейских государствах, предусматривалось телесное наказание. Однако, в случае насилия, виновного ждала смертная казнь или вечная ссылка на галеры, что было равносильно смерти. Стоит отметить, что данный закон распространялся лишь на военнослужащих, оставляя за рамками правового регулирования отношения между гражданскими лицами. Среди наказаний, применяемых к солдатам, было распространено сажение – унизительная процедура, символизирующая бесчестие. В эпоху Просвещения, в 1767 году, императрица Екатерина II, вдохновлённая идеями гуманизма, предприняла попытку реформировать уголовное законодательство, предложив отменить телесные наказания. По её мнению, для регулирования сексуальных связей вполне достаточно таких мер, как общественное порицание и бесславие, лишающие человека чести и уважения в обществе. Однако, эти реформы так и не были реализованы в полной мере, и нормы, касающиеся гомосексуальных отношений, оставались в силе на протяжении многих лет. Однако в этот момент Николая Павловича словно поразил удар молнии. Известие, обрушившееся на него из уст Графа, громом раскатилось в сознании, повергнув в состояние, близкое к оцепенению. Юнаев... Паскевич?.. Осознание масштаба произошедшего давило на плечи непосильной тяжестью. Что ждёт этих людей? Любой другой Император, не дрогнув, лишил бы их чинов, наград и, презрев былые заслуги, предал бы заслуженному бесчестию. Но мог ли Николай, сам испытывающий влечение к своему приближенному, поддаться всеобщему осуждению? Этот вопрос терзал его душу, словно хищный зверь. — Что вы... — промолвил Государь, и в голосе его звучало нескрываемое потрясение. Не только взгляд, но и вся его фигура, казалось, застыла в оцепенении, выражая глубокое смятение. — Что именно вы хотите сказать?.. Император понимал: этот вопрос не требовал прямого ответа. Александр Христофорович намекнул на нечто большее, чем просто служебные отношения. Паскевич и Юнаев связаны узами однополой любви... Как подобное могло произойти в Зимнем дворце, в самом сердце Российской империи? Сознание отказывалось принимать эту мысль. В душе Николая бушевали противоречивые чувства – шок, удивление и, что он с ужасом осознавал, нескрываемый интерес. Любопытство и тревога боролись в нём, как два непримиримых врага, разжигая пламя внутреннего конфликта. — Вы хотите сказать, что между Иваном Фёдоровичем и Юнаевым... — проговорил он, и в глазах его читалось нескрываемое смятение. Вопрос, смешанный с изумлением и почти неприкрытым любопытством, так и застыл в воздухе. — ... в стенах Зимнего дворца?.. Как Государь, он был обязан покарать этих людей, нарушающих божественные и человеческие законы, поправших нормы нравственности. Но как живой человек, не так давно открывший для себя неведомые прежде грани чувственности, Николай не мог просто отмахнуться от услышанного, подавить в себе зарождающееся смятение. — Не удосужился. Но я уверен, что с этим щекотливым вопросом вы, Александр Христофорович, справитесь блестяще. – отрезал Николай, стараясь придать своему голосу непринужденную уверенность. Осознание сказанного ударило похлеще плети, вынуждая напрячься ещё больше всем нутром и в экстренном порядке искать выход. Как мог Александр, человек, верный императору, верный другу, коим для него являлся Паскевич, и верный своему спасителю в лице Юнаева, так досадно прогореть? Хотя чего уж тут удивляться. Гнев и обида были хуже всякого яда и развязывали язык даже самому черствому сухарю. Казалось, алкоголь и тот мерк на фоне этой бурной и, в какой-то степени, ядовитой смеси. Но ведь Бенкендорф не хотел! Искренне не хотел выдавать друга, товарища и брата по оружию, что не раз выручал его. И в той же мере не хотел выдавать того, от чьего беспокойства и рвения к правосудию граф все ещё мог дышать, а тело его не болталось на дворцовой площади в петле. Да только слов все равно не воротить. Не вернуть время вспять, не лишить императора памяти и тем более не смыть с себя этот позор предателя. Страшней всего в ситуации, что сейчас неустанно вырисовывалась и была далеко не из приятных, был факт наличия закона. Закона о запрете гомосексуализма. Этот пункт Александр помнил прекрасно и, когда заимел информацию, случайно выданную государю, сразу вспомнил о нем. — Ваше Императорское Величество, право... — Осторожно попытался защититься Александр, делая шаг в сторону, будто увеличение расстояния меж ним и государем могло спасти его от объяснений. Нет, спасти его