Верность, омраченная любовью

Так, плавно и без всякой спешки, время вновь вошло в свои права, неминуемо приближая столь нежеланный графом день. Нет, Александр не не любил свои именины, однако и пышных празднеств в честь себя не любил. И это, надо заметить, разделяли некоторые его знакомые, что преимущественно были военными. Да, именно военные, в связи со своим характером, нравом и прочими особенностями профессии, не имели благоволения ко всякого рода масштабным мероприятиям. Большинство объясняло это чёрствостью нравов, мол: «Солдаты привыкли к сражениям, им нет дела до светских плясок». В какой-то мере и это суждение было верно, однако оно являлось не единственным, что могло объяснить столь частое безразличие к торжествам в военных кругах. В то же время, в противовес графу, был Паскевич. Иван Фёдорович, дай ему волю, кутил бы от шести вечера и до шести утра. Не потому, что был пьяницей и лентяем, а потому, что являлся весёлым и задорным человеком с весьма нескудным чувством юмора. Скажи ему, что завтра война, и он проведет всю ночь в подготовке, закаляя как тело, так и разум, а в мирные времена ведь мало чем займешься. Да и разве не мог он, почётный генерал, позволить себе раз в неделю повеселиться? Конечно, с учётом того, что его любезная жена не одернет в нужный момент мужа и не скажет, что на сегодня с него хватит. Да, жена Ивана была прелестной, а главное — властной женщиной, что отлично знала подход к собственному мужчине. И вот, минута за минутой, час за часом, день за днём важный день нависал всё ярче и отчётливее над головами прислуги, чью работу откровенно выбили из колеи. Никто просто не ожидал, что вместо пары недель у них останется всего двенадцать дней, за какие всё намеченное приходилось ускорять в два раза. У прислуги каждый день был расписан поминутно не только из-за работы, но и из-за подготовлений ко дню рождения Императора. А теперь, помимо подготовке к именинам его величества, им нужно было успеть подготовить всё к не менее важным и торжественным именинам его сиятельства. И те два дня, что они потеряли, сильно сказались на всех. Да только подаст ли кто виду? Конечно, нет. Что же касалось самого именинника, то граф за день до празднества, словно ему вот-вот не стукнет четвертый десяток с почти круглым хвостом, немного не дотягивающим до юбилея, продолжал кроптать над работой. Безопасность государя и Империи была для него на первом месте, да и последние два дня он все равно проводил во дворце, не видя смысла гонять кучера туда-обратно, к тому же государь не выразил протеста, милостиво позволяя Александру вновь засыпать под крышей архитектурного триумфа, именуемого Зимним дворцом. Засыпать в тех покоях, какие пора уже было официально присваивать Александру, учитывая то, как часто он там ночевал. Главный кабинет Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, где чаще всего можно было лицезреть графа, в нынешний разгар дня пылал активными процессами, какие только могли протекать в столь ненавистных людям местах. Перья скрипели, печати стучали, бумага шелестели, а грузный и сосредоточенный взор графа Бенкендорфа был устремлён в доклад одного из жандармов. Слежка за порядком — это самое ответственное дело, за каким наблюдал не только Александр, вот только дозволения к роли Надсмотрщика сначала нужно было заслужить и удержать, что удавалось далеко не всем. Оставив позади кабинет, где разыгралась столь щекотливая сцена, Николай Павлович, словно стряхивая с себя наваждение, вновь погрузился в привычный мир государственных забот. Однако в глубине души, словно тлеющий уголёк, продолжали мерцать отголоски услышанного, подталкивая его к немедленным действиям. Ему предстояло отбросить личные переживания и принять окончательное решение о предстоящем торжестве, дабы все увидели, что Император тверд в своих намерениях и ничто не способно поколебать его волю. Распоряжения, как и всегда, отдавались чётко, властно, не терпя возражений. Сказать, что придворные, словно огромный часовой механизм, пришли в движение, — ничего не сказать. Они, словно марионетки, послушно исполняли волю своего повелителя, трепеща от осознания выпавшей чести. Каждый знал, что любое промедление, любая небрежность может стоить жизни. И потому, в одно мгновение, Зимний дворец превратился в огромный улей, где тысячи рабочих пчёл, позабыв об отдыхе, трудились не покладая рук, готовясь к грандиозному торжеству. За те немногие дни, что оставались до назначенной даты, слуги, словно одержимые, носились по дворцу, составляя списки приглашённых, выписывая изысканные деликатесы, готовя замысловатые декорации и, конечно же, создавая невероятные костюмы. Государь, как известно, не скупился на увеселения, а потому на закупку тканей, драгоценностей и прочих атрибутов роскоши было отведено отдельное внимание. Более того, зная страсть Николая к маскарадам и перевоплощениям, каждый ждал с нетерпением, в каком же облике предстанет Император на этот раз. И словно оправдывая ожидания, он отдал приказ сделать именины тематическими, а потому лучшие портные и вышивальщицы трудились день и ночь, чтобы успеть выполнить этот непростой заказ. Торжества в Зимнем дворце всегда были окутаны флером таинственности и великолепия, оставляя неизгладимый след в памяти каждого, кому посчастливилось хоть раз на них побывать. В преддверии знаменательного дня, словно по мановению волшебной палочки, дворец преображался до неузнаваемости, превращаясь в сказочный мир, где стирались границы между реальностью и вымыслом. Кухни не умолкали ни на минуту, наполняя воздух пьянящими ароматами изысканных блюд и свежей выпечки. Повара, словно алхимики, смешивали редкие ингредиенты, создавая кулинарные шедевры, достойные самого взыскательного вкуса. Кондитеры, в свою очередь, украшали огромные караваи, пироги и булочки замысловатыми узорами, превращая их в настоящие произведения искусства. И, конечно же, каждый именинный стол венчал огромный каравай, символизирующий изобилие и процветание. В разгар торжества гости, забыв о всех условностях и иерархии, предавались веселью и беззаботному общению. Звуки музыки, звон бокалов, смех и шутки сливались в единую гармонию, создавая неповторимую атмосферу праздника. Щедрые подарки, искренние пожелания и комплименты лились рекой, осыпая именинника, как золотым дождём. Праздник нередко затягивался до самого утра, и в этот раз Николай, повинуясь внезапному порыву, намеревался остаться до конца, в полной мере наслаждаясь атмосферой веселья и обществом тех, кто был ему дорог. Казалось, что весь Зимний дворец, словно гигантский механизм, был приведен в действие единой волей Помазанника Божьего. И в самом центре этого неутихающего движения, окружённый свитой безмолвных слуг, сжимавших в руках драгоценный предмет, о котором никто не смел даже догадываться, уверенной поступью шёл Николай Павлович Романов. Его статная фигура, облачённая в безупречный мундир, излучала непоколебимую уверенность и царственное величие. Шаг его был твёрд, взгляд пронзителен, словно он видел насквозь все тайны и интриги, царящие в этом огромном муравейнике. И вот, наконец, приблизившись к массивным дверям, ведущим в кабинет шефа жандармов, Государь остановился. Безмолвный жест – и двери мгновенно распахнулись, открывая перед ним знакомый интерьер. Николай, не произнеся ни слова, переступил порог, лишь после обращаясь к виновнику торжества. — Граф. Какофония звуков, что была свойственна кабинету его сиятельства графа Бенкендорфа, воспринималась всеми совершенно по-разному. Для кого-то несмолкающий рокот судьбы, что вершилась в четырех стенах, был давящим и сковывающим. Он напирал, вынуждал напрячься каждой мышце в теле посетителя и, подобно адреналину, струящемуся по венам, заставлял мысли сбиваться, сокрушаясь друг об друга и рассыпаясь на мельчайшие кусочки, собрать воедино какие было не под силу. Для других же этот кабинет был подобен воплощению имперской строгости, чей ритм работы завораживал. Но для Александра... Для Александра все эти звуки смешивались в мелодию, что помогала ему сосредоточиться и влиться в темп, задаваемый ни им, ни помощниками, и даже не императором. Темп в работе задавал народ, так как именно от его несдержанности и провинностей на стол третьего отделения попадали разного рода дела. Дела вроде запутанного клубка английских манипуляций и хитросплетений, какие эти жалкие колонисты пытались строить внутри великой Российской державы. Политические интриги являлись неотъемлемой частью жизни всех, кто собрался в четырех стенах кабинета, и в особенности этими тонкостями был завален с ног до головы граф, чьему пытливому уму следовало внимательно следить за нитью дела, а не то та могла оборваться, а весь пойманный его острым нюхом след исчезнуть. Однако неожиданный приход государя, подобно ливню в июльское солнечное утро, заставил кабинет погрузиться в гробовую тишину, а все присутствующие, чьи движения были выверены и подобны швейцарским часам, мгновенно поднялись из-за столов, склоняясь в низком и долгом поклоне. Александр исключением не был, а посему и спина его, ровная и статная, склонилась вниз, выказывая достойное государя уважение. Продолжалось это всего секунд пятнадцать, после чего генерал вновь выпрямился, а вместе с ним и его помощники, что верой и правдой служили не только ему, но и в первую очередь Российской империи. — Ваше Императорское Величество. — С глубочайшим почтением произнес Бенкендорф, внемля царскому взору и словно на глазах становясь ласковей, аки псинка домашняя, чей приход хозяина был для нее самым лучшим праздником. Но ласковей лишь для государя, что мог лицезреть это лёгкое, но такое глубокое тепло в карих очах. Для прочих его сиятельство оставался все так же холоден и непреклонен. — Чем обязан столь благосклонному визиту вашего величества? Окончив глаголить свой вопрос, Бенкендорф чуть склонил голову в сторону от монарха, обращая взор теперь уже на помощников своих. Они здесь были совершенно некстати, тем более что вряд ли бы его величество желал говорить при посторонних. Посему генерал, стараясь избежать громких приказов и прочего, слегка поднял левую руку, а после и невесомо повел ладонью к выходу. Жест этот, простой, но понятный, стал для канцелярских крыс самым явным знаком, призывающим их сгинуть прочь с глаз шефа жандармов, оставляя их с Императором наедине. Это служившие и сделали. Сделали, надо заметить, настолько быстро и плавно, что уже спустя несколько секунд их и след простыл. Вот что значит доходчивость и сообразительность, а также чуткий подбор кадров. Ведь не каждого, далеко не каждого примут на столь ответственную должность, а справиться с подобной должностью, как говорилось ранее, ещё сложнее, чем получить ее. Взгляд Императора, словно луч прожектора в ночной мгле, был прикован лишь к Александру Христофоровичу, игнорируя всё остальное, словно в огромном кабинете не существовало ни предметов, ни людей, лишь они двое, застывшие в безмолвном ожидании. Время словно замерло, утратив свою привычную скорость, словно сама вселенная, затаив дыхание, ждала чего-то важного и неизбежного. Казалось, что в момент этого зрительного контакта, когда две пары глаз встретились, мир и вправду остановился, погрузившись в тягучую, обволакивающую тишину. Всё сущее сжалось, сконцентрировавшись в этой точке, оставляя всё пространство и всё время лишь для них двоих – для самодержца всея Руси, привыкшего повелевать и подчинять, и его верного пса, готового безропотно исполнить любую волю хозяина. В этом взгляде, пронизывающем насквозь, словно солнечный луч, сквозило нечто гораздо большее, чем просто отношения власти и подчинения. — Мне хотелось представить вниманию ваше завтрашнее облачение, — произнёс Николай Павлович, дождавшись, пока за последним из покинувших кабинет помощников закроется дверь. Однако уединение их продлилось недолго. Едва Император закончил фразу, как лёгкий поворот головы и короткое, брошенное в сторону двери "войдите" послужило сигналом для появления двух слуг. Молодые юноши, явно только начинающие свою службу при дворе, бесшумно вошли в кабинет и замерли в центре комнаты, не смея пересекать невидимую границу, отделявшую их от Государя. В их движениях чувствовалась выучка, отточенная до автоматизма. Синхронные поклоны, выполненные с безупречной точностью, не ускользнули от зоркого взгляда Николая, привыкшего замечать малейшие огрехи в исполнении придворного этикета. Казалось, для него не существовало мелочей, и даже наклон головы, в зависимости от положения и заслуг предстоящего перед ним человека, имел особое значение. Сейчас же плавным жестом руки, напоминавшим взмах крыла грациозной птицы, взгляд Императора скользнул по слугам, которые тут же, словно по невидимой команде, приступили к действию. В их руках находился, на первый взгляд, бесформенный кусок ткани тёмного, чёрного цвета. Но стоило юношам расправить его и представить на всеобщее обозрение, как всё встало на свои места. В руках их было искусно сшитое одеяние, состоящее из двух частей: хитона и гиматия. Великолепный наряд, созданный по личному распоряжению Государя, был выполнен из тончайшей льняной ткани, искусно сложенной по вертикали вдоль левого бока и скреплённой сверху, на одном плече. Это было одеяние, вдохновлённое образами Древней Греции, в стилистике которой и было решено провести предстоящие именины. Главной же особенностью, изюминкой этого наряда, о которой лично позаботился Император, являлось оголённое плечо, призванное продемонстрировать не только развитую мускулатуру, но и часть груди, что, несомненно, должно было привлечь к графу множество восхищённых взглядов завтрашним вечером. — Оно идеально вам подойдёт, — с лёгкой улыбкой произнёс Николай, любуясь произведением искусства. Александр, будем честны, ожидал чего угодно и был готов выполнить всё, что ему велят, независимо от того, что это будет за приказ. Да и какая разница, поговорить пришел его государь, отчитать или похвалить — главным ведь был сам его визит. И всё же в домыслах своих, как оказалось, генерал слегка промахнулся. На поле боя это «слегка» могло стоить жизни, а здесь, в разговоре с Императором, Александра охватила самая настоящая интрига, стоило только заслышать это твердое и одновременно лукавое «Войдите». Признаться честно, Бенкендорф ждал кого угодно, от Паскевича и до своей жены, однако вместо них в кабинет вошло двое совсем зелёных, но явно натасканных в отношении этикета слуг. Черная ткань, какую те несли в руках, подобно дару для божества, ввела генерала в лёгкий ступор, больше похожий на недоверие своим же глазам. Что это было? Ранний подарок к торжеству? Но ведь Император уже сказал про облачение, так почему же эта черная тряпка выглядела такой маленькой? Право слово, под ней ведь даже не скроешь портки или мундир! Но всё встало на свои места, стоило только двум юношам развернуть бесформенную массу как полагается, представляя Александру полноценный и весьма выходящий за рамки обычного наряд. Цепкий взор скользнул от самого низа черной ткани до весьма вызывающего выреза, вдоль какого ничего не будет закрывать графское плечо, а значит, то останется оголенным и словно бы нарочно выставленным напоказ. Генерал, привыкший к плотно запахнутому мундиру и нескольким слоям одежды, был в крайней степени выбит из колеи таким решением государя. Он ведь не дама и ни в коем случае не юная девчушка, что выбирает наряд под стать своим молодым желаниям. Не пристало мужчине, тем более военному, ходить с раскрытой грудью, да разве ж его спрашивали? Император принес этот наряд не в качестве образца, что требовал одобрения именинника, а как полноценное одеяние, что уже без всяких отказов и брыканий будет завтра же на графе. Плавно обогнув собственный рабочий стол и неспешно спустившись на ступень вниз, дабы поравняться с Императором и вновь оказаться на голову ниже того, Бенкендорф с весьма необычной аккуратностью и медлительностью потянул руку к ткани, ощупывая ту пальцами. Несомненно, материалы были высшего качества, да только Александр Христофорович все равно слегка неуверенно поднял взор на своего государя, словно в последний раз желая найти там тень шутки или сарказм. Но таковых там не обнаружилось, а значит, и Николай Павлович был вполне серьезно настроен. — Государь, я, конечно, не смею сомневаться в вашем выборе, вот только... — Небольшая пауза послужила отличным моментом, дабы подобрать правильные слова. — Может, все-таки я облачусь ещё во что-нибудь под этой робой? Или вы так жаждете увидеть меня с оголенной грудью? Признаться, Николай Павлович ожидал услышать от графа любые слова, но именно эти вызвали на его лице подлинную улыбку, расцветившую его лицо, словно утреннее солнце, и обнажившую еле заметные, но оттого еще более привлекательные ямочки на щеках. Рассмотреть их издалека было практически невозможно, но здесь, в непосредственной близости от Государя, Александр мог видеть все детали его ангельской красоты. В этот момент Император Всероссийский казался настоящим небожителем, сошедшим с небес, чтобы одарить заблудшую во тьме душу своей светлой улыбкой и тихим смехом, напоминавшим звон золотого тихого колокола, предвещающего наступление долгожданных благих времен. Взгляд его небесно-голубых глаз, словно драгоценных сапфиров, проникновенно всматривался в бездонные карие омуты напротив, а затем слегка прикрылись на пару мгновений, едва Государь закончил говорить. В голове его пронеслась дерзкая мысль, заставившая сердце учащенно забиться: «Жаждете увидеть меня с оголенной грудью?» Жаждет ли Помазанник Божий подобного зрелища? Жаждет, жаждет более чем, и он уже не в силах скрыть это мучительное желание от самого себя. Он хотел бы видеть графа во всех возможных обличиях - и в роскошных придворных одеждах, и без них, на торжественных приемах и на тайных, приватных встречах. Он мечтал, чтобы тот не просто стоял перед ним или находился в поле зрения, а чтобы прикасался, касался его тела своими сильными руками, одаривал его любовью, чей запретный плод дразнил и манил Колю и днём, и ночью. — Бросьте, Александр Христофорович, неужто вас охватывает несвойственная вам робость? — с той же мягкой и обволакивающей интонацией вопросом на вопрос ответил Император. — Тематикой ваших именин является Древняя Греция, и многие будут облачены в схожие наряды, не стесняющими движений, я в том числе. Он был абсолютно прав. Всё же это будет своеобразный