Верность, омраченная любовью

В аристократическом кругу чванство и высокомерие почитались дурным тоном. Благородное происхождение обязывало высокопоставленных особ являть собой образец достоинства, подавая пример чести и добродетели низшим сословиям. Потому воспитание императорских детей немыслимо было без обучения светским манерам. Цесаревича и юных княгинь учили выражать любые чувства в сдержанной и изящной форме — искусству учтивости, которому сейчас и следовал юный Александр. Общительность и природная естественность, помноженные на безукоризненные манеры и знание этикета, с ранних лет отличали наследника. Но, несмотря на все правила учтивости, он не мог удержаться от искреннего восхищения и одаривал маленькую графиню комплиментами, надеясь вызвать на её лице лучезарную улыбку. Увидев же её замешательство, Цесаревич невольно смутился, опасаясь, что ненароком задел юную леди, обидел её неосторожным словом, и теперь ему не удастся удержаться рядом, а в ответ он услышит лишь вежливый отказ. В силу возраста эти тревоги были ему простительны, и он уже готов был, позабыв о гордости, извиниться, если поступил не так, и с замиранием сердца ждать ответа, каким бы он ни был. Всё это лишь доказывало, насколько дорога ему была дружба с Анной Александровной. Александр Николаевич рос, окруженный не только строгими уроками и наставлениями, но и аурой родительской любви. Атмосфера нежности и ласки питала его душу, в которой запечатлелся образец гармоничных отношений между мужчиной и женщиной. Император Николай Павлович питал к своей супруге безграничную нежность и уважение, вознося её на пьедестал, словно небесное создание. Он создал вокруг Александры Фёдоровны настоящий культ «белой дамы», символом которого стала белая роза — знак, уходящий корнями в прусскую традицию дарить знатным детям особый цветок при рождении. Николай I не скупился на подарки и устраивал в честь супруги пышные парады, демонстрируя свою безмерную любовь и преданность. Юный Цесаревич, заворожённо наблюдая за родителями, видел, как отец осыпает матушку комплиментами, словно драгоценностями, окружает неустанной заботой, оберегая от любых невзгод. Даже тень неуважения была немыслима для Николая I по отношению к любимой, он преклонялся перед её красотой и добродетелью. Этот счастливый пример, словно яркая картина, навсегда отпечатался в сердце Александра, став неосознанным, но непреложным уроком: с будущей спутницей жизни следует общаться лишь с трепетной нежностью, глубочайшим почтением и беззаветной преданностью, даря ей тепло, защиту и безграничную любовь. Вечер августейшей супружеской четы, Николая Павловича и Александры Фёдоровны, был преисполнен той тихой гармонии, что царила под сводами Зимнего дворца. Их беседа, исполненная глубокого взаимного уважения, касалась дел не только государственных, но и сердечных — обсуждались достоинства и задатки их прекрасных чад. К этому течению мыслей была приобщена и мудрая вдовствующая Императрица Мария Фёдоровна, чьи замечания добавляли веса любому рассуждению. Однако в первом часу ночи дамы отбыли, присоединившись к обществу графини Цецилии Гуровской, давней подруги Александры Фёдоровны. Император же возжелал найти виновника сего торжества, дабы лично справиться о его впечатлениях. Но сколь ни вглядывался Государь в толпу сиятельных гостей, фигуры графа среди них не обнаруживалось. К его изумлению, от взора также ускользнули генерал Паскевич и следователь Юнаев, чья связь всё ещё могла не давать покоя Помазаннику Божьему. Сие тройное исчезновение посеяло в проницательном уме Государя разного рода мысли. Разве можно счесть подобное простым совпадением? Нет, подобная синхронность слишком уж не походила на случайность, и сей вариант отпадал сам собой. Покинуть пределы дворца, тем более в такой час, или совершить нечто своевольное, минуя всевидящее око Монарха, было попросту немыслимо. Но загадочная пропажа столь разных, но по-своему значимых для Империи персон — графа, генерала и следователя — не давала покоя. Казалось бы, сие дело не должно было касаться Его Величества напрямую, люди могли просто удалиться в иную залу или кабинет. Но порой живой интерес Государя, его стремление проникнуть в самую суть вещей, его интуиция, граничащая с предчувствием, играли с ним своеобразную, даже опасную шутку, увлекая в неизведанное. И, поддавшись этому порыву, изящная, всегда безупречная фигура Императора ныне покинула наполненный гулом голосов и ароматом зал. Николай Павлович вознамерился прознать, куда же могли исчезнуть те, чьё внезапное отсутствие вдруг показалось ему исполненным неведомого смысла. В главном зале праздник продолжал идти своим чередом. Большинство господ даже и не думали расходиться, бодро вышагивая по залу, обмениваясь мыслями и даже шутя. Кавалеры, чьи сапоги стирали и себя, и паркет царского дворца, после недолгой передышки вновь стремились пригласить на танец приглянувшуюся девушку, лишь бы ощутить близость, тепло чужих рук и дыхание. Ах, юность. Танцуй себе на балах, замирай в сильных объятиях офицеров, иль пей шампанское, да так, чтобы голова кружилась, а ноги не держали. Ведь если не бал, то что? Чем ещё было себя развлечь, откуда узнать щекотливые новости или увидеть достойного претендента на руку и сердце? Театры подобного вряд ли могли дать, а прогулки по садам даже рядом не стояли. Но людям вроде Бенкендорфа, что за свою жизнь уже успели насытиться балами и теперь воротили от них нос, хотелось совершенно иного досуга. И нет, это не то, о чем могли подумать многие светлые умы. Женское тело, без сомнения, прекрасно, да только досуг этот вряд ли можно назвать тем, что по-настоящему могло впрыснуть в кровь адреналин и довести дело до драки. Другое дело карты. Обычная игра, в какую, при желании, можно было сыграть даже на земле. Но самым важным ее отличием от прочих развлечений была ее разнообразность. Одна колода давала возможность сыграть в любую карточную вариацию, какие ограничивались только памятью и фантазией игроков. Вдали от музыки, от алкоголя и от шума разговоров, заняв не самую большую комнату, больше походящую