это определенно не могло, а вот разгневать монарха вполне. Ужасней всего для генерала была сейчас его позиция в данном вопросе. Скажи он немного по-другому или оторвись — выкрутиться бы было несложно, да только... Только врать императору он был не намерен. Ложь не его стезя, тем более в отношении императора. Однако он сам, целиком и полностью, был виноват в случившемся, а значит, и ему следовало принять всю кару, что могла обрушиться на головы двух людей, обречённых на косые взгляды и разжалование из-за графской неосторожности. Да, реакция государя была без малого удивительна, да только кто знает, что скрывается за ней. Простое любопытство без последствий? Или нечто куда более опасное и вероломное? — Не смейте отступать, — тихо, но властно произнёс Император, делая шаг вперёд, словно стремясь не столько сократить физическое расстояние, сколько сломить сопротивление собеседника. В душе его бушевали противоречивые чувства, но, к счастью, смятение не достигло той силы, что терзала его в прошлом, когда рушились основы мироздания. Гнева не было и в помине; лишь неподдельный интерес, разгорающийся в глубине глаз Государя ярким пламенем, выдавал его истинные намерения, искусно завуалированные маской невозмутимости и чего-то ещё. Казалось, он намеренно играет в эту игру, наслаждаясь своей властью. Однако сам для себя он уже принял решение: никакого наказания не последует. Может, на столь мягкое отношение влияло предвкушение предстоящего торжества, мысли об именинах дорогого графа? А может, всё дело в том самом влечении к своему полу, которое Николай так тщательно скрывал от всех возможных лиц? В любом случае, окажись на месте Паскевича и Юнаева кто-либо другой, Монарх, вероятно, действовал бы, руководствуясь буквой закона, пресекая любые проявления «непотребства». Но в данном случае ситуация была совершенно иной. Николай никогда не замечал между этими мужчинами какой-либо особой связи. Иван Фёдорович был для него, прежде всего, ценным сотрудником, верным соратником, прекрасно выполняющим свои обязанности. Да и ко всему прочему, он являлся близким другом дорогого Александра Христофоровича, и Государь меньше всего хотел омрачить жизнь графа холодностью и разочарованием. А Юнаев... Чего греха таить, он буквально спас жизнь Бенкендорфу, и за это Коленька был ему безмерно благодарен. И всё же, несмотря на все эти смягчающие обстоятельства, смятение в душе ещё не утихло, робко напоминая о долге и приличиях. — Поведайте мне правду, — настаивал Император, словно сжимая в руке невидимые тиски. В каждом слове, в каждой интонации звучала непреклонная воля, давящая на собеседника. Всем своим видом он давал понять, что не покинет этот кабинет, пока не получит исчерпывающих объяснений. Даже взгляд, казалось, стал более пронзительным, властным, почти коварным. — В каких отношениях состоят Юнаев и Паскевич? Пытаться сломить графа — задача заведомо провальная. Александр выдержал многократные удары плетью, выдержал боль от поврежденной конечности, а главное — не выказал и доли страха пред виселицей. Так кого император пытался сломить? Сломить того, чья воля прочнее стали, а верность чище родниковой воды? Сломить того, кто готов без доли сомнения отдать свою жизнь за его императорское величество? Глупость. Граф не только был прочнее всякого, но и устойчивее. Настолько, что, казалось, равного ему не найти во всей империи. Однако раз сейчас Александр предпочел отступить, значит, не так уж он и силен? Отнюдь. Граф лишь выбирал менее трудоемкий выход, какой казался ему лучшим вариантом, да только шёпот... Ах, этот шёпот, слетевший с императорских уст, подобно самой сладкой мелодии и одновременно ярому хлысту, прошёлся по графу с особым трепетом, вынуждая того и впрямь остановиться, в какой-то мере дозволяя государю сделать шаг вперёд и вновь вернуть дистанцию на прежнее место. Внимание, какое Коленька всегда приковывал к себе, подобно статуэтке в центре зала или дорогому украшению на шее дамы, сводило с ума его верного пса, что так охотно любовался своим государем, подмечая мельчайшие изменения в его мимике, языке тела или тоне. Вот и сейчас, видя за напускной невозмутимостью горящий синим пламенем интерес, Александр, признаться честно, терялся. Он, подобно загнанному зверю, метался из стороны в сторону, разрываясь меж желаниями рассказать всю правду и оставить государя в неведении. Второй вариант, несомненно, был куда лучше, но в то же время и сложнее. — Ваше