маскарад, где каждый будет пытаться предстать в наиболее выгодном свете, стараясь подметить и оценить наряды остальных, отдавая должное вкусу и чувству стиля. И данный костюм как нельзя лучше вписывался в общую концепцию, задуманную Государем. Вот только у самого Николая не будет открыто никаких частей тела, но это весьма логично - ведь он серьёзный и властный человек, от чьих решений и поступков зависят судьбы миллионов. Кажется, граф оступился. Оступился и пал в бездну прекрасного, потеряв контакт с внешним миром, пока сердце его, закованное в неприступные льды, вновь ощутило тепло. Ощущение это, несравнимое и глубокое, разливалось по телу настолько стремительно, что генерал забыл, как дышать, упираясь в одну единственную точку. В какую, спросите вы? Ответ, на самом деле, был до смешного прост. Его глаза, что могли и ранить, подобно лезвию, и растрогать, аки какой-нибудь слезливый роман, устремились лишь в одно единственное место, коим были уста Николая. Эти прелестные ямочки, мягкие губы. Ах, будь Александр безрассуден и отчаян — поддался искушению и ступил бы вперёд, припадая своими устами к царским. Припадая так, как не припадал ни к одному живому существу. Преисполненный нежности и чувственности, он, пронзённый стрелой Амура, готов был льнуть к мягким рукам Императорским, готов был пасть на колени или просто держать. Держать, прижимая к себе и желая передать всем существом своим ту любовь, что билась в груди его, пожирая душу и кружа над мыслями, аки коршун лесной. Любовь травила его, словно яд, медленно убивая и без того изнывающее сердце, и никакая работа не глушила те чувства. Те глубокие, ноющие и зудящие чувства. Да только рассудок у графа был ещё вполне ничего, продолжая работать, как слаженный механизм, без единой оплошности, без нареканий и поводов для сомнения. И ведь будь он девицей молодой, в какой пылала жаркая, бурная кровь, понять и простить себя можно было бы. Что там годы молодые, не правда ли? Сиди себе да вздыхай от мысли о любимом, а еже ли смелою особою являешься — так пригласи полюбившегося кавалера на танец или подмигни, зазывая в свои путы. Ах, как бы Александр желал вернуться в молодость и вновь вздохнуть полной грудью. Вздохнуть тот чудный аромат духов, какими юные девы, посещающие ложе ещё зелёного солдата, обожали нанести себе на шейку. На шейку, к какой Александр страстно припадал в минуты одолевающей его похоти. Не женатый, пылкий, он сыскал тайное благоволение придворных красавиц, какие то и дело строили ему глазки, подмигивали или прикрывались веером, смущаясь, стоило только получить ответную улыбку или лёгкий поклон. Но, однако, не стоило принимать Бенкендорфа за юного обольстителя женских душ. Да, женщин он попробовал немало, но и надежд на взаимность им не давал. Его юношеский пыл, в некотором роде строптивость и безудержная любовь к родине сулили будущему графу отличную военную карьеру, и это, надо заметить, чуяли многие дамы. А разве мог он, молодой флигель-адъютант, отказать милым дамам, чьи сердца пылали ответной страстью? Ныне не любящий балы Бенкендорф в годы свой юности приглашал по десять дам за вечер на танец, и как минимум пять отвечали ему взаимным интересом, что мог перерасти во что-то более грязное и пошлое, но то оставалось за балдахинами в чудных покоях избранниц. Те были всяко лучше казарм лейб-гвардии Семёновского полка, однако и туда надлежало вернуться в срок, ведь подъем был один для всех, а если его не досчитались бы — поглаживания по голове можно было не ждать. Да, жил Александр в солдатской казарме, а не в офицерской, как то можно было подумать. А всё благодаря его милейшему отцу, что пожелал воспитать в сыне суровость, а следовательно, и офицерских казарм ему было не видать. Благо, товарищи его прикрывали и даже оставляли не запертым одно из окон, в какое будущий генерал под покровом ночи или с первыми лучами солнца влезал. Молодое здоровое тело и готовность идти на всё таким шалостям только способствовали. Дисциплина — дисциплиной, но буйный нрав с озорством юноши утихомирить было невозможно. Настолько невозможно, что стоя на построении ранним утром или в компании друзей, он мог совершенно спонтанно предложить пробраться в сад какого-нибудь дворянина, да бы сорвать, или вернее, своровать пару яблок, груш или на худой конец набрать вишни. Часто выступая в роли вдохновителя, товарищи стали заведомо подглядывать на него с самыми шаловливыми взорами, когда в душу их пробиралась серая скука и тоска от однообразных дней, а адреналин в крови требовался более всего. В такие ночи, под убаюкивающим светом луны или в непроглядную темень, их задорная компания, подобно мышам, кралась вдоль улиц, застывала у поворотов, а доходя до нужного места, со всем товарищеским духом принималась помогать друг другу перелезать через заборы да изгороди. А однажды, над чем после ещё непомерно долго шутили, из-за такой шалости один из них вернулся в казармы с порванными брюками. В другой раз они всем скопом уносили ноги прочь от безумной шавки, что оказалась не на цепи. Благо, пёс тогда отстал, остановившись в шаге от того, чтобы вцепиться кому-нибудь в ногу. Со временем и этакие шалости стали наскучивать, и Бенкендорф, по своей юношеской глупости, предложил иную проказу. Проказу, что стоила всему полку сначала отчитывания с битый час, а после и утомительное наказание. А всё потому, что их отряд затеял подпортить мушкеты нескольких офицеров, и когда те собирались показательно выстрелить, всё пошло не по плану. Вместо того чтобы заклинить и не произвести выстрела, ружья взорвались, и повезло, что никто не пострадал. Хотя... Фактически кровь не проливалась, но моральная честь была задета, а офицерские лица перемазаны порохом. Один, после такого, ещё несколько недель сначала давал свой мушкет ближайшему из бойцов, дабы тот произвел пробный выстрел, а уже после брался сам, опасаясь повторения подобной шалости или, как назвали это тогда, «варварства». Саша и не отрицал, что действие одиночно недостойное человека его рода, да вот только никто ведь не узнал, что это был он, верно? А посему и батюшка его об этом ничего не прознал. Но если бы прознал... Ох, и схлопотал бы будущий граф, да так, что отбило бы всё желание проворачивать нечто подобное вновь. И всё же не схлопотал, пускай один из офицеров и косился на их компанию с недобрым блеском глаз. Да, пожалуй, такое и впрямь было стыдно рассказывать кому-либо, а иной раз и вспоминать. А всё ж почему стыдно? Этакие воспоминания разбавляли рутину, вызывая лёгкую улыбку на устах и непомерное удовольствие. Стыд, несомненно, тоже приставал, да разве можно было гневаться на себя самого, неразумного и пылкого? Конечно нет. Вот и сейчас, чуть выйдя из транса, Александр едва смог удержать свою невозмутимость, что грозила вот-вот треснуть. Пропустив всё, что можно было и нельзя, мимо себя, Бенкендорфу оставалось лишь поклониться, выражая согласие со всем, что сказал Император. Другого ему не оставалось, не переспрашивать же самого государя. Это мало того что бестактно, так и в крайней степени неуважительно по отношению к персоне Николая Павловича, чей широкий и благоговейный настрой не хотелось портить своей неспособностью противиться слабости. Какой же он Железный Генерал, если впадает в беспамятство от одной только улыбки его величества? А что касалось одеяния, представленного слугами, то Бенкендорф противиться был более не намерен. Раз Романов возжелал видеть его в этом, значит такова воля государева, неоспоримая и вездесущая. — Я с превеликим удовольствием облачусь в столь чудный наряд на свои именины, раз в вашем желании видеть меня в этом. — Вместе с поклоном молвил Александр, пока фантазия его, богатая и обширная, вырисовывала то, как будет смотреться эта ткань на обнажённом теле его. Сие торжественный день, как четвертое июля, начался для дворца настолько рано, насколько то было вообще возможно. Поднятые засветло слуги, подобно невидимым теням, скользили по всему дворцу, подготавливая главные залы, где должно было быть сердце торжества. Античные статуи, обнаженные по пояс и словно в усмешку прикрытые лишь тонкими тканями вдоль бедер, встречали гостей на каждом шагу, а одна, стоящая почти на самом видном месте, отдаленно даже напоминала виновника сего празднества. Не обошлось без представавших взору дивных ваз, вытянувшихся ввысь и украшенных искусной росписью под стать Греции и ее мотивам. Наполняли те настолько изящные композиции, что казалось сам господь поцеловал руку тем, кто сотворил их. Ни одному, даже самому придирчивому и внимательному гостю, каких в окружении Императора и генерала хватало сполна, не удалось бы отыскать среди ваз пару одинаковых. Все, абсолютно все цветочные аранжировки были уникальными и не имели схожести с предыдущими. Розы, Лавр, Олива, Мирты, Анемоны, Нарциссы, Гиацинты, Фиалки — слугам пришлось в кратчайшие сроки заказывать все эти цветы прямо во дворец, ведь именно они являлись символами древней Греции и превозносились в ней. В особенности, конечно, Лавр, что был одним из самых почитаемых растений в Древней Греции. Он символизировал победу, славу и триумф. Ветви лавра же использовались для украшения голов победителей в спортивных состязаниях или героев, достойных такой почести и уважения. Проходы, к слову, не остались в стороне, будучи увенчаны виноградными лозами, притом живыми! Составленный за три дня список яств, меж тем, воплощался на кухне в четыреста с лишним рук. Двести человек совершенно разного назначения, но объединенные кухней, сновали туда-сюда, а приставленные к ним надсмотрщики внимательно шли по спискам, отмечая уже сделанные блюда. Что касалось прочего персонала, то задействованы были даже садовники, подобно борзым оббегающие убранства дворцового сада и внимательно осматривающие всё, от газона до живых изгородей, ведь гости, включая самого именинника, могли вразрез всякому ожиданию выйти вон из дворца, желая прогуляться по саду. Начищенный до блеска дворец походил скорей на произведение искусства, нежели на место, где обитала власть. Всё было подготовлено к приезду гостей, каждый слуга стоял на заранее обозначенном месте, а еда томилась в ожидании, когда ее наконец должны были вынести. И только именинник с самого утра пропал, словно провалившись сквозь землю к самой преисподнеи. Как доложили государю — тот изволил отъехать на утреннюю литургию в пристройку к реставрирующемуся Исаакиевскому собору. Но отчего такая надобность, когда в самом Зимнем дворце был чудный собор Спаса Нерукотворного образа? Этого государь так и не смог разузнать за весь день, хотя и можно было предположить, что то была дань Императорской семье. Всем и каждому было известно, что членов царской семьи венчали в Казанском соборе, крестили в Исаакиевском и хоронили в Петропавловском. Выходит, Александр решил наведаться туда, где ещё совсем юных и невинных младенцев приближало к богу, а будущие Императоры становились помазанниками божьими. Впрочем, если говорить о самой литургии, то это было вполне себе свойственно для Александра. Набожный истязатель и душегуб — удивительно, не правда ли? Да, именно таким Бенкендорф и был. Склонявший голову, сложивший руки во всем известном жесте, пока уста его молвили ту или иную молитву. Не торопясь, с отдачей и чувством. Жаль только, шепот его был настолько тих, что разобрать и слова было невозможно. Но вера его от того, несомненно, не приуменьшалась, а воля не слабела. Даже самые гнусные люди переступают порог церкви и каются, а солдаты и вовсе не вступают в бой, не помолившись и не взмоля бога сохранить их бренную жизнь. И Александр не был исключением. Перед войной с французами, перед рождением каждой из дочерей и даже пред всхождением Николая Павловича на престол он молился. Ни за себя, ни за ближних, а за благо. Благо для Империи, благо для всего, что окружало его. И только с богом и верой вставал он с колен и шел. Шел туда, куда вела его судьба. Судьба, именуемая долгом пред Родиной. Всё то время, что оставалось в запасе пред балом, государь так и не смог свидеться со своим верным псом, чья персона обязана была стать главной на предстоящем торжестве. Александр, подобно невесте, весь день будто избегал Императора. Хотя выражение «избегал» было в данном контексте более чем неуместно. Что бы избегать человека, нужно быть хотя бы поблизости от него, а Бенкендорф и вовсе не появился во дворце, отправившись после литургии домой, а из дома и вовсе направился в свой бывший полк. Там его встретили знакомые лица, что некогда были такими же солдатами, как и он сам, а ныне числились уже на куда более высоких и значимых должностях. Переброской парой слов дело не закончилось, и на стол была выставлена бутылка вина, а самого Бенкендорфа с торжеством принялись восхвалять, выпивая лишь за его здоровье и благополучие. Несмотря на натиск, Александр обошёлся лишь одним бокалом, но даже он не вызвал «лёгкой искры в глазах», хотя вино, надо признать и отдать друзьям должное, было отменным. И только за два часа до начала торжества, что было назначено не на стандартные восемь или девять часов вечера, а на шесть, Бенкендорф соизволил вернуться в Зимний дворец. Да только и тут его сразу же, словно подстерегая, потащили прочь, не успел он и шагу ступить от брички, уводя в покои и окружая со всех сторон слугами. В подготовку к празднику входила не только помощь с нарядом, но и процедуры, начиная от мытья всего тела и заканчивая тщательной пропаркой кожи. Бенкендорф, казалось, впервые за много лет ощутил себя придворной девицей или даже фавориткой Императора, какую готовили к балу. Лучший придворный цирюльник, других при дворе и не найти, начисто и без единой царапинки убрал всякую щетину с мужественного лика генерала, а после и основательно взялся за отросшие во время его горя волосы, создав не просто причёску, а настоящее произведение искусства. Так, постепенно и не спеша, дело дошло и до самого наряда, в какой графа облачали не менее пятнадцати минут. По своей сути удобный, он казался слегка сложным в использовании и совершенно не согревающим. Однако последнее было и не важно. На улице стояла жара, а нагретые за день улицы, словно пытаясь остыть, отдавали не меньшим жаром, чем солнце днём. Оголенное плечо и открытая с одной стороны грудь смотрелись как воинственно, так и слегка публично. Всё же шеф жандармов был прав, когда подумал о некой вульгарности и пошлости сего облачения. Но раз Император желал видеть на нём именно этот наряд, значит, таковому и быть. Часы громким боем пробили шесть вечера, а вместе с этим ко дворцу, словно по взмаху волшебной палочки, стали одна за одной подъезжать изысканные кареты. Вычурные экипажи, словно даже в этой маленькой, но важной стези, следовали этикету, словно чувствуя, в какой кто находится. Первая карета явила слугам семью именинника в центральном составе, кроме, разве что, самой младшей дочурки Александра, оставшейся с нянькой дома. Юные графини в сопровождении своей матери покинули изысканный экипаж, ступая по дворцовой площади в изысканных греческих нарядах. Надо заметить, у Анны, по сравнению с ее сестрой и матушкой, наряд был куда более пышный и в какой-то мере открытый. Неужто она решила выделиться таким образом, чтобы привлечь внимание самого цесаревича? Вполне возможно. Во второй, третьей и четвертой карете, продолжая традицию, оказались брат, сестры и племянники Бенкендорфа, пожелавшие посетить столь редкое событие, как празднество именин родного брата и дяденьки. Далее подоспел и императорский экипаж, в коем находили государыня, матушка Николая и прелестные детишки, включая будущего императора, а ныне цесаревича Александра. Далее почётно останавливались кареты генералов, среди каких, надо заметить, не было Фрунова. После ко двору пожаловал сам Жуковский, а за ним и прочие гости, являющиеся товарищами, друзьями и близкими знакомыми графа. Когда же все гости прибыли, покинули экипажи и проследовали в главный зал, настало томящееся ожидание. Даже государь пожаловал к празднеству, а именинника вновь и след простыл. Но на самом же деле всё шло, как и было задумано. Появление Бенкендорфа было отложено ровно до момента, пока все не соберутся в зале, включая Его Императорское Величество. Приглушённый шум, не заглушаемый музыкой, слегка резал уши. Для детей, меж тем, были выделены отдельные комнаты с разного рода развлечениями, пока взрослые, начинающие изнывать от ожидания, перешептывались и поглядывали на его Императорское Величество, словно он мог дать им ответ. Всё разом стихло, стоило скрипке протяжно застонать, а слугам, разодетым подобно установленным рамкам греческого стиля, взяться за ручки и потянуть на себя двери. За ними, подобно истинному божеству, сошедшему с картины, стоял Александр. Ухоженный, в столь неприкрытом одеянии, с ровными плечами и рельефным торсом, он вызвал удивлённые и восхищённые взоры, направленные в его адрес, пока сам Бенкендорф, без тени смущения, ровным шагом скользнул в зал, а вместе с этим раздались чудные звуки фанфар, сопровождаемые графа в его шествии. Шествии прямиком до Императора, что замер посреди зала, явно ожидая именинника. Вечер, запечатленный в анналах памяти высшего света, был предначертан самим Императором Николаем Павловичем как торжество, превосходящее все предшествующие. И то не было лишь праздное ожидание, но незыблемая аксиома, вытекающая из самой сути царственного замысла. Отблески пламени свечей, танцующие на гранях венецианского стекла, и сияние драгоценных камней, украшающих наряды дам, сливались в симфонию совершенства, словно сотворенную по эскизам богов. Даже самый взыскательный эстет, привыкший к бескомпромиссной оценке, не рискнул бы упрекнуть это собрание в отсутствии хотя бы малейшей грации – столь безупречно было все. И причина тому крылась в неусыпном внимании государя, чья воля, подобно незримому дирижеру, направляла каждый аспект этого пышного действа. Ни одна неточность не избегала его проницательного взора, ни одно отступление от идеала не оставалось без внимания. Едва уловимый поворот головы, легкое движение руки – и вереница слуг устремлялась исполнять повеление, возводя каждую деталь к апогею совершенства. От тончайшей симметрии расстановки античных бюстов, словно сошедших с холстов древних мастеров, до едва ощутимого благоухания мирры, дрейфующего в воздухе, все было подчинено строжайшим канонам красоты и величия. Вечер сей, сотканный из филигранной