на зал для принятия гостей, и обосновалась пропавшая троица. Стол заняли два канделябра со свечами, чьего света вполне хватало для того, чтобы увидеть свои карты и оставаться в интриге, какие карты у соперника, и, конечно же, пара бокалов вина вместе с бутылкой. Ее уже сам Александр, отдав приказ, забрал с кухни для их скромного досуга. Шампанское с картами совершенно не шло, да и, как признался Ваня, его уже мутило от этой слабой выпивки, что почему-то относилась к категории алкоголя. Так они и обустроились. Шеф жандармов, глава следственного комитета Петербурга и метящий в фельдмаршалы генерал от инфантерии. Великолепный набор, особенно учитывая, что из всех троих менее вменяемым был именно Юнаев. Да-да, самый уравновешенный и спокойный, нарушив всякие шаблоны, непреднамеренно перебрал, имея очень настойчивую позицию по отношению к любой алкогольной продукции. — Васенька, не позабыл, что ты ныне запоёшь петушиным голоском? — лукаво оживившись, спросил Паскевич, раскладывая на игровом столе новую карту, пока рука его, освободившаяся, тут же коснулась бедра своего возлюбленного. — Ради Создателя, неужели нельзя хотя бы при мне воздержаться от этих непристойностей? — проворчал Александр, избавляясь вслед за Иваном от очередной карты. Именно в таком виде Государь Император и застал своих верноподданных, которые, незаметно ускользнув с торжества, пожелали ненадолго отвлечься от окружающей их суеты. Но кто же был зачинщиком этого бегства — вопрос, который, вероятно, останется неразрешённым. «Один за всех и все за одного», как говорится, или, иными словами, никто из этой компании не возжелает признаться, чья идея возобладала и кто первым её поддержал. Товарищеский дух — страшная вещь. — Ты просто завидуешь, Александр Христофорович, — дерзкая усмешка, озарившая лицо генерала, была очередным ходом против друга, которым он намеревался хотя бы в шутку задеть его или даже вывести из себя. Уж больно любил Паскевич смотреть на разгневанного графа, чей лик в такие моменты приобретал особый оттенок. — У самого-то ведь давно никого не было, не так ли? — Слишком много тебе известно, Иван Фёдорович, — огрызнулся Бенкендорф, сбрасывая карту и окончательно выходя из игры первым. Коридоры Зимнего дворца – не просто пути сообщения, но таинственный лабиринт, где в сплетении роскоши и полумрака зарождаются судьбы империи. Они – словно вены, пронизывающие каменное сердце дворца, связывая блистательные залы, где гремит музыка и льётся шампанское, с тихими покоями, где шепчутся тайны и зреют заговоры. Здесь, под высокими сводами, украшенными затейливой лепниной, царит полумрак, отступающий лишь под натиском едва заметных, колеблющихся язычков свечей, но не сдающийся до конца, лишь приумножающий ощущение загадки. Стены, облачённые в шёлковые одеяния приглушённых тонов, хранят обет молчания, будто в их нитях сплетаются шёпоты прошлых лет, не желающие быть разбуженными. Под ногами мерцает паркет, сложенный из редких пород дерева и отполированный до такой гладкости, что кажется, будто в нём плещется тёмная вода. Обычно в этом безмолвном зеркале отражается суета придворного мира: мелькают шлейфы платьев, проносятся силуэты офицеров, дробь каблуков нарушает сонное царство. Но не сейчас. В эту минуту большинство слуг было поглощено торжеством в главном зале, празднеством без главного виновника. Лишь пустые коридоры оставались во власти раздумий Николая Павловича. И если обычно в этих коридорах плелись интриги, завязывались романы и решались важные государственные дела, то сейчас, в тишине и полумраке, его мысли были заняты одним вопросом: куда же подевалась поистине «святая троица» – граф Александр Христофорович, генерал Иван Фёдорович и следователь Василий Дмитриевич? Интрига оплетала разум Императора, заставляя его углубиться в лабиринт коридоров, словно в поисках ускользающей истины, словно в поисках ответа, скрытого в самих стенах дворца. За каждой из дверей, словно за непроницаемой стеной, томилась густая, непроглядная тьма, словно оберегающая свои владения от чужого вторжения. Но даже она не смогла укрыться от пронзительного взгляда Императора, чей взор внезапно привлёк тонкий луч света, пробивающийся из-под одной из дверей. За ней ли скрывалась разгадка? Один из вопросов мгновенно отпал: за дверью находился никто иной, как сам Александр Христофорович. Но кто же составлял ему компанию в этом уединённом месте? Генерал и следователь, или же, может быть, какая-нибудь юная прелестница, чья красота могла бы скрасить этот поздний час? Размышления длились лишь мгновение, прежде чем Николай Павлович решительно распахнул дверь кабинета. Пред его взором предстали те, кого он и искал – вся троица в сборе. Но вместо тайных переговоров или утех, Император увидел лишь то, как расположились граф, генерал и следователь. Неподдельное удивление отразилось на лице и во взгляде Государя, хотя внешне он сохранял невозмутимость. Если хочешь услышать объяснения – повелительным взглядом требуй их, или же требуй безмолвным величием своего присутствия. Кажется, именно эту тактику и избрал Николай, явив взорам изумлённой троицы свою царственную персону, словно немой вопрос, касаемый их исчезновения. Карты, что ни секрет, были не просто развлечением, а настоящим столкновением умов, где всё решала судьба и удача. Шахматы, где ты видишь поле боя и можешь вполне просчитать тактику противника, на фоне этих цветастых прямоугольничков откровенно меркли, не имея того бурного азарта, что вызвали карты. Да, впрочем, ни одна настольная игра и не сравнилась бы с картами по тому, как легко в один момент может измениться расстановка сил. Но расстановка сил где? У карт ведь не было поля боя. Они бились меж собой, идя в атаку против тех, кто отличался мастью, цветом и рисунком. Ничего не напоминает? Да, вот она, настоящая жизнь. А что это ваши шахматы? Разве имеют они такие глубокие чувства? Впрочем, у всех ведь было разное мнение, как и методы игры. В шахматы первыми всегда начинали белые, и это имманентный закон бытия, презревший тлен и энтропию. Иначе говоря, нерушимая истина и закон, за