величество, позвольте заметить, что подобное вам явно будет неинтересно. — Граф вновь сделал шаг в сторону, а затем и ещё один, по итогу заходя за другой край стола, словно намереваясь в любой момент рвануть прочь из кабинета, уподобляясь глупому сорванцу, серьезно набедокурившему и знающему, что теперь его по головке точно не погладят. — Да и, честно слово, разве подобает о таком говорить вслух? Казалось, сейчас Александр готов был найти целую телегу отговорок, подобно тем, какие его сиятельство предпочитал использовать для избежания визита на придворные балы да прочие празднества. Да только всё, что было у него в арсенале, самую малость не подходило под нынешнюю ситуацию, вынуждая Бенкендорфа судорожно искать нечто другое. Да разве то поможет? Не имей монарх интереса к теме этой — давно бы перевел ее или вовсе проигнорировал. Так нет же, решил, подобно коршуну, зауружить над душенькой своего верного пса, приказывая тому то, что язык не повернется рассказать. Попытка сломить волю графа – задача, казалось бы, заведомо провальная, но разве найдётся на свете преграда, непреодолимая для такого человека, как Николай Павлович? Он Император, Великий Самодержец, Помазанник Божий, Властитель человеческих судеб, надежда Всероссийской Державы. Он Государь всей русской земли, тот, чьё слово – закон, чьё желание – непременно исполняется. И сейчас он жаждал правды, словно путник в безводной пустыне. — Интересно мне это или нет, но я жду от вас исчерпывающих объяснений, — прошептал Император, и в его голосе вновь прозвучали те чарующие ноты, которые можно было счесть за сладкую манипуляцию. Лёгкий, невесомый тон, напоминавший трепет лепестков в порыве летнего ветра, нежно касался сознания и оказывался приятнее любого бархата или шёлка. Словно невзначай, он сделал шаг в сторону, перекрывая собой проход к двери, и в этом движении чувствовалась едва уловимая грация, исполненная непринуждённой лёгкости. Государь двигался плавно, говорил мягко, всем своим видом располагая к себе шефа жандармов, словно опытный кукловод, дёргающий за невидимые нити. Разве можно было устоять перед напором такой персоны, обладающей безграничной властью и неотразимым обаянием? — Император обязан знать всё, а потому, Александр Христофорович, вы поведаете мне правду, — тон Николая, несмотря на кажущуюся мягкость, не терпел возражений. Это был ни вопрос, ни просьба – приказ, облачённый в форму вежливой беседы. — О подобном, конечно, можно было умолчать, но едва ли это возможно после тех слов, что сорвались с ваших уст. Он играл взглядом, словно драгоценным камнем, юлил, заставляя собеседника подчиниться себе одним лишь своим присутствием. Бездонные голубые глаза, словно два чистейших хрусталя, живо выражали интерес, смятение и неутолимую жажду, желание знать всё, что занимало его мысли, пусть даже в самой незначительной степени. Как бы горестно ни было то признавать, но Александр сам готов был лезть на умелый крючок государя, что подобно опытному рыбаку создал чудную приманку. Если бы не смятение, буйствовавшее в графских очах, император всероссийский мог с лёгкостью бы увидеть зачарованность. Эту ни с чем не спутываемую эмоцию, что была подобна невербальному сигналу, означающему беспрекословное подчинение. Пускай он будет куклой, пускай им вертят как угодно, лишь бы кукловодом, к чьим пальцам ведут изящные тонкие нити, был он, Николай Павлович Романов, его Коленька, к чьим ногам Бенкендорф готов был пасть не раздумывая. Готов был сделать всё, что ему велено, лишь бы видеть Императора так близко, как только то было позволено. Генералу даже иногда казалось, что он становится зависим от Николая. Зависим от его голубых очей, сладкоголосого тона и мягких, таких притягательных кудрей. Причем здесь волосы? О, это был отдельный камень прикосновения Александра, чей взор часто цеплялся не только за стройную фигуру, но и за золото, каким переливались локоны помазанника божьего. Словно сам всевышний проливал свой свет на макушку государя, таким образом выделяя его среди всех остальных и благоволя ему. Тяжело сглотнув мягкую, словно кровь, слюну и поглядев на дверь, услужливо закрытую за собой государем, граф мысленно пытался не только решиться на рассказ, но и правильно подобрать слова, дабы не усугубить и так не самую лестную ситуацию. — Раз вы так желаете... — сдержанно произнес мужчина, не по своей воле, а словно зачарованный взирая в чужие очи и не находя сил