работы и неустанного стремления к идеалу, должен был остаться в веках не просто как развлечение, но как живое воплощение безупречного вкуса и безграничной власти государя Николая Павловича – власти не только над империей, но и над самой красотой. Едва поступь Монарха огласила собой своды зала, как вмиг он озарился безмолвным поклонением приглашенных, застывших в учтивом реверансе, выражающем полноту уважения и непоколебимую верность государю. Он предстал во всем сиянии своего величия, и в этом безупречном образе находил отражение каждый из собравшихся. Венценосец, чьи помыслы устремлены к процветанию России, чьи начинания венчаются ощутимым успехом, являл собой пример не только мудрого правителя, но и верного супруга, готового не щадя себя стоять на страже чести своей избранницы. Заботливый отец, чутко улавливающий границы между необходимой строгостью и заслуженной похвалой, являл собой идеал главы семейства, чье сердце принадлежит Отечеству и родным. Но над всем этим возвышалось бремя, непосильное для простого смертного. Государь, скованный цепью протокола, зачастую вынужден заглушать голос собственного сердца, и мало кто из подданных догадывается о той незримой битве, что разгорается в его душе. Не видят они терзаний совести, смятения помыслов, неистового желания порой отринуть оковы долга и поступить по велению чувств. Взорам их предстает лишь блистательный фасад власти, безграничная мощь, дарующая, казалось бы, все мыслимые блага. Но кто осмелится взглянуть в душу властелина, изведавшего на себе всю тяжесть бремени короны, бремени, способного не только возвысить, но и сокрушить. Недаром в народе шепчутся, что Императоры живут как цари, а умирают как люди, утратившие свободу и отголоски счастья. И все же, в этот вечер Николай Павлович словно отринул от себя тяготы правления, ибо сердце его было обращено к тому единственному, что озарял непроглядную тьму государственных забот. К тому, кто был для него не просто верным слугой, а лучезарным маяком, источающим тепло и живительный свет. К той пленительной тени, что разжигала в Императорской душе искру запретной, всепоглощающей страсти. Любви, что манила и пугала одновременно, притягивая своей непреодолимой силой, но властно пресекая малейшую надежду на обладание. Любви, дарующей горький привкус наслаждения, той самой, что становится для властителя Всероссийским единственным подлинным сокровищем, сокрытым от посторонних глаз. Когда Николай Павлович, словно сошедший со страниц древних мифов, ступил в сердце зала, взгляды всех присутствующих невольно обратились к нему, как к солнцу, озаряющему своим светом подвластный мир. Он был облачен в дивные одежды, являвшие собой блистательную интерпретацию античности, достойную восхищения муз и одобрения самих богов Олимпа. На груди Государя покоился торакс, сотканный из чистого золота, словно застывший отблеск полуденного светила. Чеканные рельефы, искусной рукой мастера воплощенные в драгоценном металле, воспевали величие Эллады – изящный меандр, строгие геометрические узоры, отсылавшие к непреходящей красоте древнегреческого искусства. Под этим золотым панцирем гордости и власти виднелся хитон, укороченный по сравнению с классическим ионическим, но оттого еще более подчеркивающий мужественный стан Императора. Золотое шитье, словно россыпь звезд на ночном небе, украшало край хитона, проступая также в отдельных, филигранно выполненных элементах, свидетельствующих о высочайшем мастерстве портных. Гиматий, подобный царственному плащу, представлял собой внушительный прямоугольник из алой ткани, искусно задрапированной вокруг статного тела. Его багряный цвет, словно застывшая кровь героев, служил немым напоминанием о могуществе и непререкаемой власти Государя. Вопреки историческим канонам, белоснежные брюки, казалось бы, чуждые эпохе Древней Греции, гармонично вписывались в общий образ, свидетельствуя о безупречном вкусе Императора, чье чутье на красоту было столь же острым, сколь и велико. Тонкая золотая цепь, изящно ниспадавшая с плеч, олицетворяла связь с мудростью древних философов, а искусно выполненный ремень, стягивающий хитон на талии, подчеркивал стройность фигуры властелина. Из того же благородного металла были сотворены и фибулы, скреплявшие складки хитона, и перстни, украшавшие белоснежные руки Божьего Помазанника, словно благословляющие весь подвластный ему мир. В каждом элементе его наряда чувствовалось не только богатство и власть, но и глубокое понимание гармонии, присущее истинному эстету и ценителю прекрасного. Не осталась в тени сияния Государя и Императорская семья, являя собой воплощение гармонии и благородства. Сама Государыня Александра Федоровна ослепила взоры присутствующих, подобно Афродите, явившейся из пены морской, в длинном, струящемся платье, словно сотканном из лунного света. Этот дивный наряд, словно сошедший с полотен древнегреческих мастеров, был выполнен из невесомого батиста, призванного облегчить бремя знойного дня, и повторял силуэт хитона, столь любимого эллинками. Высокая талия в стиле ампир, столь характерная для неогреческой моды, подчеркивала изящество стана, а свободная драпировка, искусно имитирующая складки античных одеяний, придавала образу воздушность и легкость. На линии талии мерцало золотое шитье, словно застывшие лучи солнца, повторяя мотивы классического греческого орнамента. Голову Ее Величества венчала диадема в форме лаврового венка, а на шее и в ушах блистали золотые украшения, перекликавшиеся с узором меандра, вторя вкусу Государя. Длинные перчатки из тончайшей ткани лишь подчеркивали аристократическую бледность и нежность рук, органично вписываясь в неогреческую эстетику. А локоны, собранные в высокую прическу, открывали точеный овал лица и украшались заколками в греческом стиле, словно усыпанными звездной пылью. Юный Царевич Александр, наследник престола, был одет с подобающим величием, под стать своему августейшему отцу. Однако отличительной чертой его костюма являлась короткая хламида из плотной ткани, закрепленная на плече драгоценной фибулой. Этот яркий плащ-накидка, символизирующий доблесть и отвагу, являлся не только украшением, но и намеком на грядущую роль наследника, которому предстоит взойти на Императорский трон. Словно ангелы небесные, дочери Николая Павловича были облачены в хитоны светлых пастельных оттенков, напоминавшие скорее легкие сарафаны, призванные не стеснять движений юных созданий. Простота кроя лишь подчеркивала их невинность, а отсутствие рукавов – дань летнему зною. Нежные пояски, украшенные вышивкой в греческом стиле золотой нитью, обвивали их тонкие талии, а на ножках красовались сандалики с золотыми завязками, мерцающими в лучах солнца. Младшая из дочерей, неспособная в силу возраста присутствовать на подобных торжествах, была передана на попечение нянек, а остальные дети, исполнив свой долг перед гостями и отцом, отправились в детские комнаты, оставив взрослых наслаждаться величием момента. — Nicolas, tu t'es encore surpassé. – послышался приятный голос, сопровождающийся одобрительным взглядом. (Николас, ты вновь превзошёл себя.) Вдовствующая Императрица Мария Федоровна предстала пред очи собравшихся во всем великолепии своего неподражаемого стиля. Длинное, словно сотканное из лунного света, платье из тончайшего шелка обрисовывало ее статную фигуру, являя собой образец благородной элегантности. Высокая талия, столь характерная для эпохи, подчеркивала изящество осанки, не стесняя, впрочем, движений и не нарушая достоинства, присущего ее высокому положению. Жемчужный оттенок ткани, словно воплощение вечной женственности, приковывал к себе восхищенные взоры, а верх платья, искусно задрапированный наподобие греческого хитона, говорил о глубоком понимании античной красоты. Золотое шитье, вторя вкусам венценосной семьи, украшало наряд сдержанным, но роскошным узором, а отделка из речного жемчуга, деликатно обрамляющая подол, являлась истинным воплощением изысканности. На шее Государыни блистало жемчужное ожерелье, а в ушах мерцали сапфиры неземной красоты, отбрасывая таинственные блики в полумраке зала. Легчайшая шаль из кашемира, словно облако, окутывала плечи вдовствующей Императрицы, даря ей тепло и завершая ее неповторимый образ, сочетающий в себе величие и утонченность, мудрость и очарование. Легкая беседа, вспыхнувшая между сыном и матерью, словно мимолетный порыв летнего ветерка, завершилась тем, что Мария Федоровна изящно удалилась в общество Государыни Александры, окруженной сонмом знатных особ, жаждущих узнать подробности ее жизни за последнее время. И в тот же миг, словно по мановению невидимой руки, все вокруг замерло, утонув в звенящей тишине. Взгляд Императора, доселе скользивший по залу, внезапно обрел точку притяжения, неподвижно застыв на фигуре вошедшего Александра Христофоровича. Казалось, само время остановило свой бег, дабы дать возможность в полной мере насладиться столь прекрасным зрелищем. Николай был заворожен, словно пред ним явилось неземное божество, источающее незримое сияние. Очи его, истомлённые, жадно впитали в себя каждый изгиб его стана, каждую черту лица. Ровные, сильные плечи, словно выточенные из мрамора, рельефный торс, облаченный в тончайшую ткань, всё это вызывало в душе Императора бурю противоречивых чувств – трепетное восхищение, смешанное с тайной, неистовой жаждой. Сердце, скованное долгом и протоколом, внезапно затрепетало в груди, словно пойманная в клетку птица, стремясь вырваться на свободу. И это нестерпимое волнение Государь был вынужден скрывать, прятать под маской невозмутимости, дабы не выдать тайну, способную потрясти основы Империи. Скрывать, пока в глубине души вновь не начал зарождаться ураган невысказанных желаний, способный в одно мгновение смести все преграды на своем пути. — Es steht Ihnen sehr gut, mein Graf. – с тёплой улыбкой на лице вымолвил Император, даруя имениннику весь свой благой настрой. (Вам очень идёт, мой граф. -нем.) Николай Павлович легким движением головы, едва уловимым для непосвященных, подал знак слугам, облаченным в одежды, воскрешающие величие Эллады. И в тот же миг, словно по велению богов, из полумрака коридоров возник юноша, чья красота и грация могли бы вдохновить самого Фидия на создание нового шедевра. Легкой, почти бесшумной поступью, словно сошедший с античной фрески, он двигался к центру зала, неся в руках священный дар, сокрытый в золотом ларце. Сам ларец, казалось, был сотворен не руками смертных, но выкован Гефестом в горниле вулкана. Чистое золото, отполированное до зеркального блеска, отражало в себе пламя свечей, множа его и наполняя зал таинственным сиянием. Рельефные изображения, украшавшие стенки ларца, рассказывали о подвигах древних героев, о мудрости философов, о величии богов Олимпа. На крышке ларца, словно печать бессмертия, покоилось изображение двуглавого орла, символа Российской Империи, сплетенного с лавровым венком, олицетворяющим славу и величие. В каждом изгибе, в каждой детали этого дивного произведения искусства чувствовалось не только богатство и мастерство, но и глубокое уважение к истории, к культуре, к тем вечным ценностям, которые должны были стать путеводной звездой для будущих поколений. Ибо содержимое ларца было сокрыто не просто под покровом золота, но под печатью тайны, разгадать которую было дано лишь избранным, тем, чья душа способна вместить в себя величие и мудрость веков. — Досточтимые дамы и господа. Сегодняшний вечер, как вы видите, посвящен не просто увеселению и светским беседам. Этот вечер — дань уважения человеку, чья преданность, ум и талант служат опорой нашему Отечеству и лично мне. По залу разнёсся голос Великого Императора, призывающий всех присутствующих не отводить взгляд от вышедшего к ним шефа Жандармов. — Александр Христофорович, – Николай Павлович делает паузу, глядя на графа. — В этот день, когда небеса, кажется, благосклоннее к нам, чем обычно, я хочу выразить ту благодарность, что переполняет мое сердце. Ваши заслуги перед Россией неоценимы. Ваши советы мудры и дальновидны. Ваша энергия и самоотдача – пример для всех нас. Я ценю вас как верного друга и как человека чести, чьи слова всегда соответствуют делам. И вот, откинув створки ларца, сотканного из солнечного металла, словно разоблачив священную тайну, Николай Павлович извлёк из его недр дивный венец, чей вид поверг в изумление даже самых искушённых придворных, видавших на своём веку немало чудес. То был не просто лавровый венок, коим увенчивали победителей и героев, но некое магическое создание, сотканное из редчайшего чёрного золота – сплава, чьё происхождение скрыто в глубочайших недрах земли и тайных алхимических лабораториях. Каждый листок, кропотливо вырезанный из этого драгоценного материала, словно живой, трепетал, притягивая взгляд своей неземной красотой и бархатистой чернотой. Металл, отполированный до дьявольского блеска, отзывался лишь призрачным отблеском пламени свечей, создавая вокруг лица носившего ауру мужественности и величия. Венчик, словно сплетённый из самой ночи, воплощая собой мудрость и несгибаемую волю, дарующие способность видеть истину даже в самых сокрытых глубинах, легко покоился на челе, не будучи скреплён ничем, кроме силы притяжения и невидимой связи, объединяющей дарителя и одариваемого. В нём не было кричащего блеска злата, коим так часто ослепляют взоры, но его благородное спокойствие, его таинственная красота говорили о нечто большем, нежели о земном могуществе и власти. Этот венец был печатью избранничества, символом бесконечной верности высоким идеалам, готовности без колебаний следовать по пути долга, невзирая на тернии и мрак. Этот царственный дар, созданный Императором, являлся не просто знаком милости, но безоговорочным признанием духовной мощи, несгибаемой отваги и проницательного ума Александра Христофоровича, чья любовь к Отечеству была столь же незыблема и вечна, как сами горы. Ибо металл сей, впитавший в себя тьму глубин и силу стихий, был созвучен самой душе графа, готовой бесстрашно встретить любые испытания на пути к величию России. — Склонитесь, Александр Христофорович. Словно вышедший из-под руки искусного мастера, Александр замер подле государя, внемля ему всем своим существом и словно забывая об окружении. Все украшения, гости, яства — всё это померкло, пока пред Железным Генералом сиял античный бог, сошедший с фресок и удостоивший внимания его, обычного смертного, чья бренная душа никогда не дотянется по красоте и духу до вершин Олимпа. Именно с него, с небесного Колизея, взирал Он: вероломный, чуткий, благородный. На него взирал его Николаюшка. Его Николай Павлович. Его Император. Тот, пред кем Бенкендорф готов был пасть ничком, не смея прикоснуться, не смея даже смотреть на того ангела, что стоял пред ним. Будучи центром сего празднества, казалось, Александра вытесняли с его законного пьедестала. Вытесняли красотой и всеобщим обожанием. Впрочем, он и сам был не прочь отступить впервые в жизни, уступая место Его Величеству, чей лик был для него так прекрасен и велик, что сил противиться напавшему оцепенению попросту не нашлось. Шеф Жандармов замер, уподобляясь статуе, каких в залах было сполна, и, словно потеряв всякие чувства, любовался Николаем. Любовался в открытую, скользя взглядом вдоль рельефного металла, заостряя внимание на золотой цепи и по итогу доходя до лица. Больше всего манили губы. Губы, какие он хотел бы, но не мог поцеловать. Этот запретный плод, что был так близок, так желанен, а вместе с этим так далек и так запретен. Плевать на публику, плевать на вечер, самым желанным подарком для Александра было, есть и будет внимание его величества. Внимание и благоволение. Генерал готов был находиться с ним и в радости, и в горе, и в богатстве, и в бедности. Главное — находиться рядом. Находится так близко, как только то было возможно. Но сейчас не время, да и время того, что нужно было Александру, никогда не наступит. Посему оставалось быть для Императора верной опорой, товарищем и слугой, что никогда не пойдет против своего государя. Внесенный в зал ларец вызвал у гостей открытый интерес, и каждый считал своим долгом чуть наклониться вперёд, словно они могли увидеть то, что находилось внутри, сквозь толстые расписные стенки. Впрочем, эта тайна вмиг разбилась, стоило дверце открыться, а государевым рукам извлечь оттуда нечто столь изящное и необыкновенное, что заставило всех присутствующих в этот же момент охнуть от удивления и восхищения. Сам Александр и вовсе не обратил внимание ни на ларец, ни на жест Императора, и даже на всеобщее изумление. Ведомый чем-то извне, он безустали упивался внешним видом государя, и лишь когда тот вновь встретился с ним глазами, слух Бенкендорфа словно вновь вернулся к нему, а шестерни разума впитали это властное: «Склонитесь, Александр Христофорович». Приказ то был или просьба, не имело никакого значения. Граф, не раздумывая ни секунды, словно пес дрессированный, опустился вниз, преклоняя одно из коленей пред могуществом и властью человека, стоящего над ним. Николай Павлович был тем единственным, пред кем Бенкендорф готов был на всё, в том числе и на поклонение коленей. И именно этот жест гости восприняли с не меньшим восторгом, чем то, как были они поражены красотой головного убора, выбранного Императором для своего верного пса. Впрочем, ошейник бы тоже был тут весьма к месту, но явно не в общем зале, и лишь за закрытыми дверями покоев. О, Александр Христофорович Бенкендорф... Не воплощение ли красоты, мужества и совершенства представало в его облике? Николаю Павловичу порой казалось, что готов он был любоваться его видом во всякий час, во всякий миг, отрываясь от земных забот и дел государственных. Лик его, выточенный из слоновой кости и опалённый ветрами долгих лет, плечи, сталью закалённые, на которые Император с высоты своего положения взирал с трепетом, – всё повергало его в сладостное, терпкое безумие, словно чаша с ядом и мёдом одновременно. Крепкие мышцы, стан, дышащий достоинством, осанка, полная непоколебимой уверенности, – всё свидетельствовало о нём как о воплощении силы, перед которой сердце венценосца сходило с ума, и в то же время манило неведомыми путями. Николай замирал, словно в преддверии исповеди, и в этой кратчайшей тишине разум его вновь наполнялся воспоминаниями, грёзами, видениями, столь похожими на галлюцинации, где вожделенный Александр, забыв о субординации, смело