несоблюдение какого игра считалась бы недействительной. А вот карты совершенно иное дело. Одна игра — одни правила. Спорить с этим стал бы только самый заурядный тюфяк, чьи познания в азарте столь же малы, сколь и популярность его среди женщин. Но, как бы ни пытались это отрицать проигравшие, в картах есть и приз. Награда за победу, чаще всего куда более дерзкая, чем кто-либо мог себе представить. И ведь начинаться всё могло от глупого желания и оканчиваться плачевным изъятием земель да крестьян. Пока для кого-то карты были поводом для расслабления и отвлечения от дел насущных, для других это был способ заработка и процветания. Бросая кубик, ты не знаешь, какая грань его тебе выпадет, однако если набить руку, правильно рассчитать силу и в нужный момент чуть пошатнуть стол, кость упадёт именно так как угодно это бросающему. Точно так же и во всех прочих играх. Незаметно передвинутый вражеский или свой же конь, пропавшая с доски шашка или упавшая под стол карта были далеко не редкостью у шулеров и жулья, чьи честь и совесть покоились в глубокой могилке, прокопанной в самый ад. Им было всё равно, ставишь ты последние деньги или у тебя в карманах завалялось ещё пару монет. Ободрать тебя до нитки — вот что важно. Расслабленная и дружеская атмосфера рассыпались на куски, стоило двери в зал распахнуться и явить всем присутствующим никого иного, как самого Императора. Пожалуй, все присутствующие в тот момент заимели лишний седой волосок, однако это ничуть не помешало каждому подскочить с места и встать по стойке смирно. Паскевич ударился рукой об стол, Юнаев коленом, а Саша правой ступнёй об искусно вырезанную ножку стола, и всё потому, что при появлении государя устав обязывал всех и каждого незамедлительно принять стойку. Учитывая ещё и любовь многоуважаемого Николая Павловича к мельчайшему соблюдению правил и норм, неповиновение чему проявлялась в жестоких публичных наказаниях за провинности, никому лишний раз не улыбнулось попасть в опалу его Императорского Величества. Однако и на требовательный взор никто рта так и не осмелился открыть. Ни один из них не скажет, кто это начал, как и говорилось ранее, а потому молчание принялось медленно заполнять собой весь зал, где только недавно кипела пылкая резвость и адреналин. В девятнадцатом столетии, эпохе, столь щедро одарившей мир блеском парадных мундиров и грохотом орудийных залпов, товарищеский дух являл собой не просто благородное качество, но и непреложную ценность, как в военной среде, так и в обыденной жизни. В армии он служил незыблемым фундаментом дисциплины, отваги и изобретательности, скрепляя ряды и вселяя уверенность. Однако и в мирной жизни, среди друзей, товарищество играло значительную, хотя и менее формализованную роль. Император Николай Павлович, правитель, чья воля была столь же непреклонна, сколь и проницательна, высоко ценил этот дух, особенно в его конкретных проявлениях. Он предпочитал открытый, прямой путь, презирая тайные интриги. Верность для него была неколебима, как бы ни бушевали штормы измен. В то же время, взаимоотношения между друзьями строились на личных симпатиях, общих интересах и взаимном уважении. Это был более интимный и неформальный союз, чем военная верность, основанный на поддержке в трудную минуту, совместном преодолении трудностей и взаимном доверии. Однако характер товарищеских связей, безусловно, зависел от социального положения: аристократические круги поддерживали связи внутри своего сословия, в то время как среди крестьянских общин товарищество было необходимостью для выживания. В этом многообразии проявлений товарищество оставалось важной частью жизни людей, скрепляя как ряды армии, так и узы дружбы. — «Один за всех, и все за одного», — изрёк Помазанник Божий, неспешно, с царственным достоинством вступая дальше в кабинет. Кто бы мог подумать, что столь важные государственные деятели, составлявшие, как казалось, неразрывную троицу, предпочли бы все остальные дела уединённой игре в карты? И действительно, подобное времяпрепровождение не было чуждо и самому Государеву Величеству. Хотя карты не были его излюбленным развлечением, стечение обстоятельств складывалось так, что шахматы занимали в его жизни больше места. Несмотря на виртуозность Николая Павловича в картах, судьба часто оказывалась к нему неблагосклонна. Но дело вовсе не в недостатке мастерства – нет, играл он превосходно. Однако одних лишь умелых движений недостаточно для победы, когда столь многие прибегают к обману, к запретным приёмам, к откровенному жульничеству, чего Монарх, руководствуясь безупречной честностью, себе не позволял. Его игры, подобно его правлению, были образцом принципиальности и нерушимого соблюдения правил. – Кто же ведёт? – спросил Николай Павлович, окинув всех игроков спокойным взглядом, и, наконец, достигнув стола. Его лицо оставалось непроницаемым, ни тени раздражения не выдал он по поводу внезапного ухода Александра Христофоровича, Ивана Фёдоровича и Василия Дмитриевича. Голубые глаза Императора скользнули по генералу и следователю, прежде чем остановиться на графе. В этом долгом взгляде Бенкендорф мог уловить всё спокойствие и уравновешенность государя – черты, столь характерные для властелина, уверенного в своей силе. Николай Павлович сохранял тот же безмятежный настрой, что и прежде, не предвещающий никаких недобрых перемен. Казалось, предложи ему сейчас игру в карты, или даже самую простую и невинную, и он с готовностью присоединится к ней. В лице его не отражалось ни тени неудовольствия или разочарования, а от фигуры исходило спокойствие. Изречение, брошенное государем в сторону решившихся на гнусный побег от торжественной суеты мужчин, был воспринят как жест доброй воли и заметно расслабил присутствующих. Раз Император изволил шутить и речь свою начинать не с праведного и в полной мере заслуженного гнева, значит и поступок их в его глазах не был воспринят как неуважение. Да, генералы и следователь, подобно малым детям, выбрали меж двумя огнями пламя азарта, а не слухов и музыки, в чем их можно было понять. Когда бы им ещё удалось вот так дружно, без всяких