отвернуться. Ах, как же хотелось вечность вот так глядеть в пылающие интересом глаза, да слышать столь властный голос. Граф, казалось, умолк лишь на пару секунд, обдумывая, как правильно преподнести столь деликатную информацию своему царю, да только в томлении время всегда тянулось дольше, и две секунды казались двумя минутами тишины. Тишины, что подпитывала государево любопытство, превращая то в разъедающую душу субстанцию. — Я, как бы это правильно выразить, случайно прознал о сей тайне. — Найдя оптимальную стратегию, Бенкендорф принялся воплощать ту в жизнь, вместе с этим давая государю то, чего он так жаждал. — То случалось ещё как год назад, в конце весны. Не помню зачем, но я отправился на улицу, прочь из дворца, и, дойдя до Конюшенного двора, заметил что-то странное в карете Паскевича. Против меня сыграла моя же внимательность, ведь иной стражник бы этого совершенно не заметил. — Наконец граф таки оторвал взор от чужого лица, уводя тот резво прочь, а будь у него хороший кровоток — ещё бы и покраснел от того, что рисовала его память. — Тогда как раз закончилось совещание, на коем присутствовал и брат ваш, и Юнаев, и сам Иван Фёдорович с прочими генералами, да губернатором Санкт-Петербурга. — Пальцы чуть нерешительно застучали по столу, но сие действие было прервано, однако взгляд свой Александр не посмел вернуть. Он, подобно стыдливой собаке, не смел глядеть в глаза царя своего, прекрасно зная, что ему далее предстояло рассказать. — И вот, подойдя поближе, я осмелился заглянуть в окошко. Штора за тем была плохо прикрыта, и... — Он запнулся, тяжело сглатывая от накатившего внутреннего жара, хотя для Императора это выглядело как тяжкое непринятие увиденного. — И я стал свидетелем такого разврата, о каком говорить даже меж мной с вами в крайней степени постыдно. Скажу лишь, что Василий, взобравшись на колени моего глубоко уважаемого товарища, удерживаемый им же за шею и талию, скажем так, насаживался. Думаю, и сами понимаете на что. В это же время они, припав друг к другу устами, жарко лобызались. Мужчина сделал паузу, пытаясь отогнать яркие, даже слишком яркие картинки, что разум его, подобно подлому врагу, всё продолжал подкидывать. Причём явно дорисовывая что-то самостоятельно и прибавляя к уже имеющемуся всё новые и новые краски. — Меня тогда не заметили, да и я не решился что-то говорить, считая, что нарушил их уединение первым. Однако после, совершенно случайно, вновь застал их, но уже в ноябре месяце. Было то в доме самого Паскевича, что закатит шикарный бал, празднуя именины супруги. — От новой, резко всплывшей пред глазами картинки, Александр пуще прежнего напрягся, пока рот его всё чаще наполнялся вязкой слюной, как у собаки, когда пред той вертели свежим куском сочного, аппетитного мяса. — Я отошёл с празднества на улицу, а после, желая пройтись по пустым коридорам, вновь стал свидетелем очередного непотребства. На этот раз всё было менее грязно, однако я никогда не забуду то, как грубо мой друг оттягивал Юнаева за волосы и припадал к шее, свободной рукой залезая под его мундир и вжимая в стену. — На одном духу выпалил мужчина, окончательно поворачиваясь к императору полубоком и хваля небеса, что из-за полутьмы в кабинете монарх не мог увидеть нарастающий узел внизу живота. — Вот только в тот раз я всё же выдал себя, попятившись назад. И с того момента они взяли с меня обещание, что никогда и никому не поведаю их тайну. Вот только я уже сболтнул ее вам, а посему не сдержал обещание. Описать бурю эмоций, что терзала Николая Павловича с каждым услышанным словом, было практически невозможно. Он отчаянно пытался сохранить на лице невозмутимое выражение, однако внутри, в самых сокровенных уголках его души, бушевал настоящий ураган противоречивых чувств. Императора охватил первобытный шок и мучительное любопытство, заставлявшее его жаждать подробностей, смешанное, однако, с угрызениями совести. Ему, Великому Государю, не пристало внимать подобным откровениям, не следовало даже думать об этом, ведь все его предшественники испытали бы лишь отвращение и презрение. Но нынешний Монарх отличался даже в этом. Ему было интересно узнать всё до мельчайших деталей, но в то же время мысль о столь непристойном разврате вызывала в нём гамму неприятных ощущений, направленных, прежде всего, на самого себя. Ведь подробности, касающиеся жарких объятий Ивана Фёдоровича и Василия, не вызвали в нём ни малейшего отторжения. И, учитывая его тайное