возлагал руки на Императорскую талию, бёдра, осмеливаясь на то, что оставалось недозволенным, несбыточным. Но то лишь призрачная надежда, тающее марево в раскалённом воздухе пустыни, которому, увы, никогда не суждено было обрести плоть и кровь в суровой реальности. Стан Бенкендорфа ровен и неколебим, подобен вечному дубу, укоренившемуся в почве веков, манил в бездну непознанного, запретного. Идеален... в каждом своём проявлении. Руки Императора, словно облака, скользящие по лазурному небосводу, плавно опустились, дабы возложить на голову верноподданного шефа жандармов венец изысканной красоты, сплетённый из драгоценностей, символ его заслуг и верности. Для толпы праздных гостей, внимавших торжественному ритуалу, то был всего лишь незначительный штрих в панораме дворцовых увеселений. Для Коленьки же каждое движение, каждый отблеск света, каждый вздох был наполнен сакральным смыслом, исполнен высшего значения. В миг, когда он опускал венец, белоснежные пальцы Государя, словно по велению тайных сил, почти невесомо, подобно касанию крыла бабочки, коснулись прядей волос Александра Христофоровича. Жест невинный, на первый взгляд лишённый всякого умысла, но для Николая он был подобен громовому удару, сотрясающему до основания самый фундамент души. Это краткое соприкосновение, едва ощутимая искра пробудили в Императорском сердце бурю невыразимых чувств, словно он, воспользовавшись покровом торжественности, испил яд искушения, смешанный с нектаром наслаждения. И в этот самый момент, когда мир вокруг замер в мучительном ожидании, вся Вселенная сузилась до размеров натянутой струны, на которой трепетно висела судьба двух душ, связанных невидимыми нитями вожделения, преданности и вечной, неразрешимой тайны. — Вам к лицу. – вымолвил Государь, касаясь оголённого плеча графа, позволяя тому подняться. В следующую же секунду взор его был направлен к гостям. — Празднуем, дамы и господа. Явленный государем дар, обманчивым видом своим сулящий тягость немалую, на голове обретал легкость дивную и безмерную прелесть. Малый вес его, почти неощутимый в коротких волосах верного пса царского, был тому совершенно не важен. Все драгоценное графское внимание, по обыкновению направленное на дела и заботы, свалившиеся на его атлантные плечи, сейчас целиком и полностью текло в государевы руки. Именно к ним Александр позволил себе прильнуть и тут же замер, ощущая ласковое, почти невесомое поглаживание. Ему чудится или это взаправду? Неужто Император решил одарить его ещё и лаской, столь мягкой и чудной, что сердце начинало трепетать и просить ещё больше? Нет, невозможно. Это бессмысленная нелепица, роковая случайность или вовсе выдумка затуманенного торжеством и красотой Николая разума. Впрочем, даже если это и было так, отказывать себе в удовольствии генерал не собирался, а потому со всем ему присущим благородием склонил голову чуть ниже, заслышав похвалу, а после и вовсе поднялся, распрямляя плечи и обращая взор на гостей. Празднику пора было начаться, войти в оборот и раскрыться со всех сторон, позволяя гостям насладиться вечером и именинником. Восклик Императора, что должен был понести за собой музыку, веселье и шум, свойственный любому балу, встретил тишину и внимательные взоры к персонам, стоящим в центре зала. В чем же дело? Почему никто не начал веселиться? Вопросы эти, на какие получить ответы государь не успел, были обрубленны вышедшим вперёд Паскевичем, чей вид излучал пугающую серьезность и холодность. Таким Иван Фёдорович был лишь в моменты кровопролитных сражений, не имея права даже на лёгкую улыбку. Весь зал замер, и лишь он, генерал от инфантерии, словно ведущий войско за собой, медленно поднял бокал шампанского, что был в его руке, и неожиданно воскликнул, в миг приобретая добродушные и радостные черты лица. — Виват, Александр Христофорович! — Громкий возглас его, подобно раскату грома, повлёк за собой троекратный выкрик всех простаивающих «Виват» в унисон. Только после этого, весьма значимого и важного жеста, по залу, словно покрывшемуся слоем инея, прошла волна тепла в виде плавной и чарующей мелодии. Именно она вдохнула жизнь в торжество, неся вместе с собой негромкие разговоры, тихий смех, цоканье бокалов и неустанную попытку поймать Бенкендорфа в свои сети. Каждый присутствующий желал пообщаться с графом, поздравить его, расспросить о чем-либо. Но самым первым к Императору и графу, словно павлин, раскрывший свое оперение, шагнул Жуковский. Наряд его, источавший античную тонкость и подчёркивающий его телосложение, какому было далеко до графского, явно выделялся на фоне прочих своей вычурностью, какую только он, поэт, мог выдумать и облачить на себя. — Что же это Вы, Александр Христофорович, решили примерить на себя роль великого мученика? После всех ваших трудов... — Взоры гостей, подобно острым иглам, метнулись в сторону нежданного действа, что вот-вот должно было развернуться у всех на глазах. — Такой простой наряд, такая открытость... Непривычно видеть вас таким, Александр Христофорович, уж слишком просто. — На устах поэтичных, подобно змеиным, расцвела слегка гаденькая, высокомерная улыбка, с какой не каждый бы осмелился смотреть в глаза шефу Жандармов. — Я и не знал, что за маской сурового стража государства скрывается такой тонкий поклонник античной простоты. Осталось только узнать, как вы добиваетесь такой... внутренней гармонии. — Каждое слово его было пропитано намеком, что так и капал на душу всем присутствующим, накаляя атмосферу. Но то, что он сказал далее... — Право, я вижу перед собой самого Аполлона... Немного постаревшего и уставшего, но все же Аполлона! Только вот не замёрзли ли вы без доспехов? Возраст всё-таки. Казалось, время замерло, а вместе с ним и все гости в зале, уподобляясь немым статуям, что пораженно глядели на поэта, а вместе с ним и на виновника торжества, сей наряд и впрямь был слишком скромен, но в то же время и куда более открыт по сравнению со всеми присутствующими. Взор генеральский, непроницаемый и холодный, было невозможно прочесть или уловить хоть какой-нибудь отклик на слова Жуковского, от чего атмосфера в зале, секунду назад яркая и весёлая, сменилась тяжкой и напряжённой. Все ждали одного - реакции. Её же ждал и сам поэт, что был единственным, чья улыбка озаряла весь зал. — Василий Андреевич, право, я восхищён вашей способностью видеть во всём трагедию. — Наконец раздался голос Бенкендорфа. Неожиданно весёлый, даже в какой-то мере прыткий, он совершенно не походил для человека, какого публично попытались поддеть. — Но, знаете ли, публика – дама капризная. Сегодня она рукоплещет вашим стихам, а завтра... — Голос его нежданному сменился, приобретая тяжёлый и в какой-то мере железный оттенок. — Осмеивает их. Надеюсь, вы не слишком зависимы от мимолетного одобрения толпы. — В глазах графа, что были подобны двум сапфирам, всего на секунду что-то сверкнуло. Что-то недоброе и глубокое, но сразу после глаз его вновь приобрел доброту и простоту. — Впрочем, время не щадит никого, даже поэтов. Боюсь, ваша муза давно уже устала от бремени лет, и её лучшие дни остались позади, как и ваша молодость. К слову... — Он наигранно призадумался. — Говорят, Аполлон был покровителем искусств... — От этих слов, казалось, подтекст ощутили все, включая самого поэта, что как не старался - удержать улыбку почти не мог. — Смотрите, как бы в ваших стишках мне на глаза не попалось чего-то... Недопустимого. Прижучить поэта у графа удалось филигранно, судя по выражению лица толпы, что стала переглядываться, а Паскевич, стоящий неподалеку, и вовсе улыбнулся зубами, поднимая бокал в честь Саши и получая от того добрую улыбку в ответ. Сам Жуковский, явно не ожидавший такой отдачи, сдержанно поклонился и отпрянул назад, позволяя Бенкендорфу наконец вздохнуть полной грудью. Этот акт, описать какой словами было бы весьма затруднительно, ничуть не омрачил настрой графа и даже наоборот — Александр словно наконец почувствовал себя в своей тарелке, более не смущаясь открытости и с удовольствием погружаясь в праздник. В свой праздник. В торжество, посвященное ему одному, и никому другому. Пожалуй, это и был тот самый момент, когда генерал-адъютант его величества наконец смог отдать себя гостям, наблюдая искоса за танцами, что уже начали разворачиваться, но держась от тех подальше. Прикоснувшись к обнажённому плечу, в душу Коли ворвалось нечто неземное, подобное первому лучу солнца, пронзающему густую тьму. То было ощущение, доселе скрытое в самых сокровенных глубинах его сердца, ощущение, что дремало там, подобно драгоценному камню, ждущему, дабы предстать пред светом во всём своём блистательном великолепии. Бархатные, элегантные пальцы Всероссийского Императора, словно повинуясь неведомой силе, соприкоснулись с безупречным графским плечом, и в эту же секунду самого венценосца пронзила невиданная доселе мощь, подобная разряду небесного грома, что жарким потоком растекалась по жилам, переполняя его душу нестерпимым желанием. Хотелось повторить это касание, коснуться вновь, и вновь, и вновь, опустить на тело и вторую руку, прижаться всем сердцем и ощутить, познать, вобрать в себя всё тепло, всё мужество, всё благородство, что источал этот столь желанный, близкий и в то же время невообразимо далёкий, навеки недостижимый объект обожания. Если бы дозволено было обстоятельствами и судьбою, если бы сия сцена разворачивалась вдали от взоров людских, если бы, вопреки земному укладу, они существовали в иной вселенной, где звания и титулы – лишь пустой звук, где нет ни самодержцев, ни верноподданных, а лишь две души, объятые пламенем страсти, – лишь тогда, возможно, сия безумная грёза и смогла бы облечься в плоть и кровь. Но увы… не здесь, не в сей час и, что горше всего, никогда. Государь Всея Руси, чья воля – закон, чьи прихоти исполняются лишь по мановению руки, всегда получал желаемое. Но в сей раз всё обстояло иначе, то была любовь, которой отроду было предначертано остаться лишь несбыточной мечтой, лишь привкусом горечи на устах, вечным, неисцельным томлением в сердце, навеки закованном в златую клетку власти и предрассудков. В глубинах души его волнами накатывало щемящее смятение, словно предчувствие надвигающейся бури, а сердце терзала нестерпимая истома, словно по утерянной навсегда, незабвенной любви. Однако, ощутив внезапно воцарившуюся тишину после собственных слов, Государь уловил в напряжённом лице Паскевича тень сомнения, что омрачила прежде столь лучезарный вечер. Сердце его напряглось в предчувствии дурных вестей, словно буревестник, заслышавший приближение шторма. Но едва первая тень тревоги успела пролечь на челе Императора, как генерал, словно рассеивая морок своим бодрым голосом, провозгласил «Виват!», и звонкое слово, словно солнечный луч, пронзило сгустившуюся атмосферу. Николай Павлович, усмехнувшись, подхватил один из бокалов с искрящимся шампанским с подноса проходящего мимо слуги, указывая тому продвигаться к должностным лицам. Но жест сей был совершён отнюдь не для себя, а с иною, более значимой целью. Император не пил. Весьма редко позволял себе вкусить вина более чем одну рюмку, да и то не чаще, чем раз в месяц-другой. Порой же отказывался от возлияний даже в святой день Рождества. Исключения же из сего строгого правила делались лишь в редких случаях, когда дух государев пребывал в зените благостного расположения или, напротив, был омрачён горькой печалью, и сей снисходительностью удостаивалась лишь избранная, поистине исключительная персона. И вот сейчас, словно ведомая незримою силою, рука Императора плавно и почтительно протянулась к Александру Христофоровичу, передавая ему искрящийся бокал с игристым напитком, словно вознося его на пьедестал всеобщего внимания, словно утверждая его значимость в глазах Государя. Отношения, связывавшие Николая I и Василия Жуковского, отнюдь не отличались сердечностью, и называть их добрыми было бы явным преувеличением. Разлад вносило то обстоятельство, что поэт, не чураясь, пользовался своим высоким положением при дворе, обременяя Государя постоянными просьбами и ходатайствами. Началось всё с невинного одобрения или пересмотра произведений тех или иных стихотворцев, а закончилось систематической материальной поддержкой всё тех же вечно нуждающихся приятелей Василия Андреевича. Порой, в порыве откровенности, Николай Павлович отзывался о писателе как о «неутолимом ходатае и защитнике всех, кто лишь в чём-либо не согласен с правительством.» И вот сейчас, казалось, император был готов разгневаться на Жуковского за столь дерзкую, пусть и завуалированную, попытку задеть честь графа Бенкендорфа. Но, к изумлению Николая, Александр Христофорович опередил его, с невозмутимым изяществом пресекая двуличную и многословную речь поэта. Этот неожиданный выпад, словно искра, вспыхнул в душе Государя, разжигая огонь, который мгновенно переменил его расположение духа. На лице, столь часто скрывающем истинные чувства, сверкнула насмешливая, почти невидимая  улыбка, свидетельствующая о тайном удовлетворении. — Schukowski überschätzt sich gewaltig. – вымолвил Николай Павлович, стоило поэту удалиться. (Жуковский чрезвычайно переоценивает себя.) — Ich würde sagen – zu viel. Sie wissen es jedoch besser, Eure Kaiserliche Majestät. Schließlich waren Sie es, der ihn zum Lehrer des Zarewitsch ernannt hat. — С всё такой же улыбкой произнес Александр, не отходя от императора, но в то же время поворачиваясь к тому лишь слегка, дабы не было видно и слышно, о чём они шептались. (Я бы сказал - слишком чересчур. Впрочем, вам виднее, ваше Императорское Величество. Это ведь вы назначили его быть наставником цесаревича. -нем.) Бокал, находящийся в руках Александра, тот всё-таки решил удостоить чести и, коснувшись устами, немного отпил, тут же ощущая сладость вкусовыми рецепторами. Такой алкоголь совершенно не брал его и был сравним разве что с простой, чуть сладкой водой. Но разве мог он, граф, отказаться от бокала из рук самого Императора? Пускай тот был бы отравлен, или алкоголь в нём был самого ужасного сорта и вкуса - Александр всё равно бы выпил. Выпил из чувства долга, этикета и... Доверия? Да, определённо. Бенкендорф безоговорочно доверял своему государю, готовый на всё ради своего ангела и исполняющий любую его прихоть. Однако долго находиться подле царя не позволяло само по себе торжество, и уже спустя пару минут Александр оказался в лапах небольшой группки гостей, оторванный от Николая Павловича, какому словно перекрыли всякий обзор и путь к своему собственному псу. До этого стоящие полукругом гости заполнили весь зал, и лишь в правой его части было более-менее свободно из-за пар, кружащихся в какой-то из разновидностей танца. Именно с этого момента Александр, как бы то ни прозвучало, пошёл по рукам. Все и каждый требовали внимания именинника, что безумно изматывало, однако уже скоро, выбравшись из капкана общества, Бенкендорф смог пробиться к Государю. Разговор, правда, завести не удалось. Это сделала Доротея, подошедшая в компании Марии и Константина прямиком к Саше, а вместе с тем и кланяясь его величеству. — Фафик! Милый, почему же ты не танцуешь? Я думала увидеть тебя за танцем с графиней Елизаветой Андреевной! — Начала старшая из сестёр, складывая руки в замок и прижимая те к груди. Этот странный возглас со стороны одной из дочерей Христофора Ивановича вначале, подобно чему-то заграничному и незнаемому ранее, звучал слишком необычно. «Фафик» — что это означало? Какое-то заграничное словно? Может, на английском это значит «милый»? Вопросов вновь становилось больше, чем ответов. — Я не выражаю особого восторга в отношении танцев, да и наряд мой, как кажется, не слишком подходящий. — Отозвался Александр, сдержанно глядя на родственников, а меж тем аккурат поглядывая на Императора. — Ну нам-то хоть не лги, Фафик! — Воскликнул Константин, весело улыбаясь и складывая руки на груди. — Танцевать он не любит, как же. Воистину, вечер тот был соткан из грёз, и на долю Государя выпал редкий дар вкусить отраду отдохновения, скинув бремя власти. Окружённый сонмом вельмож, подобно солнцу, окружённому планетами, Николай Павлович счёл долгом объявить, что в сей день, когда чествуют именины графа, он отринул заботы государственные и попечение о судьбах Империи. Ибо не место, где ликуют и славят, решать судьбы мира и ворошить пыльные свитки указов. Дамы и кавалеры в сей дивный час вольны предаться радостям мирским, усладить чрева изысканными яствами, коим позавидовал бы сам Апполон, внимать тонкому аромату дорогих вин, источающих тайны древних погребов, упиваться красотою мраморных статуй и живописных полотен, но да не осквернят политические дрязги их светлые умы. Августейшая супруга, Александра Фёдоровна, снискала благосклонность Государя своим умением вести беседы с достойными дамами, отмеченными его прозорливым взглядом как особые умы, способные оказывать благотворное влияние на хрупкий мир придворной жизни. Однако же, подобно метеориту, прочерчивающему небо, Николай Павлович не задерживался подолгу нигде, оставляя лёгкий след досады в сердцах тех, коим посчастливилось привлечь его высочайшее внимание лишь на краткий миг. Ибо, как ведомо всякому, нечасто выпадает случай лицезреть Государя Всероссийского, в руках коего трепещет судьба великой Империи. Но стоило лишь лику Государя обратиться к Александру Христофоровичу и его близким, как суровое выражение лица сменилось искрой неподдельного интереса, сулящей беседу, исполненную особого смысла. На учтивые поклоны последовал лёгкий наклон головы, коим Николай Павлович удостоил семейство верного слуги, в чью честь стены Зимнего дворца приняли сонм достойнейших особ. — Фафик? — с ноткой изумления и вместе с тем с нескрываемым любопытством вопросил Николай Павлович, обращая взор поочерёдно то на Александра Христофоровича, то на его честное семейство. — По неведению своему признаюсь, доселе не приходилось мне внимать сему диковинному слову. Какое таинство в нём сокрыто? Спокойствие и благодушие дышали от Помазанника Божьего, а взор его, исполненный благосклонности, свидетельствовал о глубоком удовлетворении от общения с графским семейством. С нетерпением внимал он грядущему ответу, но тут сознание осенила другая мысль, не менее занимательная и диковинная. Танцы. Танцы? В воображении Николая Павловича генерал Бенкендорф и грациозные движения в такт музыке являлись сущностями столь же далёкими друг от друга, сколь небесный свет