преград и формальностей оказаться втроём за столом и с картами в руках? Бог его знает. Иван Фёдорович мог в любой момент рвануть прочь из Петербурга, Василий Дмитриевич погрязнуть в бумагах, а Александр Христофорович... Умереть? Нет, это, конечно же, шутка. Однако Бенкендорф мог просто задохнуться от государственных дел, не в прямом смысле, конечно, но работы было и впрямь много. Причём работы не сказать что простой. Мало того, что Пушкин всё продолжал строчить свои работы, так ведь и заговоры росли как на дрожжах. Везде были недовольные, в каждом углу плелась паутина, и ему, шефу жандармов, предстояло не просто разобраться со всем этим, но ещё и предотвратить самое страшное, что только могло случиться. Посему любая встреча, что удавалась тому же Паскевичу со своим нежнейшим любовником, была на вес золота и воспринималась с особым трепетом. — Боюсь, карты уже непреднамеренно открыты. — Генерал, опустив взгляд на стол, неожиданно замер, раскрывая очи свои шире и стремительно обращаясь к Юнаеву. — Что за чертовщина?! Откуда изволила взяться сия карта? — Что ж, любезнейший Иван Фёдорович, готовы ли вы глас возвысить в кукарекании? — С невозмутимым видом вопросил Юнаев, едва сдерживая лукавую лисью улыбку, какая любо украшала лик его. — Прелюбопытно... — Произнес Александр Христофорович, отвлекаясь от присутствия Их Величества и склоняясь вперед, дабы поближе рассмотреть комбинацию, оказавшуюся у следователя. — Кажется, вам и впрямь, сударь, ныне предстоит под стол ретироваться. — Неужели? Вместо того, дабы ратовать за меня, вы, Александр Христофорович, противу меня встаете? Вот она, дружба! — С досадой фыркнул генерал от инфантерии, скрестив руки на груди. — Позвольте заметить, я лишь констатирую факт вашего проигрыша, отнюдь не восставая против вас. — С учтивой улыбкой парировал граф Бенкендорф. — А я жажду реванша! И кукарекать, граф, предоставится именно вам! — Кулак Паскевича обрушился на стол с оглушительным грохотом, и в тот же миг взоры всех троих устремились к Его Императорскому Величеству. — Государь, всепокорнейше прошу прощения за мою дерзость. Не соизволите ли разделить с нами партию? Объединенными усилиями мы, смею надеяться, одолеем его Сиятельство. — Паскевич, вам доподлинно ведомо, что я превосхожу вас с Юнаевым вместе взятых в искусстве игры. — Взор Александра Христофоровича мгновенно обрел воинственный блеск, словно его войско встретило ожесточенное сопротивление. — К тому же, осмелюсь заметить, Фортуна ныне благоволит мне. Вероятно, в честь дня моего рождения. — Ну вот и проверим! Или страх одолел вас, граф? — Конечно, это была неприкрытая и по-настоящему дерзкая провокация, направленная ни на что иное, как на попытку выбить Бенкендорфа из колеи. Задеть его эго, усомниться в таланте, да и просто назвать трусом, чего ни один военный, если он военный, не выдержит. Удалось ли ему это? Несомненно. Хватило одних только очей, что наполнились бурной смесью гнева и азарта, чего ранее Император лицезреть не мог. Нечто в непринуждённом обмене репликами между подчинёнными вызвало у Николая Павловича едва заметную, исполненную снисходительности усмешку, и взор его невольно обратился к картам, представшим его вниманию в результате вполне закономерного развития партии. Весьма примечательное сочетание знаков и мастей не могло не пробудить мимолетное любопытство и вызвать легкое изумление: казалось, даже следователь, обычно столь сдержанный и незаметный, в азартных играх являет отнюдь не заурядные способности и проявляет любопытную тактику, далёкую от простого дилетантизма, как могло почудиться при поверхностном взгляде. И всё же, все эти досадные, едва уловимые фырканья, демонстративно скрещенные на груди руки и исполненные лукавства полуулыбки невольно располагали к себе, создавая атмосферу непринуждённости и желанной лёгкости. Большинство азартных развлечений, требующих непомерного азарта и неоправданного риска, Николай Первый, как строгий и неустанно блюдущий нравственность Государь, справедливо расценивал как опасную нравственную заразу, совершенно нетерпимую в благоустроенном и стремящемся к процветанию государстве, однако именно карточная игра, в силу своей глубоко укоренившейся популярности и устоявшихся исторических традиций, пользовалась особым снисходительным одобрением практически при каждом восседавшем на российском престоле Императоре. Представители прославленного дворянского сословия и прочие высокопоставленные особы в высшей степени ценили подобное времяпрепровождение, почитая его за достойный способ укрыться от тяжкого бремени государственных дел и укрепить драгоценные узы товарищества, вследствие чего всё чаще учреждали при своих великолепных домах собственные уединенные игровые салоны, где в окружении избранных проводили долгие часы за карточным столом, предаваясь азарту и забывая о мирских заботах. Ныне же взор Николая Павловича задержался на выражении лика Александра Христофоровича, тончайших переменах в котором государь прежде не замечал в полной мере. Ранее он мог видеть на этом лице усталость, досаду и прочее, однако сейчас его Величество ныне уловил нечто иное: смесь скрытого негодования и непреклонной силы, что странным образом отозвалась в душе Помазанника Божьего, вызвав не привычное раздражение, но скорее острое любопытство, даже воодушевление. — Что же, соизволю, — негромко, но с достоинством промолвил Император, плавно занимая свое место. Этим безмолвным действием он даровал позволение прочим участникам вновь обрести свои стулья, прервав застывшее ожидание. Самодержец принял решение разделить с ними сию карточную партию, будучи преисполнен непоколебимой уверенности в собственных умениях. Редкая возможность выпадала ему прежде испытать свою удаль не только в поединке с Графом, но и против Генерала, а ныне и со Следователем. Канва праздничной ночи, казалось, обрела новый, интригующий узор, обещая развитие событий, достойное внимания монарха. Могло показаться, что напряжение меж двумя генералами позволяло резать себя ножом без всякого изящества и подготовки, угрожая в любой момент выплеснуть ядовитую