влечение к Бенкендорфу, это едва ли могло удивить. В глубине Коленькиной души исподволь закрадывалась тень зависти по отношению к Паскевичу и Юнаеву, чья смелость и дерзость вызывали в нём одновременно и восхищение, и осуждение. Он остро ощутил импульсивное желание прикоснуться к запретному миру однополой любви, вкусить сладость греха, сейчас столь близкого и доступного, отбросить все условности и дать волю своим чувствам. Но суровая действительность, моральные принципы и императорский долг, тяжким бременем лежавшие на его плечах, напоминали о границах дозволенного. Этому никогда не суждено сбыться, никогда. В конце концов, он — Помазанник Божий, и подобные мысли должны быть чужды его природе, тем более в отношении такого человека, как шеф жандармов. Внешне Император Всероссийский старался выглядеть отстранённым и невозмутимым, но внимательный наблюдатель, хорошо знающий его повадки, непременно заметил бы едва уловимые признаки внутреннего волнения. Учащённое дыхание, слегка расширенные зрачки, напряжённая поза — всё выдавало его внутренний конфликт. Рука непроизвольно потянулась к высокому воротнику мундира, чуть ослабив его хватку, словно Государю вдруг стало не хватать воздуха. Затем белоснежные пальцы плавно скользнули к золотистым локонам, словно этот жест мог усмирить бушующий внутри него поток чувств. Государь обладал богатым воображением, которое сейчас сыграло с ним злую шутку, ведь, внимая подробному описанию сцены в карете и сцене в день именин супруги Ивана Фёдоровича. Николай невольно представил себя на месте Юнаева, с головой отдавшегося страсти, изнывающего от наслаждения, а Бенкендорфа — на месте Паскевича, чьи сильные руки собственнически обнимали его за талию. От этого мысленного образа по телу пробежала дрожь, а внизу живота разлилась волна чего-то горячего, сладостного и запретного. Император тут же пресёк это нежелательное возбуждение, обрубив на корню крамольные фантазии, не позволяя ситуации выйти из-под контроля. — Они не понесут наказания... — произнёс Николай, словно возвращаясь в привычную колею, и на лице его вновь застыла маска невозмутимости. Казалось, только что обсуждалась не скандальная тайна, а какой-нибудь важный политический вопрос. Голос его звучал тихо, но уверенно, и лишь взгляд передавал всю бурю эмоций, которую перенесла душа. — И об этой... связи более никто не узнает. Реакция государя, не укрывшаяся от цепкого взора Александра, побудила в том ответный интерес. Монарху в пору было бы гневаться и причитать, однако вместо этого тот лишь внемлял графу в каждом слове, что слетало с уст. Но с чего вдруг подобный интерес? Почему, вместо гнева или попытки прервать столь срамные рассказы, Николай Павлович не сводил взора с лица своего верного пса, словно не желал, чтобы этот рассказ оканчивался. А может... Может и впрямь не желал? От подробной мысли трепет внутри отдался мурашками по всему телу, а Бенкендорф, словно не находя в себе сил отрицать такой желанной мысли, пытался разглядеть в чужих глазах ещё хоть что-нибудь, что стало бы для него нерушимым подтверждением. Да только шеф жандармов мгновенно столкнулся с собранностью и чем-то, больше похожим на желание взять себя в руки. Ах, как жаль, что его император был выше всего этого. Выше людских потребностей и грешков, выше в духовном смысле и в смысле власти. Ему не было дела до таких ничем не примечательных смертных вроде графа. Графа, чье возбуждение постепенно ускоряло приток крови к не самому публичному месту. Да, его мужское нутро жаждало, буквально рвало и метало от желания уподобиться Паскевичу и точно так же оттянуть за эти золотые локоны, к каким только пару секунд назад прикоснулась государева рука, а после впиться зубами в шею и брать, брать, брать так, что у Николаши пойдут звёзды из глаз, так, что он бы хватался за своего верного слугу в попытке не потерять равновесие. Эти фантазии распылили Александра ещё больше, и да бы не показать лишнего, он низко поклонился государю, а после и вовсе сел обратно за свой стол. Пускай Николай посчитает это грубостью, пускай граф нарушил этикет, но лучше так, чем царь увидит порок своего слуги. — Я благодарен вам, государь. — С глубочайшим почтением ответил мужчина, вновь склоняя голову и маскируя голос, полный несдержанности. — Позвольте узнать, что же вы всё-таки решили насчет моих именин? Вы ведь явно пришли не просто упрекнуть меня в том, что я о них умолчал. Казалось, перевести тему