и преисподняя. Ибо, как ни пытался воскресить в памяти картины минувших лет, не мог он припомнить случая, дабы довелось ему увидеть графа кружащимся в вальсе с какой-либо дамой. — Танцевать? — вновь прозвучал вопрос, на сей раз окрашенный лёгкой насмешкой и скрытым изумлением, коие вскоре уступили место лукавой улыбке. — Александр Христофорович, неужели и Вы не чужды сему изящному искусству? Слово государя, содержащее в себе неподдельный интерес и сорвавшееся с уст его, словно небесное благословение, мгновенно обратило на себя внимание милейшего семейства Бенкендорфов, доселе Николаю Павловичу неведомого. И надо заметить, граф никогда прежде и не обмолвился ни словом о брате своем, ни о любезных сестрицах, словно оберегая над своим родом нерушимую завесу тайны. Тайны, которую император мог бы в единый миг рассеять, лишь запросив личное дело Бенкендорфа. И всё же теперь пред взором Романова предстали все четверо, в чьих жилах текла кровь Христофора Ивановича Бенкендорфа, — полный, как говорится, комплект. Вопрос сей, однако, нисколько не смутил их, и бремя повествования приняла на себя старшая из сестер — Мария, ловко удерживая веер в руке и одаряя государя весьма любезной улыбкой. Будучи вторым ребенком в семье, она разительно отличалась и от Доротеи, и от Константина, что были далеки от Александра по внешности, не имея с ним почти никаких общих черт. Отличие их заключалось в том, что Константин и Доротея пошли внешностью в мать, забрав от нее глаза, черты лица, а по мнению некоторых, и брови. А вот Александр с Марией унаследовали почти полный набор внешности от отца. Его карие глаза, брови, нос. Впрочем, стоя рядом, даже не самый внимательный бы смог сказать, что пред ним находились члены одной семьи. – Осмелюсь испросить прощения, Ваше Императорское Величество, – начала дама, едва склонив голову в почтительном поклоне. В летах сорока двух она являла собою цветущую зрелость, исполненную грации и живости. – Не подобало в столь высоком присутствии нарекать нашего любезнейшего брата сим именем, однако то – предание семейное, укоренившееся в наших нравах. – Александр, слыша слова сестры, лишь смущенно отвел взор, терзаемый чувством, меж стыдом и легким негодованием колеблющимся. – Но позвольте ж мне прояснить суть дела! «Фафик» – то есть прозвище, кое матушка наша, ныне покойная, даровала Александру, и всё по той причине... – Довольно, Мария, прошу тебя, – прервал ее граф, нахмурив чело и сомкнув уста в знаке явного неудовольствия. – Не к лицу пред Державным Государем предаваться столь фамильярным излияниям, особенно касающимся дел семейных, а не торжеств публичных. – О, полно, любезный брат! Его Императорское Величество соблаговолил проявить интерес, а посему мы долг имеем поведать истину, – ответствовала Мария с напором, коего ощутил даже сам Государь. Воистину, в сей барышне зрел твердый нрав отцовский. Диву даешься, как уживаются они с Александром под единым кровом? Две столь упорных, пылких и совершенно чуждых признанию своей неправоты души в столь тесном пространстве, казалось, обречены на вечную распрю. Но Александр, вмиг окатив очи горе, словно бы уступая сестре, отступил, что было ему совершенно несвойственно. Неужто ради уз семейных готов он поступиться всем и приглушить свой гнев? – Вот и преславно! Так о чем бишь я? Ах да! Сашенька, по рассказам матушки, до трех лет от роду всякую вещь нарекал сим словом. Отцовское трофейное ружье для него – «Фафик», ложка – «Фафик», тарелка – «Фафик». Оттого и вошло в нашей семье в обычай так его называть. – А самого Сашу сие наименование премного раздражает, – с дерзкой насмешливостью произнес Константин, зря, как старший брат бросает на него взор, далекий от мягкости и тепла. – Иль я не прав, Фафик? – Право слово, молю, прекратите нарекать меня так! – негромко воскликнул Александр, скрестив руки на груди и насупив брови. Константин и Мария, словно заслышав остроту наилучшую в их жизни, озарили лица искренними улыбками, в коих не зрел ни злобы, ни тени насмешки. Они, долго не видевшие брата, просто наслаждались им. Наслаждались присутствием милого брата, чей сердитый лик сопровождал их в детстве, и коий всякий раз привозил им на каникулы диковинки из града столичного великой Российской Империи. – А что до танцев, – внезапно изрекла Доротея, обратив свой взор от брата к Государю, – то наш брат есть истинный поклонник оных, Ваше Величество. На Рождество, когда в доме отчем давался пышный бал, Александр мог всю ночь кружиться в вальсе, приглашая всякую девицу, согласную явиться с ним пред взоры восхищенных зрителей! – Но всем нам памятен его великолепный менуэт, коему он предавался в день рождения батюшки нашего, – с сердечной теплотой произнес Константин, мягко улыбаясь брату. – О да! – воскликнула Мария, взяв брата под руку и склонив голову на его плечо, словно ее посетили светлые воспоминания минувших дней. – То была самая сложная из разновидностей менуэта, хотя и сам по себе танец не из простых. Вы и помыслить себе не можете, как Сашенька исполнил его, Ваше Императорское Величество! Ах, весь зал, всякий из гостей рукоплескал ему в течение долгих минут. То было великолепно, столь великолепно, что даже великому поэту Жуковскому не под силу было бы передать величие нашего брата в тот час. – Ну всё, всё, довольно, – казалось, после столь бурных восхвалений сердце Александра вновь оттаяло, и он отринул всякий гнев, даже чуть смущенно улыбнувшись. – Искренне польщен я столь высоким мнением о моих скромных талантах, и раз уж вы столь желаете узреть меня в танце, не посмею я отказать. Только прошу, не разочаровывайтесь сильно, когда лицезреете меня. Мой стан... – Твой стан, милый Саша, нимало не утратил своей гибкости и грации. Ты всё так же свеж и бодр, – прервал старшего брата Константин. – Посему оставь пустые речи и яви всем присутствующим, на что способен гроза преступников политических! – Хорошо, хорошо, – тепло улыбнувшись в ответ, произнес старший из семейства, однако танцевать пока не спешил. – Прежде, однако, вопрошу, как вам бал? Не слышно ли каких новостей? – О, конечно, слышно! – воскликнула Доротея, подойдя ближе, словно опасаясь быть подслушанной, и прошептала: – Я слышала, что генерал Паскевич не дает господину Юнаеву проходу. – И я слышал о том же. Но к чему ты клонишь, сестрица? – поинтересовался Константин, к чьей руке продолжала прижиматься столь же озадаченная Мария. – Я многое слышала об Иване Федоровиче и о его пылком нраве. А если меж спасителем нашего брата и им произойдет столкновение? – взволнованно произнесла младшая из сестер. – Ибо я так жаждала возблагодарить его за твое избавление, Сашенька. Александр, словно бы лишившись дара речи, вмиг оживился и обернулся через плечо, высматривая в толпе статную фигуру товарища, чей вид часто уподоблялся грозному медведю, дивно олицетворяющему матушку Россию. Карие очи, как и ожидалось, вскоре узрели заветный мундир и застали картину весьма удивительную: Иван, с бутылью вина в руке и видом наивеселейшим, прижимал к своему боку следователя петербургского, смиренно принимающего столь близкое соседство и без особого удовольствия поглядывающего на премного уважаемого своего “друга”. Сие нарушение этикета и личных границ со стороны Паскевича было нечто новое, но, казалось, объяснялось рассказом, коему тот с трепетом предавался пред взорами окруживших их гостей. – Ужели и впрямь проходу не дает? – задумчиво произнес Саша, мысленно дивясь тому, как его друг обретал всё новые и новые способы для столь тесного общения с предметом своей страсти. – Во всяком случае, так я слышала, – утвердительно кивнула дама. – Весь вечер следует за ним по пятам и словно бы не выпускает из виду. Говорят, что меж ними приключилась некая ужасная ссора, отчего Иван Федорович решил коим образом досадить господину Юнаеву. – Полно, я знаю Паскевича много лет, не стал бы он поступать столь неблагородно. Они с Юнаевым добрые друзья, и генерал просто желает подольше побыть с... – Саша на мгновение прервался, осознавая, как двусмысленно звучат его слова, и быстро меняя формулировку, дабы не потерять лица. – С тем, кто спас мою жизнь. Вы ведь не ведали об этом, верно? Иван Федорович безмерно благодарен по сей день следователю нашему за то, что тот избавил меня от петли. – И впрямь? – удивление, отразившееся на лице Доротеи, было глубоким и искренним, отчего Александр в душе загордился своим умением лгать. – Разумеется. Как сказал мне Иван: «Я буду благодарен ему до скончания дней своих, ведь если бы я потерял тебя – никогда бы себе этого не простил», – с самым искренним убеждением произнес мужчина, мягко улыбаясь, что придавало еще больше шарма его словам. – Чего только не услышишь на этом балу, – недовольно отозвался Константин. – Сплошные сплетни да интриги подковерные. Как ты здесь выживаешь, Алекс? – С великим трудом, брат мой, с великим трудом, – с напускной горечью произнес граф и тут же поправил себя, памятуя о присутствии Его Величества. – Но нынешнее мое положение более чем меня устраивает. Сплетни – дело нехитрое, а вот государство не дремлет. – И то верно, – одобрительно кивнул генерал. – Что ж, пожалуй, покину я вас и приглашу на танец милейшую Марию Бибикову. Супруга моя, боюсь, на нынешний момент занята общением с графом Стукаловым, – последнее, слетевшее с уст графа, было произнесено с неким безразличием и полнейшей отстраненностью, совершенно несвойственной Бенкендорфу. С сим словом Александр откланялся и, покинув семейство и Государя, направился прямиком к воркующей с некими девицами Бибиковой. Девушка та отличалась красотою необычайной, нередко сопровождая Государыню Матушку во всех ее поездках. Она, подобно молодому, нетронутому цветку, благоухала на всех балах, а ее скромный возраст в двадцать пять лет совершенно диссонировал с ее обликом. На вид ей едва ли исполнилось семнадцать, а нежное личико и точеный стан, коими похвастаться могли далеко не все девицы, разительно выделяли ее среди прочих. Александр, приблизившись к ней, мгновенно вызвал легкое смущение на лице юной особы, коя с особым трепетом вложила свою изящную ручку в ладонь протянутую, призывающую к танцу. Приглашение на танец было принято без всякого кокетства, и уже спустя мгновение пара двинулась к центру залы, где разворачивались танцы. Музыка аккурат в тот же миг затихла, и все замерли, готовясь к новой партии, а завидев именитого гостя – удивленно расступились, уступая ему место в центре. Некоторые пары и вовсе покинули пределы танцевальной части, но по причинам различным. Кто-то лишь желал испить шампанского и передохнуть, кто-то жаждал воочию узреть танец графа, а кто-то просто устрашился грядущего танца, боясь не справиться с техникой, коей он требовал. Казалось, взоры почти каждого, присутствующего на балу, мгновенно обратились к танцующим, и в зале повисла почти осязаемая тишина, пропитанная терпким ожиданием и предвкушением. Даже графиня Бенкендорф, чье внимание доселе было всецело посвящено прочим персонам, наконец-то обратила взор в сторону супруга. Мгновение спустя слух присутствующих коснулись первые ноты всеми любимого Венского вальса. Столь чудный танец, требующий от партнёров особых навыков и долгой практики, был по плечу далеко не всякому юноше, не говоря уже о людях в летах, коим попросту не под силу угнаться за ритмом сего искусного развлечения. Ужели Александр и впрямь решил вернуться в юность свою и дать ногам закружиться в вальсе? Но справится ли Железный Генерал, или же он попросту не рассчитал своих сил? Размышлять об этом было уже поздно, ибо Бенкендорф ступил вперед, навстречу милой девице. Шаг, второй, элегантное отклонение в сторону, и рука Александра ложится на талию, в то время как шею его нежно обхватывает изящная кисть, и пара начинает плавно вращаться, ловя первый зрительный контакт. Мгновение – и он пал во власть танца, и вкупе с ним и юная дева, до последнего стремясь не выпустить руки друг друга, а после, совершив полный оборот, дабы вновь встретиться и шагнуть навстречу. Руки графа, расходясь в стороны, вмиг заключают в плен тонкую талию и нежную ручку, облеченную в тончайшую шелковую перчатку. Он ведет, наступая и столь же плавно направляя избранницу за собою, пока в один миг не позволяет себе закружить барышню рукою одною, взирая на нее с полным благоговением и достоинством. Ее рука вновь касается обнаженного плеча, а Александр, не теряя времени, делает шаг вперед. Ритм струится сквозь них, и мир вокруг меркнет, теряет смысл и становится бессмысленным. Здесь остаются лишь они. Лишь их полные мягкости и тепла взоры, устремленные друг на друга, их плавные движения и полная самоотдача. Они кружатся, пока граф не перехватывает ее руку и не позволяет ей отклониться назад, подобно девицам, падающим в обморок. Девушка, словно падший лебедь, со всем изяществом откидывает головку назад и в тот же миг, с тою же плавностью, возвращается в исходное положение, подхватывая ускорившийся ритм. Руки их теряют друг друга лишь на мгновение, пока в один миг дева не прижимается спиною к могучей груди, а рука Бенкендорфа ложится чуть выше по талии, находясь в шаге от того, чтобы перейти грань элегантности и кануть в бездну пошлости. Но граф выдерживает эту грань, что вызывает еще больший восторг. Даже сейчас, встав почти плечом к плечу, они неотрывно взирают друг другу в глаза, совершая аккуратную поступь, будто бы они не здесь, не в Зимнем Дворце, а где-то на корабле, повинуясь волнам резвым и покачиваясь на палубе шхуны. Девушка вновь медленно отклоняется назад, оголяя нежную шейку и поддерживаемая под талию. Наконец выпрямившись, ее рука легла вновь аккурат у шеи генерала, да так мягко и чувственно, что казалось, в жесте этом было куда больше смысла и сокрытой тяги, чем могли себе представить все взирающие на сие искусство. Недолгое вращение окончилось чересчур дерзким сближением, а рука девы и вовсе легла на затылок генерала, отчего лица их сблизились так, как могли сблизиться лишь у возлюбленных, чьи уста жаждали слиться в одно целое, выражая глубокую и терпкую любовь. Но важней всего было то, что в танце этом Александр, подобно птице, наконец сбросившей свое старое оперение, расцвел как никогда ранее. Никогда, никогда прежде Николай Павлович не видел такого Бенкендорфа. Все его естество словно встрепенулось от многолетней спячки, поднимаясь во весь рост и расправляя плечи. Лик его, без всякого преувеличения, сиял. Сиял подобно солнцу, подобно самой яркой звезде. А вместе с тем он словно помолодел. Разгладились морщинки, лик его повеселел, а глаза перестали походить на померкшие сапфиры, вновь наполняясь жизнью. Горечь о потере сына более не терзала его душу, а танец этот, чувственный и плавный, лишь добавлял всему происходящему еще больше значимости. То, с какой нежностью мужчина притягивал к себе юную деву, с каким трепетом заглядывал ей в очи, с каким вниманием ловил ее руки... Мария, едва успев прижаться спиною к графу, в мгновение ока, как и подобает в танце, была подхвачена за талию и под изящную ножку, да так плавно и легко, что сомнения в силах Александра более не осталось даже у Жуковского. Генерал кружил девицу недолго, однако великолепие, что наполняло сей жест, приковало все внимание публики целиком и полностью. Стоило Марии коснуться пола, как она вновь прильнула к графу, опустив руку на затылок его и плавно вальсируя. Казалось, фрейлина вот-вот должна была коснуться устами генерала, но в тот же миг, со всей присущей ей тонкостью, она отклонилась назад. Всего лишь мгновение, и ручка девицы вновь оказывается на плече графа, пока сам Александр направлял их дальше. В последний момент руки расцепились, а сами они разошлись на несколько шагов друг от друга, склоняясь в поклоне и оканчивая сим, вместе с мелодией, свой танец. Наконец музыка смолкла, однако не прошло и минуты, как зал разразился рукоплесканиями Александру во всю мочь. Каждый, казалось, желал одарить Бенкендорфа своим восторгом, пока сам виновник торжества услужливо склонял голову, принимая овации. Пока тянулись рассказы сего почтенного семейства, небесно-голубые очи Императора Всероссийского, словно два лазурных маяка, скользили то по лику старшей из сестёр Александра Христофоровича, прекрасной Марии и младшего брата Константина, то по самому графу Бенкендорфу, дабы уловить малейшие оттенки его настроения. Реакция последнего, смущённого и колеблющегося меж стыдом и сдерживаемым негодованием, вызывала на устах Государя довольную усмешку, коей тот тут же придал вид лёгкой улыбки, дабы не выдать истинных чувств, выказывая всем свою заинтересованность. Сапфиры неземной красоты, коими были глаза Николая, продолжали отражать всю гамму его эмоций, кои пробудились в нём от полученной информации, а главное – от созерцания столь необычной реакции своего Железного Генерала. Смущение, стыд, отступление гнева... Прежде Императору казалось немыслимым, чтобы столь сложные и противоречивые чувства могли обуревать столь сильную и непоколебимую личность, каковой являлся Александр Христофорович, а оттого и удивление было столь велико и глубоко. Однако же, созерцать графа в столь уязвимом, почти обезоруженном состоянии доставляло Николаю Павловичу некое тайное, греховное удовольствие. Видеть семейство Бенкендорфов в полном составе, наблюдать за их взаимоотношениями, исполненными любви и взаимного уважения, было воистину ценнее всякой иной компании в сей дивный вечер, ибо лишь здесь, в окружении этих достойных людей, сердце Государя обретало покой и находило отраду. Казалось, в сей миг Император позабыл обо всём на свете, ибо взгляд его, словно приворожённый, обратился к внезапно заговорившей Доротее. И не мог Николай Павлович скрыть того удивления, пусть и едва заметного, что промелькнуло на его челе, приподняв брови в лёгком недоумении. Не раз доводилось ему слышать хвалебные речи в адрес Александра Христофоровича Бенкендорфа, но теперь, внимая столь восторженному отзыву, Николай Павлович взглянул на именинника с новым, ещё большим восхищением. Коленька весьма высоко ценил многие качества его личности: преданность Императору и Империи, бесценный опыт и обширные знания, непревзойдённые способности к политическому сыску и искренний интерес к нуждам государства. Но кто же мог подумать, что у Шефа Жандармов имеются столь впечатляющие познания в танцевальном искусстве? Умение танцевать, как известно, составляло одно из необходимых условий для