желчь наружу, превращая приятный вечер в пожар разлада и брани. Что ж... Таковое мнение было в крайней степени ошибочным. Да, Александр явно не был доволен такому броску со стороны друга, однако и доводить до ссоры ничего не намеривался, ровным счётом, как и сам Иван Фёдорович, всего лишь подрастающий графа и распыляющий его интерес к игре для собственной выгоды. Подобные колкости были не редкостью меж любыми друзьями, а уж что касалось двух генералов, то те, оставаясь наедине, говорили друг другу вещи и похуже, но быстро убавляли пыл, прекрасно зная, что смысла в ссоре или обидах найти было невозможно. Зачем гневаться на верного друга, чье плечо готово было прижаться к твоему собственному в самый ответственный и важный момент, принимая удар на себя. Да, они не были братьями, но связь их, крепкая и долговечная, была примером настоящей дружбы, где каждому нужно было лишь одно единственное от другого: дружба вовек. В их общении не было корысти, двойного дна или, скажем, яда, какой приставал к каждому второму слуге Императорского. Пожалуй, именно согласие Николая Павловича разбавило гнев шефа жандармов, чье лицо в мгновение ока вернулось к прежнему спокойствию. Негоже было при Его Императорском Величестве вести себя, как отвергнутая барышня. — Вот и славно. — Весело вымолвил генерал от инфантерии, собирая все карты и ловко начиная их тасовать, словно руки, какими он это делал, всю жизнь только и игрались с ними. Юнаев и Бенкендорф же, последовав примеру государя, вернулись на свои стулья, внимательно наблюдая за ловкими и даже слегка резкими движениями. Неужели они подозревают его в мухлевании уже в самом начале? — Иван Фёдорович, прекращайте колдовать и раздавайте. — Надавил Александр, замечая, как на мгновение генерал от инфантерии выразил глубокое негодование, быстро замененное справедливостью и согласием. Карты, по шесть штук на каждого, заскользили по столу с особой, неземной лёгкостью, и вскоре у каждого был, в прямом и переносном смысле этого слова, наборчик карт. Можно ли было считать игру начавшейся? Нет. Для начала требовались ставки, кои не были выставлены игроками. А какая может быть игра без ставки? Причем речь даже не про деньги. Некоторые люди играли именно ради получения награды, будь то хорошее седло, новые сапоги или желание. Причем последнее, в случае, когда денег не было, выбирало большинство, и это же большинство позже дорого расплачивалось за свои выходки. — Господа, какие будут ставки? — Без всякого, даже самого малого намека на обман или попытку получить что-то, поинтересовался Юнаев. Государь ощутил нечто, похожее на благосклонность судьбы, одарившей его возможностью составить партию в карты со "святой троицей", тем паче, что прежде ему никогда не доводилось разделять столь непринужденный досуг с каждым из этих выдающихся личностей по отдельности. Природное любопытство, столь свойственное живому и пытливому уму Николая Павловича, порой увлекало его в самые непредсказуемые и доселе неизведанные сферы познания, однако в данный момент, стараясь сохранять внешнюю невозмутимость, он был охвачен искренним желанием узреть воочию, тщательно изучить и проникнуться в тонкости и особенности игрового мастерства Александра Христофоровича, Ивана Фёдоровича и Василия Дмитриевича, понимая, что лишь время рассудит, когда вновь представится столь редкий и ценный случай попрактиковаться в карточном искусстве в обществе того или иного представителя этой блестящей плеяды выдающихся государственных деятелей. Впервые за долгое время выдалась столь уникальная возможность непосредственно наблюдать за ходом игры столь искушенных игроков, и Государь не мог позволить себе упустить столь редкий и многообещающий шанс. – Слышалось мне, что в определенных кругах нынче в большем почете игра, где на кон ставится нечто, выходящее за рамки тривиального денежного интереса, потому исполнение воли победителя – весьма достойный приз. – промолвил Помазанник Божий, на мгновение погрузившись в задумчивость, будто взвешивая каждое свое слово. Окинув испытующим взглядом собравшихся за столом, он про себя отметил, что вряд ли господа, столь высоко стоящие на иерархической лестнице, испытывают острую потребность в материальных благах или мирских сокровищах. В их положении гораздо более заманчивой выглядела перспектива загадать некое желание – понятие столь многогранное и всеобъемлющее, что оно предоставляет победителю широчайший спектр возможностей для реализации своих амбиций и открывает перед ним поистине безграничные перспективы. Победа, сулящая исполнение желания, приобретала куда более глубокий и значимый смысл, нежели простой выигрыш в денежной форме. Колода карт, исполненная в особом, вычурном стиле и сделанная явно на заказ, казалась главным оружием за этим столом, что ранило не хуже пуль и кинжалов, заточенных лучшими мастерами. Один неверный шаг — и ты покойник. Но в случае игры — всего лишь проигравший. И лежало это орудие в руках самого старшего за столом, коим являлся никто иной как Паскевич. Именно ему принадлежала колода, что так искусно перемешивалась явно натренированными пальцами, далеко не впервые взявшимися за азартную атрибутику. От этого незамысловатого действия, с какого начиналась всякая игра, зависело всё. Обычные игроки, не ищущие хитростей и играющие так, как велело им сердце, мешали быстро, расхлябано, не пытаясь найти в этом действии хоть что-то, кроме удачи или неизвестности. Но опытные и хитрые, в чьих интересах был лишь безоговорочный срыв куша, шли дальше и каждое свое действие выверяли. Выверяли настолько точно, что могли прознать, у кого какая карта, за считанные минуты. А вот истинные картежники, с какими никто не осмеливался садиться за один стол, ещё с момента раздачи знали, на чьи руки пала та или иная карта. Однако знание это было ограничено колодой, ведь только и только она рассказывала, что скрывается за одинаковыми рубашками. Незначительное касание, цепкий взор на уголок или центр — для мастера этого хватало, чтобы отложить себе в памяти всё нужное. Однако с новой, нетронутой колодой дела обстояли иначе. Никаких