сейчас было самым разумным. Думая и говоря о другом, напряжение в брюках постепенно смогло бы спасть, а если и нет — Александр вполне себе мог бы отправиться домой и уже там оборудовать супругу нежданной страстью. Отказать эта грязная женщина все равно не сможет, так какая разница — снимать напряжение рукой или с помощью законной жены? Да и Бенкендорф все равно будет представлять на ее месте другого. Да, не другую, а другого. Того, чьи глаза так впились в него во время этого постыдного рассказа, и того, чья фигура в этом чудном красном спортивном костюме зарождала внутри генерала самые яркие и пылкие чувства, какие только могли быть у мужчины. А каким был Коля внутри? Узким и горячим? Или, наоборот, весьма эластичным и теплым? Николай прекрасно понимал, что своим поведением может вызвать вопросы, посеять сомнения в умах окружающих. Он осознавал, что его мысли, его тайные помыслы, могут быть истолкованы неверно. Но разве он был волен бороться с собой? Разве мог сопротивляться тому необузданному порыву, что терзал его воображение? В его голове роились мысли, рождались вопросы, на которые он отчаянно искал ответы. Что испытывал Юнаев в тот самый момент, когда отдавался страсти, насаживаясь на плоть Паскевича? Какие ощущения он испытывал от этого греховного слияния? Коленька не знал, не мог даже представить, но всей душой жаждал познать эти неизведанные чувства. Он желал ощутить прикосновения сильных рук Александра Христофоровича на своём теле, почувствовать тепло его губ и... нечто большее, то, что каждый мужчина старается скрыть в самые неподходящие моменты. Его фантазии уносились слишком далеко, за грань дозволенного, но если бы хоть одна из них могла воплотиться в реальность... Каков он, Граф Бенкендорф? Пылкий любовник или страстный обольститель? Горячий, неистовый или, напротив, нежный и чувственный? От этих дерзких мыслей Николай казнил себя и днём и ночью, посыпал голову пеплом, но не мог избежать их навязчивого присутствия. — Верно, — лишь сдержанно вымолвил Великий Монарх, усилием воли возвращая себе прежнюю собранность. Лицо его вновь обрело выражение царственного величия, словно только что между ними не было никакого откровенного разговора — Мною было принято решение провести ваши именины в стенах Зимнего дворца, — продолжил он, и в его голосе вновь зазвучали мягкие, бархатистые нотки власти, завораживающие и подчиняющие. — Сейчас стоят прекрасные летние дни, и я полагаю, что ваши близкие будут рады увидеть вас в добром здравии. Если бы граф сказал, что услышанное поразило его до глубины души, он бы солгал не только свету, но всему окружению невидимых глаз и ушей, коими сейчас для них являлись стены. Дворцовые стены, что в нужные моменты не пропускали ни звука, а в прочие казались тоньше шёлкового платка. Но ни одни стены в мире не сравняться с теми, что были в Зимнем дворце, ведь именно они отлично олицетворяли такие простые, но весомые слова: «У стен тоже есть уши». Особо пронырливые слуги, как, например, Платон Зубов, что знал всё и вся, умели изворачиваться настолько сильно, что их незаметности и лёгкости в движениях позавидовали бы сами хищники, вроде рыси или тигра. Вы не услышите, как они откроют дверь, не услышите, как войдут в комнату, и даже не поймёте, что что-то пропало. Они, подобно теням, не ходят, а скользят над поверхностью изысканного пола, и вы никогда не узнаете, остался ваш секрет лишь при вас или он уже известен всему двору. И как же в такой обстановке, при таких-то условиях и в таком-то напряжении можно было крутить роман? Как можно было изменять собственной супруге или, к примеру, обсуждать строжайшие государственные тайны? На опыте Александра Первого и Павла Первого выходило, что можно. У обоих были любовницы, оба строили великие планы. Вопрос лишь в том, была ли таковая любовница у Николая? Или он и впрямь был верным и любящим супругом? Как и говорилось ранее, для Александра слова его возлюбленного государя не стали чем-то неожиданным и пугающим. Он вполне себе сразу понял, к чему государь об этом заговорил, и точно так же, без всяких сомнений, осознавал, что значит «в стенах Зимнем дворца». А раз об этом говорил сам Император, то и бал обещал быть большим, или, если быть точнее, настолько громадным, что всё это не утихнет до самого утра. — Ваше Императорское Величество, я хотел бы сразу спросить. — Без всякого пререкания и сопротивления произнес Бенкендорф, старательно продумывая каждое