благородных барышень и кавалеров, желающих войти в высший свет или уже состоящих в нём. Балы, несомненно, являлись важнейшей частью светской жизни, однако известие о танцующем графе воистину пробудило в Николае Павловиче некое сладостное предвкушение. Предвкушение сие, однако, мгновенно рассеялось, стоило Государю услышать две фамилии – Паскевича и Юнаева. Как бы ни противился его разум, слова и образы минувших дней властно захватили воображение, заставляя сердце затрепетать от воспоминания их действий. Услышав столь неоднозначное заявление, Император последовал примеру Александра Христофоровича, украдкой окинув его взглядом, и начал исподволь выискивать в толпе двух зачинщиков сего весьма пикантного разговора. Он старательно сохранял на лице непроницаемое выражение, но, завидев, как Иван Фёдорович прижимает к себе трепетного следователя, в глазах Николая сверкнула ещё большая искра воспоминаний, исполненных трепета и вожделения. Сейчас эти двое, по сути, грубо нарушали негласные законы этикета, но мысли Государя были всецело поглощены иным, тем, о чём нельзя было и помыслить вслух. «Желает подольше побыть с...» Ах, сколь двусмысленно и многозначительно прозвучали сии слова для посторонних ушей, и сколь ярким пламенем они отозвались в душе Государя, вызвав в памяти слова Бенкендорфа о тайне, которую тот столь тщательно оберегал. Вызвав в нём желание того же. Паскевич желал подольше побыть с тем, к кому пылал запретной, неистовой страстью, с тем, чьё имя трепетно хранил в глубине своего сердца. Любовь, коей было предначертано остаться безгласной, сокрытой от взоров людских. Потому сейчас Император Всероссийский сохранял на лице печать величия и невозмутимости, внимательно вслушиваясь в разговор, который вела семья Бенкендорфа. Александр лгал, лгал искусно, правдиво и убедительно, и, не ведай Николай правды, он и сам поверил бы в этот искусно сотканный узор лжи. Но, кажется, лишь слова Константина Христофоровича смогли вернуть мысли Императора на подобающее место. Однако гнева они не вызвали, ибо Шеф Жандармов изрёк чистую правду, истину, не требующую доказательств. Существование в мире интриг и лжи, в мире, где за каждым словом и жестом скрывается двойное дно, поистине отнимает немало душевных сил. — Ein wirklich schönes Phänomen. – вымолвил Император, устремив взгляд на двух персон, кружащих в столь чудном танце. (Поистине прекрасное явление. - нем.) Коленька был поражён. Зрелище это превосходило самые смелые грёзы, являя собой воплощение грации, гармонии и той непостижимой красоты, что подвластна лишь избранным. Он не мог не преклониться пред отточенностью движений, в коих сквозило не только врождённое дарование, но и труд долгих лет, упорные часы, проведённые в постижении всех тонкостей танцевального искусства. В памяти ожили далёкие годы юности, когда и ему, ещё князю, приходилось изнурять себя сложными па, дабы с честью предстать пред ликом своей будущей супруги в изящном танце. Посему Николай знал не понаслышке, сколь сложна и утомительна сия наука, особенно для тех, кому уже минуло время юношеского пыла и неукротимой энергии. Но, казалось, само Время почтительно склонилось перед Александром Христофоровичем, и годы отступили, не смея омрачить его лик печатью старости, дабы он мог и впредь поражать воображение окружающих своим величием и неотразимым обаянием. Он был прекрасен... О, как был он прекрасен! Словно Аполлон Бельведерский, сошедший с мраморного пьедестала, дабы напомнить бренному миру о вечной красоте и гармонии. Император не мог отвести взор от сего божественного зрелища, не в силах обуздать трепет, объявший его душу. Никогда прежде не доводилось ему лицезреть своего верного графа в столь окрылённом состоянии, никогда не видел его столь безмятежно радостным, столь упоённым счастьем. Он сиял. Да, он сиял настолько ярко, что, казалось, во дворце можно было бы потушить все тысячи свечей и канделябров, ибо свет струился от самого его лица, затмевая сияние бриллиантов и блеск золота. Жизнь, да, из Александра Христофоровича била ключом сама Жизнь, неукротимая и всепобеждающая, проникая в самые потаённые уголки души Помазанника Божьего и пробуждая в нём всё новые, неведомые доселе, мучительные желания. Вот только сие желание, подобно плавной мелодии вальса, неумолимо перерастало в иное, доселе неведомое, жгучее чувство, терзающее его сердце, словно хищный зверь. Более он не желал видеть Марию Бибикову подле Александра, не желал, дабы её касались его руки, дабы он кружил её в объятиях танца, дабы его пальцы скользили по её трепетной талии, дабы он, словно дерзкий юнец, подхватывал её под ножку, и, что горше всего, был так близок к ней... близок настолько, насколько могут быть лишь влюблённые в этом зале, где стираются границы между реальностью и грёзами. О, да, его снедала ревность. Ревность к тому, к кому, по всем законам разума и чести, он не должен был испытывать ничего, кроме глубокого уважения. И, не будь он Императором Всероссийским, чьё самообладание оттачивалось годами и испытаниями, всякий в этом зале смог бы прочесть на его лице весь спектр сложных, противоречивых чувств, обуревающих его душу. Но он был способен, он умел держать себя в руках, оттого на лице его застыла лишь маска беспристрастного восхищения, в то время как в глубине сердца бушевал неистовый ураган, по силе своей превосходящий все стихии. Ураган неведомого прежде желания... желания овладеть этим человеком без остатка, дабы он не смел приближаться ни к кому, кроме него, своего Императора. Смятение, сейчас он испытывал то ужасное смятение от осознания греховности своих помыслов, от того, что ему, Помазаннику Божьему, не дозволено испытывать столь низменную страсть, медленно, но верно угнетало его душу, вступая в отчаянную, изнурительную борьбу с нахлынувшей, всепоглощающей ревностью. Ревность, что терзала душу Императора, должна была отступить под натиском оваций, коими сейчас осыпали пару, столь искусно завершившую свой дивный танец. Волны восторга прокатились по залу, не оставив равнодушным ни единого сердца. Даже Александра Фёдоровна, в коей обычно так сложно было разбудить бурные эмоции, не сдержала порыва восхищения, а матушка августейшая Николая I, женщина, повидавшая на своём веку немало блистательных зрелищ, воодушевлённо рукоплескала, выражая свой восторг. Две главные женщины Империи, словно забыв о своём высоком положении, с оживлением обсуждали между собой тонкости танцевального искусства, подчёркивая изящество и грацию танцующих, что было, увы, немалой мукой для Николая. — Кто же обучил Александра Христофоровича сему столь дивному искусству? — с непринуждённой лёгкостью вопросил Император, переводя взор с танцующей пары на семейство Бенкендорфов, словно желая поделиться своим восхищением с близкими графа. Но лукавая искра, мелькнувшая в его глазах, выдавала истинное намерение Николая Павловича узнать как можно больше о той стороне жизни своего подданного, которая доселе оставалась сокрытой под покровом тайны. Под гром рукоплесканий, какие стихли лишь спустя несколько томительных минут, Александр вновь подал девице Бибиковой руку, уподобляясь всем возможным манерам и предлагая покинуть центр танцевального круга. Юная особа, мгновение назад изящно вальсирующая, с глубоким почтением приняла эту честь, чуть смущённо беря генерала под руку, а вместе с тем они в плавном темпе двинулись прочь от всеобщего взора, желая укрыться, казалось, от всего мира. Словно лебедь и грациозный волк, вскоре они почти исчезли из поля зрения Государя, укрывшись у дальней стены, где, судя по всему, между ними завязался оживлённый разговор. Лишь пристально вглядевшись и напрягая зрение, можно было различить эту неожиданную пару, мило воркующую друг с другом. Статный, но еще не познавший тягот жизни граф и юная дева, столь изящная и загадочная, вопреки всякому этикету позволяли себе вольности: будь то легкое поглаживание обнаженного плеча, едва заметное касание веером или почти невесомое, но столь интимное прикосновение к костяшкам пальцев или локотку. Девушка, подобно искусному охотнику, заманила в свои сети крупную дичь, которая сама льнула к нежным женским рукам. Нет, Александр не был столь наивен, однако, по всей видимости, решил поддаться чарам проворной птички, ведомый желаниями, бушующими в его душе. С каждой минутой заигрывания становились всё более откровенными, а расстояние между ними стремительно сокращалось, словно в танце. Но то был танец, а здесь, в зале, полном гостей, проявлять подобную близость было весьма опрометчиво. — Позволю себе напомнить слова матушки нашей, — произнесла Мария, все еще находясь под впечатлением от танца и не выпуская руки брата своего, — «Сашеньку сам Господь Бог отметил поцелуем своим». — А изволите ли помнить, сестрицы, — подхватил Константин, накрывая ладонь сестры своей другою рукою и нежно поглаживая ее большим пальцем, словно стремясь передать сквозь этот жест всю теплоту своей привязанности, — как она сказывала, что едва лишь зазвучит музыка, наш старший брат, в силу юных лет еще не овладев в полной мере искусством танца, усердно принимался подражать оным? Именно тогда и был представлен к нему учитель, коему, признаюсь, возраст юного ученика поначалу показался весьма неподходящим для искусства сего. Как сказывали мне, он даже помыслил было отказаться от сего предложения, однако, узрев пыл и настойчивость Александра, переменил свое решение и приступил к обучению. — И с тех самых пор, вплоть до поступления на службу ко двору Его Величества, наш любезный брат лишь тем и занимался, что в часы досуга, свободные от воинских упражнений и учения, терзал каблуками многострадальный паркет, — с нежной улыбкой, без малейшего намека на укор, промолвила Мария, тихо вздыхая. — Батюшка наш, признаться, не одобрял сего пристрастия и даже пытался склонить Александра к иному роду занятий, однако, после уговоров матушки, вынужден был уступить и разделить со всеми нами увлечение брата, — весело заключила Доротея, затем переводя взгляд на собравшуюся толпу, словно ища там причину сего разговора. Пыл меж шефом жандармов и юной обольстительницей нарастал с каждым последующим мгновением, и беседа, до этого лишь изредка позволяющая себе заигрывания, приобрела весьма откровенный характер, подталкивая любезную фрейлину и преданного императорского слугу к неким поступкам, выходящим за рамки приличий и уместным разве что между супругами. Но разве страсть знает границы? Разве возможно противиться ее могуществу? Едва ли. Да и Александр, судя по всему, не испытывал ни малейшего желания противостоять зарождающейся близости, и именно посему с готовностью принял предложение удалиться из зала, высказанное Бибиковой, дабы предаться уединению и в полной мере насладиться сим восхитительным вечером. — Поистине, сложно отыскать добродетель, коей не был бы одарен Александр Христофорович, — тихо изрек Император, тронутый мимолетной, едва заметной улыбкой. И правда, казалось невозможным указать на сферу, где граф не проявлял бы выдающихся способностей. Будь то искусство войны или утонченное мастерство, требующее долгих лет неустанной практики, Бенкендорф неизменно превосходил всех. Это совершенство удивляло Николая, и нечто большее, особенно сейчас, когда его взгляд невольно скользнул к графу и фрейлине его августейшей матери, удаляющимся в сторону дальней стены. Взгляд Императора задержался, в нем читалось нечто, что выходило за рамки простого любопытства. Казалось бы, какое до этого дело Монарху? Александр Христофорович — мужчина, и тяга к общению с прекрасным полом для него столь же естественна, как восход солнца. Да и подобает ли вмешиваться в подобные пустяки? Однако, почему-то Государь не мог позволить этой выдающейся персоне исчезнуть из поля его зрения. Словно завороженный, он наблюдал за каждым его движением, и в глубине души зрело невысказанное желание, которое он не смел признать даже самому себе. — Не сочтите за грубость, ваша компания мне премного приятна, — произнес Николай Павлович, одаривая присутствующих самым искренним из своих дипломатических сияний, с трудом отрывая взгляд от Графа, — однако, долг зовет меня к моей дорогой супруге. Император удостоил присутствующих легким поклоном головы и с безукоризненной элегантностью двинулся в сторону Александры Федоровны. Этот жест был исполнен значения: в нем читались любовь, глубочайшее взаимное уважение и, безусловно, непреодолимое влечение к личности друг друга. Иначе как объяснить этот очевидный порыв верности, за которым, однако, угадывалась более глубокая и сложная игра чувств? Александра Федоровна была идеальной Императрицей, но не она, а Александр Христофорович, словно магнит, притягивал взор Николая. Его милейшая женушка стояла в той части зала, откуда открывался вид на дальнюю стену, а рядом с ней — Мария Федоровна, увлеченная беседой с невесткой. — Матушка, обратите внимание, — тихо произнесла Александра, указывая вдовствующей Императрице на недавно танцевавшую пару, — мне кажется, Мари ведет беседу с Александром Христофоровичем. При этих словах властная и величественная Мария Федоровна мгновенно обернулась, и в поле ее зрения попало зрелище, которое она не допустила бы и в исполнении самой последней служанки в ее дворце. Что позволяет себе эта легкомысленная фрейлина? Неужели она намерена разрушить семейное счастье графа, очаровывая Александра Христофоровича своей привлекательностью и незатейливой красотой? Как она смеет демонстрировать подобную фамильярность здесь, на светском рауте, в присутствии всей Императорской фамилии? — Неслыханная дерзость... — вырвалось из уст Марии Федоровны, и, не теряя ни секунды, она двинулась к удаляющейся паре, оставляя Александру наедине со своими мыслями. Ее Императорское Высочество не потерпела бы подобного вольнодумства даже среди простых служащих, что уж говорить о ее негодовании, когда она увидела эту юную особу в обществе такого выдающегося человека, как Александр Христофорович Бенкендорф. С достоинством, но стремительно, движимая желанием немедленно пресечь эту наглость, она приблизилась к двум персонам и решительно одернула фрейлину. — До каких же пределов простирается твоя дерзость? Забыла, где находишься и с кем имеешь дело? — воскликнула она, не пытаясь скрыть своего гнева. — Тебе дозволено танцевать, но посягать на благополучие столь знатной фамилии — это верх неприличия! Неужели ты вообразила, что положение твое позволяет тебе подобные вольности, юная леди? Или, быть может, полагаешь, что правила приличия здесь не для тебя? В ее голосе не было места для возражений, в нем звучал лишь гнев и твердая уверенность в своей правоте. Однако даже в присутствии Шефа жандармов и правой руки своего сына она держалась с величием и достоинством, присущим лишь особам Императорской крови. Казалось, образовавшаяся пара вот-вот готова была двинуться прочь. Прочь из зала, прочь от людского шума и цепких взоров. Они всего-то желали утолить свои потребности, в особенности, конечно, Александр Христофорович, чьей персоне уже добрых несколько месяцев со смерти сына не удавалось вкусить страсти. Во время горя, конечно, это отходило на второй или даже третий план, но после, оправившись и встав на ноги, времени не хватило даже на банальную интрижку, а положение в стране менялось, подобно положению солнца на протяжении всего дня, стремительно и бесстрастно. Однако замысел их, подкрепленный человеческими чувствами, был дерзко и стремительно прерван. Казалось бы, кому могло взбрести в голову одернуть самого графа Бенкендорфа? Правую руку императора и начальника Третьего отделения? Одернуть именинника и виновника торжества, в конце концов! Оказалось, могло, и тот, кто это сделал, не упустил шанса исполнить сие действо. Подоспевшая вдовствующая императрица, подобно грому среди ясного неба, появлением своим выбила Александра из колеи, вынуждая обернуться на ту и с минуту потупить взор на самую старшую персону Императорской семьи. Казалось, он растерялся не меньше барышни, пока осознание наконец не пробило брешь в полотне смятения, что застилало разум почтенного графа. И только это произошло, как Бенкендорф, скорей на подсознании, чем в полной мере осмысленно, шагнул вперёд, вклиниваясь меж Марией Фёдоровной и ее теской Марией Бибиковой, словно те были дикими зверьми, что готовились броситься друг на дружку и, вцепившись в глотки, загрызть насмерть. — Ваше Императорское Высочество, — произнес Александр, заслоняя собою девицу Бибикову, пока в голосе его, в разрез с намерениями, звучала смесь глубокого почтения и воинской решимости. — Молю вас, не гневайтесь на юную барышню. Полагаю, вина сия всецело на мне, ибо я, быть может, подал ей надежды, коим не суждено сбыться. И пускай графа нередко представляли самым многогранным исчадием ада, жаждущим лишь суровых кар и виселиц с телами в петлях, он, подобно излюбленному петербургскому следователю Юнаеву, превыше всего ставил справедливость, пусть порой и не чурался поступков, кои не всегда согласуются с велениями совести. Впрочем, то уже предмет для совершенно иного разговора, в то время как в данный момент шеф жандармов лишь стремился избавить несчастную девицу от незавидной участи. Кто же мог предугадать, что сей приватный разговор привлечет внимание самой Государыни Марии Фёдоровны? — Потому и осмелюсь просить Вашего Высочайшего снисхождения к сему невинному инциденту, хотя бы во имя моего сегодняшнего торжества, и... Но довершить свою речь граф не успел, как из-за его плеча донесся тихий, едва уловимый вздох, заставивший его тотчас обернуться и узреть неожиданную картину: фрейлина, мгновение назад твердо стоявшая на ногах и сжимающая в изящной ручке веер, вдруг начала оседать. Колени ее предательски подкосились, лицо утратило краски, а очи сомкнулись. Похоже, девица лишилась чувств, но что могло послужить тому причиной? Впрочем, предаваться размышлениям было некогда, крайне некогда. Рефлексы, отточенные еще покойным Христофором Ивановичем и доведенные до совершенства в стенах пансиона святого аббата Николя, сработали безукоризненно, и тело барышни было подхвачено под хрупкую талию и острые лопатки, не позволяя коснуться пола и нанести новые травмы. Присутствующие, доселе поглощенные празднеством, алкоголем и светскими беседами, постепенно поворачивали головы, пытаясь разглядеть причину смятения и повышенных тонов, а в глазах их отражались самые различные чувства: удивление, любопытство, даже некоторое безразличие... Но праздник не должен был омрачиться сим досадным происшествием, а посему граф, не медля и не обращая внимания на пересуды, подхватил юную леди на руки, будто та являла собой пушинку, и обратился к Марии Фёдоровне: — Осмелюсь отнести ее в соседнюю комнату, дабы не нарушать торжества, и незамедлительно призвать сведущего лекаря, — поспешно произнес он, собираясь тут же покинуть место празднества. — Nikolaus, — прошептала Александра Фёдоровна, едва Государь удостоил её своим присутствием. Подобно царственной лебедице, Императрица одарила своего Августейшего супруга исполненным скрытого беспокойства взором, словно некая тягостная мысль легла бременем на её душу. Лик её выражал горячее стремление излить перед ним все помыслы без утайки, раскрыть самое сердце без остатка. Ведомо было всем, что браки монархов зачастую скреплялись холодной логикой политических расчётов, а не трепетным пламенем сердечной склонности, и подобные союзы редко сулили иное, нежели тягостное исполнение долга. Двор мог восхищаться их красотой и величавостью, но отсутствие гармонии, искренности и нелицемерной преданности, вкупе с ядом измены, обращало в прах самую блистательную иллюзию. Не нужно было далеко ходить за мрачным примером, ибо недавние события ещё не стёрлись из памяти. Союз Александра I с его супругой, Елизаветой Алексеевной, претерпел немыслимые испытания: периоды нежной близости и поддержки чередовались с горечью обид и неумолимым разочарованием. Брак, просуществовавший долгих тридцать два года, начавшись с трепетной взаимности, обернулся мучительным сосуществованием, порождённым глубокой психологической несовместимостью, что в конечном итоге привело к полному отчуждению. Прежний Император с головой погрузился в бурный водоворот придворной жизни, а его несчастная супруга отчаянно искала спасения в уединении. Старший брат Николая Павловича даже не утруждал себя сокрытием своей греховной связи с коварной Марией Нарышкиной, длившейся более полутора десятилетий. Усопший Государь не ведал стыда, являя себя взорам света в сопровождении любовницы, а не законной Императрицы. Но совершенно иным представлялся нынешний Помазанник Божий, чьи отношения с супругой сияли надеждой на счастливое и долгое правление плечом к плечу, в святом соблюдении божественных заповедей. Казалось, что они беззаветно любили друг друга, являя собой нерушимый образец преданности и взаимного уважения. — Ja, meine Seele, ich sehe es, — тихо, с особой нежностью промолвил Государь, исполненный понимания ситуации, он обратил свой проницательный взор с прелестной супруги на притихших слуг, застывших в дальнем углу зала, словно безмолвные тени, вплетённые в узор ночи. (Да, дорогая, я вижу.) Казалось, самим своим присутствием слуги чутко улавливали малейшее повеление Государя. Взгляд Николая, словно незримые нити, направлял их, призывая к действию, словно опытный кукловод дергает за веревочки марионеток. Нетрудно было догадаться о желании Императора, о его приказе, скользнувшем от слуг к фигуре графа Бенкендорфа и его вечерней спутницы. Кажется, он повелевал передать эту ветреную барышню в руки слуг, дабы те препроводили её в укромные покои, где её расстроенные нервы утихомирит лекарь. И в этом решении крылась горькая, болезненная правда. Смятение и ревность терзали сердце Николая, словно стая голодных волков, разрывающих добычу на части. Ревность, словно ядовитый плющ, оплетала его разум, лишая покоя и трезвости мысли. Яростное чувство жгло его изнутри, заставляя забыть о долге, о приличиях, о самой сути его существования. Эти сильные руки должны были обнимать не тонкую женскую талию, не касаться хрупкого, эфемерного тела, а чего-то более величественного, более драгоценного и яркого, нечто, обладающего значением не только для определённой личности, но и для всей Империи. Руки, созданные для управления судьбами, для удержания порядка, для прикосновений к чему-то нетленному. Николай не мог, не смел позволить графу покинуть этот зал, не мог допустить, чтобы тот осквернил себя связью с этой самонадеянной фрейлиной. Император отлично понимал, что подобное поведение непростительно для его высокого положения, что ему, обремененному государственными заботами, пристало сохранять невозмутимость и безразличие к личным привязанностям, не только скрывая их от внешних глаз, но и от себя самого. Но разве мог он отвернуться и закрыть глаза на это зрелище, когда каждая клеточка его существа протестовала против этой несправедливости? Разве мог он предать свои чувства, похоронить их в бездне забвения, когда его сердце было охвачено тайной, запретной любовью к Александру Христофоровичу? Любовью, которая затмевала разум и лишала его покоя. — Ваше Императорское Высочество, Ваше Сиятельство, — произнесли юноши, словно отлитые из одного металла, поражая внешней схожестью и отточенным знанием придворного этикета. Их спины склонились в глубочайшем поклоне, словно согнутые непреклонной силой, и лишь после этого они вновь удостоили присутствующих речью. — Его Императорское Величество изволил указать препроводить барышню в предназначенные для отдыха покои, дабы более не тревожить его Сиятельство, отвлекая от столь приятного празднества даже на кратчайшее мгновение. — Их слова звучали ровно и безукоризненно, выдавая превосходную выучку и полное отсутствие личного мнения, словно они были не более чем искусно созданными механизмами, послушно исполняющими волю своего повелителя. «Нерушимый образец преданности и взаимного уважения» — то, к чему стремились многие юные барышни, погрязшие в фантазиях и детской наивности. Они влюблялись в офицеров, выходили замуж за статных господ, но по итогу сталкивались лишь с болью и разочарованием, а нередко и первые уходили прочь от супружеского долга, теряя всякий интерес к супругам своим. В обществе сие, несомненно, яростно порицалось и срамилось, да только не найдется во всем Петербурге девицы или кавалера, что не свернул налево, падая в объятия другой или другого. Возможно, мнение сие весьма резкое и необоснованное, да только разве ж взято оно с пустого места? Нет, конечно нет. Товарищи, друзья, даже императоры — все, кого знал Александр, так или иначе сходили на кривую полосу, не стыдясь приводить любовниц к себе же в покои и появляться с ними на публике. Павел I, Александр I — стоило ли продолжать этот громоздкий и неприятный список? Впрочем, одно из имён в нем звучало не иначе как «Александр Бенкендорф». Да, женившись на вдове, генерал, может, и надеялся на некое счастье, однако весьма скоро осознал, что жена притягивала его все меньше и меньше, а отношения меж ними походили больше на приятельские, чем на супружеские. Впрочем, этот вопрос был решен весьма быстро, учитывая, что и Александр, и Елизавета весьма быстро нашли себе увеселения получше, а за обеденным столом, при дочерях и наедине, они оставались милы друг с другом и заботливы. Никто из них не порицал другого, не задавал неудобных вопросов и не переступал черту, находясь в полном понимании и принятии. По иному — они держали нейтралитет в отношении друг друга, выгодный обеим сторонам. Но хотел ли граф истинной любви? Хотел ли внимать любимому человеку и ощущать такую привязанность, какой позавидовали бы сами Эрос и Психея? Что ж, пожалуй, да. Люди цветут, подобно самым пышным растениям, когда их окружает любовь и тепло человека, дорогого сердцу и душе. В ненависти, постоянных изменах и сплошном недоверии люди озлобляются, становясь нервными и пустыми. А в каких-то случаях подобное преследуется увяданием, как то было с покойной Елизаветой Алексеевной, что была вынуждена чахнуть во дворце без всякого права на свободу. Подоспевшие слуги, словно сотканные из одного материала и не имеющие на первый взгляд видимых различий, были именно тем, чего так не желал видеть граф. Взгляды, шепоты, даже сама государыня — всё это было не так страшно, как дворцовые тени, чье присутствие сулило лишь самый нежеланный вариант дальнейшего развития событий. Однако Бенкендорф ведь был вправе им отказать, сославшись на что угодно и выкрутившись любыми способами. Вот только слова, слетевшие с уст их, перечеркнули любые отговорки и препирания. «Его Императорское Величество изволил» — отвратный удар ниже пояса, перечить какому никто был не вправе. «Слово Императора — закон» — не раз проговаривал про себя Александр, стоило Николаю Павловичу утвердительно что-то сказать или решить. Вот и сейчас, сцепляя зубы, Бенкендорф ощутил острый укол в свое собственное эго, а взгляд его, будто бы чуя, где именно стоит Император, метнулся сквозь весь зал, встречаясь прямиком с государем глазами. Позволить себе гнев, негодование или хотя бы лёгкую обиду Александр Христофорович не посмел. Монарх организовал для него весь этот праздник, сделав размах его поистине исполинским и достойным далеко не графа, а самого Императора. Посему глаза пса верного отразили лишь благодарность, словно бы Николай облегчил положение генерала своего, а не лишил косточки, какую тот с жадностью бы принялся грызть вдали от цепких взоров. Барышню пришлось передать в руки слугам, а сам шеф жандармов, поклонившись ее высочеству, удалился прочь, желая отвлечься от случившегося чем-то крепче шампанского. Благо, в этом слуги ему отказать не смогли, и спустя несколько минут Александру вынесли бокал красного вина. Самое крепкое, что было во дворце, надо заметить. Именно его и пригубил граф, стараясь плавно вернуться в колею праздника. Негоже ведь имениннику одаривать всех кислым и по-настоящему смурным ликом. И вновь незримая нить, сотканная из влечения и тайного вожделения, натянулась в сознании Николая Павловича, связуя его с графом Бенкендорфом, словно двух пленников, томящихся в темнице общей страсти. Он лишил верного слугу кратковременного забвения в объятиях фрейлины, лишил той естественной потребности, что снедает каждого смертного в этом преходящем мире. Иные, быть может, дерзнули бы осудить Помазанника Божьего за столь своевольное вмешательство в чужую судьбу, за явное злоупотребление властью, но кто из присутствующих осмелится возвысить голос против самого Императора? Чье слово — закон, а мимолетный взгляд — величайшая милость, сродни божественному благословению и глотку живительной влаги для измученного путника. Никто не смел прекословить, особенно его преданный пес, чьи очи сейчас были неотрывно прикованы к Августейшей особе. Небесные сапфиры взора Николая Павловича взирали на верного Бенкендорфа с царственным благородством, с едва уловимым оттенком одобрения и с толикой притаившейся хитрости, словно предвкушая некое сокровенное удовлетворение, вызванное бушующим морем внутренних порывов. Коленьке временами казалось, что он медленно погружается в безумие, скользит по краю бездны, откуда нет возврата. Безумие от одной мысли, что кто-то осмелится приблизиться к его графу, от одной мысли о том, как девы будут готовы склониться перед его чарами, поддаваясь сладостному искушению, к которому сам Николай был так падок в своих грёзах. Лишь помыслить — Великий Император Всероссийский, доселе ни разу не запятнавший себя изменой, не допустивший в свои помыслы ни единой тени вожделения к иной женщине, питает запретные чувства к Шефу Жандармов. Ещё будучи юным Князем, Николай Павлович был окружен сонмом преданных лиц. Пылкий отрок, казалось, вобрал в себя все добродетели, щедро дарованные ему при рождении. Непреодолимое стремление к справедливости, непоколебимая настойчивость и нерушимое упрямство дивным образом сочетались с великодушием, неподкупной прямотой и безупречной честностью. Казалось, с той самой поры, как ему минуло шестнадцать лет, воссиял новый идеал юношеской красоты, коим желали обладать все девы Империи. Видевшие его на пышных балах перешептывались, что третий сын Павла Петровича и Марии Фёдоровны был поистине великолепен: строен и статен, подобно гордой сосне, устремленной ввысь. Лицо его, отмеченное юношеской бледностью, являло собой образец безупречности: высокий, открытый лоб, красиво изогнутые брови, прямой, словно начертанный резцом, нос, чувственный рот и горделиво очерченный подбородок. Манера держаться, полная неподдельной живости и достоинства, лишенная тени фальши и притворства, была истинно царственной. Кто мог устоять пред столь неотразимым очарованием? И как трепетали сердца юных девиц при звуках его безупречного французского и глубоких познаний в немецком языке, кои он сопровождал непринужденными и грациозными жестами. И всё же, со своей будущей супругой Великий Князь впервые повстречался во время смотрин, устроенных его любезным старшим братом, почившим Императором Александром Благословенным. Тогда Покойный Монарх сам предназначил Принцессу Шарлотту Прусскую в невесты младшему брату, и, казалось, между молодыми людьми вспыхнула мгновенная, неподдельная симпатия. Их союз казался поистине чудесным и редким исключением из жестоких правил политического брака. Несмотря на очевидную политическую подоплеку, он был скреплен взаимной привязанностью, что являлось неслыханной роскошью в монарших семьях. Но истинная ли любовь горела в сердце нынешнего Государя, или же то была лишь мимолетная влюбленность? Можно ли считать это всепоглощающим чувством, если сейчас, здесь, в этом блестящем зале, сердце его разрывалось от мучительной ревности, от ревности к своему верному слуге, к мужчине, который столь часто являлся ему в грезах, отравляя сладким ядом запретной страсти его сны и пробуждения? Николай казнил себя за эти низменные чувства, за греховные помыслы, но разве властен он над ними? Разве может он противиться неумолимой силе любви, что подобно древнему, коварному змею, обвилась вокруг его сердца, сжимая его в беспощадной хватке, лишая сна и покоя? — Ich möchte nach den Kindern sehen. – вдруг произнесла Александра Фёдоровна, тем самым обращая взор мужа к своей персоне. (Я бы хотела проверить детей. - нем.) Как и подобало любому празднеству, именинник никогда не мог остаться один. Все гости, невзирая на желание укрепить свои отношения и получить выгоду, стремились урвать хоть мимолётное внимание, услышать пару слов в свой адрес или забросить крючок на личные потаённые желания. Вот и Александра, на чьих устах не успел обсохнуть алкоголь, был втянут в новую беседу, в какую сам с удовольствием вступил, оказываясь в приятном кругу знакомых лиц. Но была ли компания Александра причиной всему? Здесь, на торжестве в его честь, персона Бенкендорфа, несомненно, была приятна всем, начиная от самого императора и заканчивая, что удивительно, Жуковским, что после столь острого укола в ответ на свою лёгкую попытку поддеть совершенно не заимел обид. Но вот на прочих балах, стоило Александру Христофоровичу появиться на глаза публики, как общий градус накала стремительно приближался к опасной точке. Особенно хорошо это было видно в манере речи гостей, чьи языки начинали изворачиваться всеми возможными способами, лишь бы истинная суть была понятна только из узкому кругу. Впрочем, даже такие извороты и издержки были иногда бесполезны, и тяжёлый взор карателя отдавался мурашками на телах неосторожных глупцов. Дети — цветы жизни. Нежные, непорочные, чистые и открытые. Они словно луч света в непроглядной тьме рутины и бытия, что радуют глаз одним своим ликом, а улыбка их и вовсе слаще всякого угощения. Для Бенкендорфа его девочки были настоящим посланием свыше, какому он был безмерно благодарен. Да, наследник являлся продолжателем рода, несущим благородную фамилию сквозь времена и невзгоды. Но девочки... Девочки — это радость каждого отца, что хоть сколько-нибудь проводил с ними время. Мальчика можно взять на охоту, поставить в стойку и начать фехтовать, а с девочкой всё было иначе. С ней нужно было плавно ехать на лошади, придерживая малютку в седле, подхватывать на руки, когда ее тонкие изящные ручки обхватывают твою шею, и стараться внемлять ее интересам. Что нужно мальчишке? Палка, сад и время — вот тебе и развлечение. Но женская натура требовала более изящных игрушек, пышных платьишек, утонченных атрибутик вроде зонтиков под стать матушке или даже чего-то из маминого маминой тумбочки, лишь бы предать губам блеск, а щекам румянец. Старшая дочь Александра не была исполнением, и вид ее на торжестве стоил всяких похвал. Она была подобна ангелу, сошедшему с небес и одарившему всех гостей своим присутствием. Но более всего, несмотря на Анушкину стеснительность, внимания получал юный цесаревич. На протяжении всего того времени, что взрослые крутили свои интриги, она, подобно проводному кролику, привлекала внимание Александра Николаевича, желая заиметь с ним крепкие узы дружбы, ведь иного она пока и не знала. — Meine weiße Rose, — произнес Государь, одаривая супругу мягкой улыбкой и ласковым взглядом, полным нежности, — уверен, наши дети пребывают в полном здравии. Не будем же нарушать их покой своим излишним беспокойством. ( Моя белая роза. – нем.) Что ни бушевало сейчас в его душе, какими бы терзаниями ни разрывалось сердце, Императору надлежало сохранять невозмутимый вид и оставаться здесь и сейчас, среди блеска и суеты светского общества, где каждый стремился извлечь выгоду из мимолетной беседы, и прежде всего являть собой любящего и преданного мужа, внимательного к малейшим желаниям своей Августейшей супруги. Он, Божий Помазанник, должен был искусно скрывать бурю страстей, готовую в любой момент вырваться наружу, и являть миру лишь маску невозмутимого спокойствия и безупречной учтивости. Александр Николаевич, первенец венценосной четы Николая Павловича и Александры Федоровны, был ребенком, словно сотканным из солнечного света и детской непосредственности. Сердечный, чувствительный, весёлый, он притягивал к себе, как магнит. Общительность и естественность его поведения, дополненные безупречными манерами и несомненной храбростью, говорили сами за себя, раскрывая перед окружающими душу чистую и открытую. Николай I, будучи родителем любящим и справедливым, старался уделять равное количество времени всем своим чадам. И наследник престола не был исключением, Государь с искренним удовольствием предавался играм с маленьким Сашенькой, превращая детскую комнату в поле брани. Вдвоем они разыгрывали баталии с помощью оловянных солдатиков, проводя настоящие маневры и сражения по всем строгим правилам ведения боевых действий. Однако игры в солдатики, пусть и оставались его любимым занятием, не могли полностью