знаков, никаких намёков — чёрное пятно на холсте. В такие моменты люди оставались слепы и включали все свои навыки. Выходит, преимущество на стороне Ивана Федоровича? Это смотря с какой стороны посмотреть. Если Паскевич решит играть по-честному, а карты его ни коим образом не помечены — шансы того были наравне со всеми. А вот если один из вышеприведенных фактов будет использован... Будущий фельдмаршал выйдет безоговорочным победителем, вновь доказывая свое мастерство и умения. Секунда за секундой, капля за каплей, вздох за вздохом, и вот рубашки стали украшать кремовую скатерть своим синим цветом, скрывая от всех участников и даже своих хозяев то, что крылось там, внутри. Игра началась, карты розданы, а все присутствующие в мгновение ока напряглись, поднимая то, что раздал генерал от инфантерии. Что касалось карт Николая — тому, скажем прямо, весьма кстати свезло, а сам по себе набор приятно радовал глаз. Да, это не прямой билет к победе, но и не приводящая в ужас картина, больше похожая на какую-то шутку. — Ещё не надумали сдаться самостоятельно и добровольно, граф? — Минут десять спустя поинтересовался Паскевич, не убирая с лица хитрой улыбки. Чаша весов, на начало игры пребывавшая в равновесии, сейчас опасно сильно накренилась в сторону бравого солдата, чье положение на данный момент казалось самым удачным. Значит, всё-таки схитрил, гаденыш! А может, и просто удача, кто его знает. В это же время Николай, будто абстрагируясь от всей игры, имел на руках нейтрального оттенка набор. Да, в начале игры у него было куда более привлекательное собрание, однако оно не сравниться по худости с тем, какое было у графа. Похоже, удача совершенно отвернулась от него, или он намеренно играл в неудачу, готовясь вот-вот рвануть вперёд и выйти победителем. — Воздержусь от этого заманчивого предложения. — Сдержанно ответил мужчина, выкладывая ещё одну карту на стол, чем вызвал только больший триумф в лицах Ивана Федоровича и Василия Дмитриевича. Помазанник Божий, полностью погружённый в игру, внимательно всматривался в разложенные на столе карты, словно пытаясь прочесть в них не только ход событий, но и тончайшие оттенки судьбы. В начале XIX века, в необъятных просторах Российской империи, игральные карты делились на три сорта, различавшиеся по качеству бумаги и изящности исполнения. Самые простые и дешёвые предназначались для широкой публики, грубоваты и непритязательны. Второй сорт, известный как атласные карты, изготавливался на натёртой тальком бумаге — их легко было тасовать, и они не боялись влаги, что делало их любимыми среди тех, кто ценил удобство и долговечность. Но настоящими произведениями искусства считались карты первого сорта — тиснённые золотом, предназначенные для императорского двора и избранных аристократов. Для них академик живописи Адольф Иосифович Шарлемань создал новый, единый облик, переработав привычную для России «северо-немецкую картинку», которая, в свою очередь, была потомком французской карточной традиции. Рисунки были лаконичны и просты, но при этом обладали неповторимым вкусом и характером каждого изображённого персонажа — черты, которые особенно ценил нынешний Монарх, истинный знаток и любитель изящного искусства. Взгляд Николая Павловича оставался располагающим и спокойным, не выдавая ни малейшего волнения или эмоций при виде собственных карт. Он играл честно — профессионально и с достоинством, храня не только честь, но и тайну своих намерений. Однако сейчас его мысли были заняты не столько собственным положением, сколько судьбой Александра Христофоровича, находившегося в весьма сложной ситуации. Выиграет ли тот, пойдёт ли на риск или предпочтёт занять выжидательную позицию — эти вопросы терзали Николая сильнее, чем собственные карты. Но вопросов стало меньше, когда граф выложил на стол новую карту. В отличие от Ивана Фёдоровича и Василия Дмитриевича, чьи лица озарились явным триумфом, Император лишь слегка сверкнул глазами, скрывая свои истинные чувства за маской невозмутимости. Государь медленно и уверенно положил на стол свою следующую карту. Каждое его движение было размеренным и тщательно продуманным, словно он был дирижёром невидимого оркестра, где каждая нота имела решающее значение. Внутри него переплетались азарт и осторожность — он прекрасно понимал, что за каждым его шагом пристально наблюдают, и любое неверное движение может обернуться роковой ошибкой. В этом тонком балансе между риском и расчётом, между открытостью и скрытностью, заключалась сама суть игры — игра, в которой раскрывались не только карты, но и души участников. Карточный долг не любил никто, чего уж таить. Мало того, что ты проиграл, так ведь ещё и исполнять что-то нужно. И под «исполнять» подразумевалось не что-то одно, общее для всех, а нечто совершенно разное, но и не редко повторяющееся. Деньги, желание, имущество — в России именно на это предпочитало играть дворянство, реже — антиквариат, экипаж или крепостные. Но самыми редкими, на памяти Александра Христофоровича, были случаи игр ради покровительства, великолепного жеребца и, что удивительно, признание неправоты. Если с первым и вторым всё было более или менее понятно, так как заиметь покровительство знатных господ из высшего сословия желали все, а по-настоящему изысканного жеребца было найти не так просто, то вот последнее вызвало немалое удивление в глубине души шефа жандармов. Он помнил тот случай, словно это произошло буквально полчаса назад, не больше. Тогда при нем разругались два офицера, и вместо мирного урегулирования конфликта те сели за карты, возжелав таким образом понять, кто из них больше прав. Стоило ли говорить, что проигрыш и победа только усугубили ситуацию? Впрочем, генерал всё равно не имел к этому никакого отношения, а потому лишь оставался безмолвным наблюдателем. Но это тогда, а сейчас он оказался зажат в тиски игры, в какой с минуты на минуту должна была решиться его судьба. Да, это было громко сказано, и всё же честь графа уж точно должна была отправить заиметь маленькое пятнышко на себе после этого глупого проигрыша. Однако он пока не проиграл, а значит