слово, дабы в его диалог не ворвалось нечто, что сделает ситуацию непоправимой. — Зависит ли от меня хоть что-то? Как я полагаю, список гостей, яств и прочего вы поручите составить слугам, а стиль и убранства празднества выберете самостоятельно. Посему хотелось сразу узнать, стоит ли мне надеяться хоть на какое-то право голоса или только принять столь великую милость с вашей стороны, выражая вам самую глубочайшую благодарность за оказанное внимание. Стены Зимнего дворца, величественные и немые, хранили в себе не только отблеск былого величия, но и рой тайн, что плелись и множились в укромных уголках огромного царского дома. Повсюду, от парадных залов до скромных покоев прислуги, витали незримые уши, готовые подхватить малейший шепот и разнести его по дворцу, искажая и приукрашивая на каждом шагу. Здесь, где в едином ритме жили и служили тысячи душ – слуги, вельможи, члены императорской фамилии – любое слово, любая новость неминуемо обращались в пеструю мозаику домыслов и пересудов, становясь пищей для нескончаемых разговоров. И Николай Павлович, восседая на троне, прекрасно знал об этом негласном законе дворцовой жизни, осознавая, что и о нём самом, без сомнения, плетутся свои истории, рождаются легенды, обрастая всё новыми и новыми подробностями. И всё же, несмотря на занятость и строгую дисциплину, никто не упускал возможности перемыть косточки тем, кого уже давно не было в живых, обсудить последние новости и сплетни. Николай I не раз слышал рассказы о вольных похождениях своего старшего брата Александра, о его разгульном образе жизни, столь похожем на отцовский, и невольно задавался вопросом: ходят ли подобные слухи и о нём? Ведь, если вдуматься, никто и никогда не видел Николая Павловича в двусмысленной ситуации с кем-либо, кроме его любимой и верной супруги Александры Фёдоровны, чей брак для многих являлся образцом взаимоуважения и понимания, где и мысли не могло возникнуть о неверности и измене. Всё было именно так, как казалось. Нынешний Монарх не якшался с балеринами и не заводил романов с певицами, стараясь во всём соответствовать образу Помазанника Божьего, давшего священную клятву верности своей избраннице перед алтарём. Казалось, он никогда не поддастся искушению, не предаст Императрицу. Но кто знает, что ждёт его впереди? Вдруг в его жизни появится роковая фаворитка, или, если Господь попутает, страстный фаворит, который сумеет покорить его сердце и станет любовью всей его Императорской жизни? — Если у вас есть какие-либо особые пожелания, касательно торжества, то я весь во внимании, — мягко произнёс Император, словно пытаясь угадать мысли своего верного слуги. Неужели он не доверяет вкусу и чутью своего Николая Павловича, который всегда с особым трепетом и тщательностью устраивал мероприятия в своём дворце? — Что скажете, Александр Христофорович? — Есть одно. Всего одно, и я очень надеюсь, что оно не отяготит ваше величество. — Со всем присущим ему почтением произнес граф, чуть опуская глаза, как и подобает во время обращения к государю с прошением. — Я осмелюсь попросить вас избавить меня от возможности лицезреть... Puschkins Stuffer. (Писаку Пушкина) Ни то чтобы граф терпеть не мог всей душой этого поэта, да только головной боли от него куда больше, чем прока. И выражалась эта «головная боль» не только в наглости писателя, но и во времени, какое граф тратил на чтение его писанины. Да, без сомнений, у него более чем приятный слог, запоминающаяся рифма и, без сомнений, в моментах удачные мотивы. Одним словом — талант налицо. И в то же время этот талант подводил его к опасному краю, назад пути от какого попросту не было. От одной ссылки этого мальчишку уже спасли, и не абы кто, а сам император всероссийский, к какому поэту было дозволено самим государем пренебрежительно обращаться «Николай Павлович». От одного только воспоминания, связанного с той игрой в теннис, у Александра начинала медленно, но верно болеть голова, и именно в том месте, куда попал его тезка, Александр Сергеевич, мячом. Да, воспоминания не из приятных, но разве мог граф с ними что-то поделать? Разве что отмахиваться от подобного и уделять все свое внимание другому, куда более важному и приятному объекту. Объекту его обожаний. — Жуковского я ещё вытерплю, но Пушкин... — В глазах Александра промелькнула открытая неприязнь, быстро исчезнувшая под пластом непроницательности и стали. Очки, все это время находившиеся на переносице, лишь добавляли шарма