завладеть юным сердцем Цесаревича. В этот вечер, среди блеска бального зала, все его внимание было приковано к старшей дочери графа Александра Христофоровича Бенкендорфа. Она казалась ему неземным созданием, ангелом, сошедшим с небес в суету светского общества. Восьмилетний Александр, охваченный робким, но искренним чувством, жаждал подружиться с этой дивной девочкой. Он изо всех сил стремился выглядеть в её глазах наилучшим образом, мечтая завладеть её вниманием и расположением. — Вы особенно красивы сегодня, — произнес он, и в его голосе звучала неподдельная искренность. Исполнив безупречный поклон, Сашенька, хоть и смущаясь, держался уверенно. — Вам к лицу этот очаровательный наряд. — Слова эти, возможно, и были заучены, но в них звучало нечто большее, чем просто вежливость. В каждом слове трепетала надежда на взаимность крепкой дружбы, желание произвести впечатление. Ему хотелось, чтобы прекрасная особа увидела в нем не только Цесаревича, но и простого мальчика, восхищенного её красотой. Когда на протяжении всей жизни у тебя рождаются одни лишь девочки — солдатики, сабли и прочая мальчишечья атрибутика уходит на задний план, а вперёд гордо и смело вышагивают куклы, платья и миниатюрные зонтики. Поначалу Александр действовал очень отстранённо, уделяя дочери минимум внимания и предпочитая проводить время за работой. Однако вскоре, когда та начала ходить и даже стала выговаривать слово «папа», отношение главы семьи к ней нежданно потеплело. Граф, не умеющий правильно ладить с детьми, всерьёз взялся за изучение этого вопроса, старательно вникая в поведение собственной дочурки. Спустя какое-то время выяснилось, что Аннушка была просто золотом, а не ребёнком, ведь куклы интересовали её на порядок меньше солдатиков, каких юная особа крутила в руках с большим интересом. Родившаяся спустя два года Мария, однако, не разделяла пристрастия сестры и уделяла всё своё время куклам, посматривая на солдатиков с каким-то недоверием, что вызывало улыбки на лице родителей. На прогулках Александр не сводил с дочерей глаз, пока сердце его, оттаявшее от вечной работы и разочарованием в отсутствии наследника, трепетало. Их смех, улыбки, даже обида вызывали в душе разливающуюся теплоту, от какой становилось непомерно хорошо. Внимание, оказываемое юной Анне Александровне от цесаревича, вызывало в той лёгкое смущение. Детское, невинное стеснение, какое было свойственно многим юным леди. Но она ведь именно этого и хотела, не так ли? Хотела внимания, хотела, чтобы мальчик, носивший имя её отца, обратился к ней, что-то сказал. В её маленьком, но таком добром сердце от его слов зарождались пылкие искры, а лицо покрывалось лёгким румянцем. Да, пред ней стоял не цесаревич, а милый мальчик, с каким Анне хотелось общаться и дружить. И чья персона внушала странный уют, словно она была не с сыном самого Императора, а со своим отцом. С тем, за чьей спиной она чувствовала себя как за каменной стеной. Может, это знак? Может, судьба решила указать ей, с кем лучше водить дружбу? — Благодарю. — Вспоминая все уроки и наказы, ответила девочка, исполняя восхитительный поклон, каким и должны одаривать цесаревича все, кроме его августейшей семьи. — А ваше одеяние так и зияет царской силой. В вопросах воспитания и образования Император придерживался иных принципов, нежели те, что ему пришлось испить в горькой чаше собственного детства. Он яростно противился принуждению, тягостным запретам и суровым выговорам, считая их губительными для юной души, способными сломить росток таланта и задушить искренность. Николай I признавал лишь силу убеждения, полагая, что именно оно способно взрастить в ребенке чувство ответственности, непоколебимую верность долгу и твердость в следовании высоким моральным принципам. Рождение первенца стало не просто радостным событием, а откровением, наполнившим сердце Романова небывалой нежностью и гордостью. Будущий наследник престола пробудил в нём неведомые ранее отцовские чувства, словно солнце, рассеявшее тучи сомнений и забот. Николай I питал к сыну безграничную любовь и трепетное доверие, видя в нём не только продолжение рода, но и надежду на будущее величие России, на процветание Империи. Иные чувства обуревали Императора при рождении дочери. Поначалу он не мог скрыть легкого разочарования, лелея надежду на ещё одного наследника. Но истинной причиной грусти, омрачившей лик, была иная, более глубокая: со времен Петровских повелось выдавать русских княжон за европейских принцев, обрекая на разлуку с родиной. Мария Николаевна росла, словно отражение отца, вобрав в себя его лучшие черты — неукротимую целеустремленность, непреклонную настойчивость, пламенный темперамент и властный нрав. Чем старше становилась княжна, тем больше Николай оценивал её суждения, признавая незаурядный ум и сильный характер, тем сильнее разгоралось пламя отцовской любви. Он то и дело поражался строптивости дочери, её неуемной энергии и независимости, но в глубине души испытывал неподдельное восхищение её сильной личностью, её неповторимым характером. Император видел в ней свою копию, достойную наследницу его воли и духа. Мария открыла ему новые эмоциональные горизонты, позволила взглянуть на мир с иной стороны. Эта нежная любовь, полная радости и тепла, лишь крепла с годами, наполняя его сердце счастьем. — Мне приятно слышать, что вам понравилось, — мягко и нежно проговорил мальчишка, слегка склонив голову. Сердце юного наследника трепетало от нежных чувств к прелестной Анне. Он обдумывал каждый миг, проведенный в её обществе, считал часы разлуки до следующей встречи. — Анна Александровна, — начал он, вскидывая голову, стараясь скрыть смущение, — могу ли я удостоиться чести стать вашим верным другом? – Его голос звучал чуть тихо, но в то же время искренне и уверенно. Наследник невольно отвёл взгляд, но вскоре вновь обратился к прекрасному лицу юной леди, полному доброты и нежности. — Вы мне очень важны, — произнёс он, словно боясь, что слова растворятся в воздухе, но с каждым словом чувствуя, как крепнет его решимость. Как и упоминалось ранее, воспитание Александра было далеко не легким. Учеба, постоянные занятия, попытка задушить любовь к некоторым аспектам его жизни. Все это могло показаться дикостью для посторонних глаз, однако, если не драматизировать и смотреть на ситуацию под таким углом, под каким на нее смотрел сам Александр, то детство его нельзя было назвать серым и безрадостным. Отдых, пансион, каникулы — все это было у него в приличном размере, не говоря уже об одобрении со стороны папеньки, что рад был даже самым малым успехам сына. Для Христофора Ивановича не было «незначительных» заслуг. Любое достижение, поступок и решение были для него поводом гордости за первенца. Ведь именно на Александра делались самые большие и весомые ставки среди всех четырех отпрысков. Константин, конечно, тоже был отличным сыном, но он все же уступал в каких-то моментах своему старшему брату, да и судьба ему была уготовлена другая. Костя должен был стать дипломатом, в то время как на Сашу возложили военное бремя. Но далее это не помешало братьям сравняться и в военном деле занять почти одну ложу. По всеобщему мнению, правда, Александр все равно был чуть выше, но такие мысли никогда не становились явными причинами для ссор. Братскую любовь вообще мало что брало, и любая ссора оканчивалась примирением обеих сторон. Это, пожалуй, поражало даже их батюшку, что в одно время крайне сильно был взволнован темой брани и ссор меж кровными близкими родственниками. Однако стоило ему увидеть, как братья с теплотой мирятся после всякого конфликта, сердце его сразу же погружалось в покой и радость. С сестрами же Александр и подавно не смел вступать в конфликты, чем поражал уже не только папеньку, но и брата своего. Строптивый, вспыльчивый и неуёмный характер старшего ребенка семьи Бенкендорф был известен каждому ее члену прекрасно, а посему столь мягкое поведение даже в самом жарком споре выбивало всех из колеи. Никогда не отступающий, Александр в такие моменты делал несколько шагов назад и словно поднимал белый флаг. Нет, он не соглашался с мнением сестер, а просто ускользал от бури, какая одолевала их сердца. Воспитать своих детей правильно Бенкендорфу пришлось постараться. Что там няньки и учителя в женском институте, когда юные особы чаще всего льнут именно к отцам. Несомненно, девочка берет пример с матери, но, как известно, особы женского пола нередко копируют характер именно батюшки, от чего окружающие могут получить несравненный букет милого личика и настоящего осиного гнезда внутри. И уж поверьте — сталкиваться и пытаться усмирить свой же характер дело далеко не из лёгких. Аннушка же, впитавшая повадки батюшки своего, с каждым годом, по мнению окружающих, приближалась к тому, чтобы стать полной копией Бенкендорфа. Плохого в этом немного, но вот страха столько, что словами не передать. Ещё более жаль было ее будущего мужа, какого построит она по стойке смирно не хуже любого генерала. В этом не сомневался никто, смиренно принимая то как данное. Кажется, сердце девочки пропустило удар, а детское, такое невинное лицо в миг охватил ураган удивления. Будь у нее сейчас что-то в руках — она бы точно это выронила, уподобляясь статуе и не веря своим ушам. Царский сын, будущий император и просто милейший представитель противоположного пола, какого встречала юная Аннушка, предложил ей дружбу. Предложил от всего сердца, явно подходя к этому с огромным трепетом и надеждой. Надеждой, какую графиня не могла разрушить. — Я... — Анна замерла, не зная, как правильно произнести желанное, но, вспомнив слова матушки, что заставлять собеседника ждать некрасиво, робко произнесла: — Я приму ваше предложение с честью. Для меня это более чем важно, Александр Николаевич. И... — Она помедлила, заливаясь румянцем пуще прежнего, словно то, что вот-вот слетит с языка ее, вызвало непостижимое смущение. — Вы мне тоже очень важны. Разница в годах, ощутимая пропасть между Николаем I и его старшими братьями не позволяла возникнуть подлинной близости в их юные годы. Романова, в силу возраста, не воспринимали всерьёз, не посвящали в важные государственные дела. Иным светом сияли отношения с младшим братом, Михаилом Павловичем, и сестрами, Анной Павловной и Марией Павловной. С ними Николая связали искренние, теплые нити дружбы, которые они бережно несут через всю жизнь. Воспитание Коли и Миши, проходившее под надзором строгого Матвея Ламздорфа, закаляло, ломало характер, пытаясь сковывать и перенаправить души. Муштра и подавление вольности, казалось бы, должны были отдалить братьев, но, вопреки ожиданиям, суровый нрав воспитателя лишь укрепил их братскую связь, научил взаимопониманию. Даже редкие споры, возникавшие из-за пустяков – к примеру, из-за принципов отбора офицеров на балы – не могли омрачить их дружбу. В запале Михаил грозил отставкой, Николай, ссылаясь на старшинство, напоминал о субординации. Но вскоре гнев сменялся прощением, и братья вновь находили общий язык. Николай безмерно ценил Михаила за преданность, видя в нем живое воплощение братской любви и верности. Сестры же вызывали в Николае особое, трепетное чувство. С Анной Павловной его связывала душевная близость, доверительные беседы. Далекая страна не смогла ослабить их связь: Анна дважды в неделю писала матери и братьям, делясь новостями, печалями и радостями. Эти письма становились для нее отдушиной, единственной возможностью поговорить по душам с теми, кому она всецело доверяла. К Марии Павловне Николай питал особую привязанность с самого детства, благодарный за ее неизменное милосердие и сердечность. С годами дружба с ней стала для него бесценной, и никому из родных он не доверял так, как ей. Марию он чтил как мать, лишь ей открывая самые сокровенные тайны души. Именно ей, в минуты душевной смуты, после внезапного восшествия на престол, в одном письме он молвил: «Молитесь за меня Богу, дорогая и добрая Мария! Пожалейте несчастного брата — жертву воли божией и двух своих братьев! Я удалял от себя эту чашу, пока мог, я молил о том провидение, и я исполнил то, что моё сердце и мой долг мне повелевали. Константин, мой государь, отверг присягу, которую я и вся Россия ему принесли. Я был его подданный: я должен был ему повиноваться. Наш ангел должен быть доволен — воля его исполнена, как ни тяжела, как ни ужасна она для меня. Молитесь, повторяю, Богу за вашего несчастного брата; он нуждается в этом утешении — и пожалейте его!». — Празднество продлится до самого утра... – пробормотал юный Александр. Искорка смущения проскользнула в его глазах, но тут же исчезла, сменённая решимостью. "Вы мне тоже очень важны..." – эти слова отозвались в его детском сердце радостным перезвоном, словно колокольчики на тройке. Ему, восьмилетнему Цесаревичу, было так приятно, что графиня, такая умная и красивая, тоже ценит его! Он изо всех сил старался не выдать волнения, держался прямо, как учили, но внутри всё грохотало от восторга. — Завтра поутру, если вы останетесь во дворце, я бы желал отправиться с вами в нашу оранжерею. Это было самое настоящее, искреннее желание – провести с Анной побольше времени. Он надеялся, что вместе они смогут рассмотреть все самые интересные растения, поделиться секретами и стать настоящими друзьями. В его словах звучала детская робость и одновременно зарождающаяся уверенность, что эта дружба обязательно случится. — Там очень красивые цветы, — начал было объяснять Александр Николаевич, увлекаясь рассказом. — Отец говорил, что совсем недавно расцвели анютины глазки... — Он сделал небольшую паузу, набираясь храбрости. — Но, конечно, с вашей красотой не сравнится ни один цветок. В глазах юной леди, чьи года ещё были непозволительно малы для обращения к ней как к девушке, загорелись ярче всяких сапфиров, стоило лишь заслышать об оранжерее. Она, любознательная и готовая в любой момент отправиться хоть на самый юг страны или в их семейное имение, никогда не упускала возможности выбраться прочь из дома. Стены особняка в Петербурге удручали ее не хуже надоедливых нянек и гувернанток, превращаясь в клетку для пылкого сердца. От скуки и серости спасали лишь недолгие прогулки по садам и набережным, где всегда кипела жизнь. Холодный ветер, так и норовящий пробраться под слой одежд, какие жители столицы предусмотрительно надевали для прогулок и кратких вылазок на улицу, приятно освежал лицо, пробуждая внутри невероятную энергию. Впрочем, такие эмоции от прогулок получала лишь Анна, в то время как Мария предпочитала оставаться дома, каждый раз с неприязнью морща лицо, стоило лишь заслышать из уст сестры трепетную просьбу о прогулке. Но это было лишь в моменты нахождения дома. В университете прогулки были строго по расписанию либо же под присмотром учителей в свободное время, что было крайне редким явлением. Посему оранжерея казалась девочке невероятным и увлекательным путешествием, обещающим не просто прогулку, а целое путешествие в царство растений. Вот только радостного и однозначного согласия она не успела выразить, покраснев пуще прежнего и смущённо отворачиваясь прочь от цесаревича. Слова его, полные нежности и решительности, шли вразрез с комплиментами от ее батюшки, что часто приговаривал: «Если солнце погаснет, твоего света хватит, чтобы ответить всю нашу необъятную страну». И то был не единственный искусный комплимент с уст дорогого папеньки. Бенкендорф нередко изворачивал слова удивительным образом, поражая слух дочерей своих изящными комплиментами, что с самого детства воспитывали в них уверенность в своей красоте. Пока они были малы, собственная внешность заботила их не так сильно, но стоит им подрасти, и у Александра Христофоровича явно начнут вять уши от модных нововведений в Париже и рассуждений, что кожа их недостаточно бледна. Но что ещё страшнее — так это кавалеры. Казалось бы, все юные девы так или иначе обязаны были завоёвывать мужские сердца, да разве ж выдержит сердце графа такие переживания? Будь его воля, он бы не подпускал ни одну живую душонку к их персонам, оберегая как зеницу ока своих девочек. Свою кровинушку, чьи нежные голоса способны были снимать головную боль, а ласковые руки, так мягко и осторожно держащиеся за него, пробуждали инстинкты защиты. Александр не просто готов был постоять за своих детей, он готов был убить любого. И под любым Бенкендорф подразумевал абсолютно любого. Пусть то будет даже... Император. Казалось бы, помыслить об убийстве помазанника божьего и о правители всея Руси — великий грех, да только разве мог он, любящий отец, мыслить по-иному? Стой он на Всевышнем суде, и спроси у него Бог: «Зачем ты, Александр, убил монарха своего, какому клялся в верности до конца жизни своей?» — граф бы молвил лишь одно: «Я исполнял отцовский долг». И долг этот, надо признать, был выше всего у Бенкендорфа, заглушая собой любые другие чувства. Пускай он погибнет, пускай вся Россия пойдет к черту, лишь бы его дети были в безопасности. Лишь бы они живы были да здоровы. О подобном, конечно, Александр никогда и никому не говорил, да только сам себе отчёт отдавал и готов был, казалось, на всё. Гореть ему в аду за всё это. Гореть долго и пылко. Раз уж речь зашла о виновнике сего торжества, то тот, стоило часам перевалить за, без малого, первый час ночи, словно провалился под землю. Ни в одной из частей зала, где совершенно не убавлялось гостей, Александра Христофоровича было не видать. Казалось, вот он, только что был тут, говорил с кем-то, пил, смеялся и на тебе — исчез. Вместе с ним, что откровенно не походило на совпадение, пропали и Юнаев с Паскевичем, весь вечер не отходившие друг от друга. Как и было сказано, совпадением сие назвать язык не повернется, но больше пугал сам факт пропажи не просто случайных гостей, а именно этой троицы. И если Юнаев никакой тревоги не вызывал, являясь личностью уравновешенной и спокойной для своего-то возраста, то вот комбинация Паскевича и Бенкендорфа внушала какой-никакой страх. Буйство в саду? Навряд ли, ведь крепкого алкоголя здесь не подавали, а чтоб напиться, Александру придется выпить такое количество алкоголя, какое просто не выдержит его же организм. Отправились кататься на лошадях? Но в таком случае императору бы доложили, тем более что ворота Зимнего дворца в этот чудный вечер были закрыты, а охрана усилена. Может, тогда решили уединиться? Слово это, звучащее двусмысленно, как и прочие варианты, не внушало ничего хорошего.