и шансы на победу у него были ещё приличные. Да и ведь карт его никто и не знал, а значит оставалось только включить блеф, харизму и остаться на плаву. Первым из игры вышел Юнаев, более чем довольно скидывая карты и поднимая руки ладонями наружу, словно показывая тем самым, что более у него ничего не было. Повезло, что уж сказать. За ним, не прошло и десяти минут, вышел Император, оставляя теперь уже двух друзей на одной арене, где действовало простое и в то же время жестокое правило: «Либо победа — либо ничего». — Карта мне улыбается. — Весело отметил Александр, оставаясь всего с двумя прямоугольничками на руках. Иван Федорович же на этот пресловутый жест поддразнивания никакого внимания не обратил, внимательным взором изучая сложившуюся на поле боя ситуацию и размышляя, как было бы вернее сходить. Причем не просто вернее, а триумфально и неоспоримо. Одно мгновение решило всё, когда карты с рук генерала от инфантерии в миг оказались на столе, а Бенкендорф, полный уверенности и уже вкушающий победу, замер, расширяя свои очи от удивления и будто бы не веря им. Неужели он... Проиграл? Нет, быть того не может! Его сиятельство ведь мастер карточных игрищ, чьего мастера уже как года два никто не изволивал обыгрывать, а тут... — Ну что, Александр Христофорович, готовы исполнять три желания? — Выдернул из шока голос товарища, что мягко и слишком по-доброму улыбался в лицо друга. — Три?! — Воскликнул Бенкендорф, опуская карты на стол и свел брови к переносице. — Я согласен только на одно, и только от вас, Иван Федорович. Вы меня победили, а не они. Это пренебрежительное «они» было вполне себе уместно, если бы не одно «но». «Но», заключавшееся в том, что вторым человеком, какого подразумевал Александра, был никто иной как сам Император всероссийский, к какому подробное обращение было более чем нежелательно. Карточные игры в России XIX века были далеко не простым развлечением. Это была сложная и многогранная социальная игра, в которой на кону стояли не только деньги, но и некая власть, влияние, а также неприкосновенный статус. Игра отражала тончайшие переплетения отношений и иерархий, присущих русскому дворянству того времени. Каждая ставка была пропитана глубоким смыслом — она выходила далеко за пределы простого азарта. Император, как и многие его предшественники, предпочитал делать ставки на предметы исключительной роскоши и редкости. Изысканные украшения, драгоценности, коллекционные артефакты и произведения искусства не раз становились предметом торга и состязания. Однако для монарха подобная игра была не столько попыткой приумножить материальные богатства, которое и без того было в достатке, сколько актом сохранения чести и достоинства — ценностей не менее значимых, чем любые драгоценности. Для Николая I ставка в карточной партии зачастую означала гораздо больше, чем просто обладание тем или иным предметом. Она становилась символом вопросов чести, влияния и строгого соблюдения традиций, столь важных для императорского двора и всей высшей аристократии. В этом тонком и деликатном переплетении материального и духовного, игр и политики, личного и общественного заключалась суть той эпохи. Каждая карта могла стать не просто инструментом в руках игрока, но и орудием судьбы, определяющим положение в обществе и ход истории целой страны. Однако эта игра отличалась от прочих тонким ощущением товарищества среди тех, кто владел картами. Государь не испытывал ни малейшего напряжения — лишь лёгкий интерес и искреннее удивление от поражения Александра Христофоровича, а затем и от его слов. Это пренебрежение, это дерзкое высказывание было уместно — но явно не в том кругу, где по уставу запрещено было так обращаться к самому монарху. В обычных обстоятельствах Николай был бы обязан выразить своё недовольство, однако сегодня он лишь усмехнулся, словно не замечая этой оплошности. Судьба явно благоволила имениннику. — Что ж, «они», полагаю, с удовольствием посмотрят на исполнение желания, — выделяя слово, произнёс Романов, устремив взгляд на шефа жандармов. Его лицо выражало мягкость и благосклонность. — Не так ли, Василий Дмитриевич? — Плавно Государь перевёл взор на следователя, словно приглашая его к ответу. Тон его был лёгким, но в каждом слове чувствовалась неизменная власть и непоколебимая уверенность, присущие истинному монарху. В отличие от Юнаева, что совершенно не предал внимания словам Александра и лишь довольно ухмылялся чужому проигрышу, Паскевич же отлично расслышал каждое слово и мгновенно изменился в лице, теряя былой задор и вздымая брови вверх, отчего на аристократическом лбу появились весьма заметные морщинки. Для него, человека чести и порядка, такое пренебрежение в отношении Императора было сродни вызову или пощёчине, однако волнение за близкого друга перекрывало это всё разом, и серые очи неодобрительно сверкнули, пытаясь ни то одернуть, ни то предупредить товарища о том тонком льду, на какой он посмел ступить. Будь Бенкендорф пьян или разгневан до той степени, что глаза его не видели бы ничего дальше своего носа, то укора и предостережения в лице Ивана Федоровича он бы точно не разглядел, но состояние его сейчас можно было описать как разве что «легким негодованием», не более. А посему и блеск чужих глаз его мгновенно осадил, вынуждая с некой опаской встретиться взглядом с его Императорским величеством. Тон, с каким Николай прорезал образовавшуюся тишину, ни то успокоил, ни то лишь сильнее сковал генерала от кавалерии, что прекрасно расслышал в том акцент на злосчастном слове. Радовал лишь факт того, что Император никоим образом не выражал обиды или негодования, оставаясь таким же весёлым и спокойным одновременно. — Именно так, ваше Императорское Величество. — Одобрительно кивнул Василий, откидываясь на стуле и явно предвкушая то, что должно было случиться уже с минуты на минуту. Убедившись, что накал страстей не грозит их узкому кругу картежников, а Александр Христофорович поумерил свой пыл и смиренно ожидал вердикта, Паскевич с облегчением вздохнул и тут же призадумался. Выбор желания являл собой далеко не такой простой манёвр, как