образу графа и точно так же скрывали то, что не следовало видеть императору. — Боюсь, улыбки вы у меня на лице не увидите, а именины будут испорчены. Его язвления, недозволительное поведение. Да и пол-Петербурга знает мое отношение к нему. Что касалось сказанного Александром в конце — то было истинной правдой. Слуги быстро разнесли молву о том, кто отослал писаку прочь из Петербурга, а после прознали и о том, чьи про заведения нашли у декабристов. За этими двумя потрясениями публика узнала и о том, благодаря кому граф получил новый кабинет. Последнее, несомненно, являлись чистой ложью, а новый кабинет — результат упорной работы Бенкендорфа, что не спал ночами напролет, выискивая тайные ниточки, что связывали бы те или иные кусочки пазла. Пазла, что по итогу сложится воедино, а вместе с этим все заговорщики окажутся арестованы. Арестованы и казнены. Пускай по официальным бумагам путем четвертования казнены всего пятеро, а получившие первый разряд вины милостиво сосланы в Сибирь, это совершенно не означало реальность дел. А уж если затрагивать реальность, то большая часть сосланных в Сибирь была казнена в Петропавловской крепости через расстрел, точно так же как и некоторая часть из представителей тайных обществ. Государь был готов услышать любое пожелание, любую просьбу, но именно эта вызвала на его лице неподдельную улыбку. Император Николай I питал особую благосклонность к Александру Пушкину. Он искренне ценил талант поэта, желая помочь ему не только в материальном плане, но и усмирить его скептическое отношение ко двору. Николай, будучи тонким ценителем литературы и искусства, внимательно читал произведения Пушкина, оценивая их не только с позиции цензора, но и с точки зрения доброжелательного и проницательного знатока. Он также считал, что привлечение на свою сторону Пушкина, этого «корифея либерализма», поможет ему найти примирение с общественным мнением, ведь среди дворянства накопилась затаённая горечь из-за жестокой расправы над декабристами. — Alexander Christoforowitsch, Sie überraschen mich, — произнёс Государь с искренностью, и в его голосе звучали нотки понимания и благоволения. (Александр Христофорович, вы меня удивляете.) Николай Павлович, как никто другой, знал о непростых отношениях, связывавших двух Александров, столь разных, но в то же время приближённых к его Императорской особе. Пушкин, язвительный и острый на язык, нередко выказывал непозволительное для придворного поведение, и, тем не менее, сам Коля, нарушая все правила этикета, позволял ему обращаться к себе по имени-отчеству. Но долго ли ещё Монарх сможет проявлять снисходительность к этому строптивому гению? Ведь бескорыстное добро, как известно, в любой момент может обернуться праведным гневом. — Но я прекрасно понимаю ваши опасения, и вы Бенкендорф, можете не беспокоиться, — мягко произнёс Николай Павлович Романов, поднимая взгляд на своего верного слугу. — Der Dichter wird bei Ihrem Namenstag nicht anwesend sein. (Поэт не будет присутствовать на ваших именинах.) Единственное, чего взаправду ждал граф, так это согласие. Лёгкое, но такое важное избавление его, генерал-адъютанта, шефа жандармов, начальника Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, генерала от кавалерии или просто именинника, от тягост нахождения в одном зале с человеком, чья персона, как и было сказано ранее, не вызывала в душе Бенкендорфа тёплых чувств. Только не на празднике и только не там, где графу предстояло находиться от начала и до конца, а именно это ему и светило, ведь, будучи именинником, тебе сначала надобно проводить гостей и только потом покидать зал. К слову, это же и пугало Александра сильней всего. Хотя слово «пугало» здесь не подходит, скорей уж коробило. Обычные балы сами по себе затягивались надолго, а именины... Страшно просто подумать о том, сколько те могли продолжаться. А если прибавить к этому постоянный контакт со всеми из гостей, вырисовывающаяся картина с каждой секундой становилась всё мрачнее и мрачнее. Но особого выбора у графа не намечалось, а значит, и поделать со всем этим было нечего. Заслышав одобрительное и, в какой-то мере, снисходительное согласие, Александр заметно расслабился, опуская голову в благодарности и даже чуть прикрывая глаза. Его единственную просьбу удовлетворили, а следовательно, и всё остальное было неважно. Ко всему прочему, Николаю граф доверял как себе, а посему не видел причин и поводов к сомнению в чужом вкусе.