могло показаться на первый взгляд, а если озвучить слишком мягкую или слишком жестокую версию — можно и вовсе потерять уважение и дружбу. Впрочем, то не грозило генералу от инфантерии, но и не означало, что он мог выбрать что душа пожелает. Вариантов же и впрямь было крайне и крайне много, причем как постыдных, так и вполне себе разумных. И всё же, чуть погодя, мужчина выпрямился и с некой серьезностью произнес: — Александр Христофорович, друг мой любезный, если попрошу я тебя отдать за моего сына твою милейшую Аннушку, сделаешь это? — Подобно грому среди ясного неба раздался тяжёлый глас Паскевича, что от природы был звучен как чугун. Александр, в миг потерявший всякое расслабление, казалось, вот-вот разинет рот от удивления, пока сердце его отцовское разорвется пополам от услышанного. Пожалуй, этого ожидать и впрямь никто не мог. Что бы Иван попросил такое? Такое... Язык не повернется дать этому желанию какое-либо гуманное название. Но вот разгневаться Бенкендорф всегда мог и неприменно сделал бы это, вот только на лице товарища расцвела доброжелательная улыбка, а сам он чуть засмеялся, в миг вынуждая Александра поосесть и придержать разгневанные речи. — Полно так ноздри раздувать, Бенкендорф. — Весело пролепетал мужчина, а после вновь откинулся на стуле. — Я ведь просто изволил пошутить, ничего более. — И словно в подтверждение своих слов, Иван развел руками, как бы намекая на свою открытость и неимение злых умыслов. — Ты лучше, друг мой, полезай под стол, да покукарекай, а? Спокойствие, чуть коснувшееся графа, в миг улетучилось, а глаза недобро блеснули, будто предвещая бурю негодования, что вот-вот должна была обрушится на голову генерала от инфантерии. Вот только пыл этот пришлось взять в узды, а стул с противным скрипом отодвинуть назад. Юнаев с Паскевичем, не дожидаясь приглашения, тоже поднялись, убирая стулья назад и освобождая проигравшему "ложе". Ложе аккурат под столом, куда издавна было принято забираться проигравшему, дабы «прокукарекать» свой проигрыш. Многие, стоит заметить, часто делали это тихо, за что получали неодобрительные возгласы и приказы повторить в громком тоне. Поступит ли так же Александр? Кто его знает. Поправляя изысканную черную ткань и смирив не самым ласковым взором всех присутствующих, мужчина принялся нагибаться, стараясь сохранить достоинство и прочее, идущее с ним в догонку. Стоило ли говорить, что под столом оказалось более чем неудобно? Да что там неудобно, Бенкендорф ощущал себя по меньшей мере глупо и униженно, а если уж говорить откровенно — то лучше вообще промолчать. «За моего сына — твою милейшую Аннушку» — эти слова, произнесённые Паскевичем, отозвались в душе Николая глубоким созвучием, пробудив в нём тонкое любопытство и желание увидеть реакцию Александра Христофоровича. Не было для современников тайной, что дочерей знатных родов нередко выдавали замуж за сыновей своих близких друзей, стремясь тем самым укрепить вечные узы дружбы и передать своё драгоценное чадо в надёжные руки. Однако женитьба дочери — дело иное, нежели свадьба сына. Для отца это всегда испытание, окутанное трепетом и благоговением. Сын, подобно дубу могучему, рано или поздно пустит корни своей семьи и зачастую останется под сенью родительского дома, особенно если он — из Императорской династии, где долг и честь сплетаются неразрывно. Но дочь — это ангел, воплощение чистоты и невинности, сокровище души, которое отец бережёт, словно самое драгоценное сокровище мира. Её путь — это путь в неизведанное, путь, что требует великой веры и мужества отпустить. Николай Павлович с первых мгновений жизни своей Марии осознал тяжесть этой неизбежности. Сердце его сжималось при мысли о том, как однажды ему придётся распрощаться с этими светлыми созданиями, покинувшими стены Императорской резиденции. Это было словно прощание с частичкой собственной души, с тем светом, что озарял его бытие. И всё же, несмотря на горечь и трепет, он понимал — настанет час, когда судьба возьмёт своё, и этот миг, хотя и отдалённый, будет ознаменован великим торжеством жизни и вечного круга бытия. И всё же в этот самый миг невольно в памяти его всплыли письма супруги, в которых с нежной заботой рассказывалось о недавно пробудившемся интересе Александра Николаевича к собственной судьбе. Без сомнения, он знал о предначертанной роли — стать Императором, взойти на трон, унаследовать власть и бремя государства. Но в той детской душе пробуждалась иная сторона — тонкая, трепетная, робкая часть, которую ещё только начинали посвящать в тайны великого ритуала власти и ответственности. В силу возраста Александр постепенно прикасался к величию предназначения, и вместе с этим пробуждался искренний, живой интерес к своему будущему. Однако было и нечто иное — более личное, сокровенное. Взгляд юного наследника привлекала фигура Анны Александровны Бенкендорф, с которой он стремился установить близкий и доверительный контакт. Этот интерес был не просто любопытством, но тонким чувством, рождавшимся в сердце, где переплетались юношеская робость и первые проблески глубокой привязанности. Наблюдая за развернувшейся перед ним сценой в эту судьбоносную ночь, в этот самый миг, лицо Николая Павловича сохраняло непроницаемую невозмутимость, словно холодный мраморный барельеф, внимая взгляду графа с неизменной степенью величия. В глубине души Государь испытывал некое тихое удовлетворение — словно судьба сама улыбнулась ему, когда, поддавшись пробудившемуся любопытству, он отправился на поиски Александра, Ивана и Василия. И всё же в настоящем моменте, когда шеф жандармов тщетно пытался сохранить своё бесценное достоинство, забираясь под стол, Император не смог скрыть едва уловимой улыбки — лёгкого, почти невинного торжества, что играло на устах, в ожидании дальнейших действий Графа. Многим было известно, как сильно Бенкендорф чтил свое положение при дворе, но не меньше его он чтил государей, товарищей и свою родину. Родину, что подарила ему всё, начиная от образования и заканчивая нынешним положением подле его Императорского величества. Его Коленьки. Этого светлого мальчишки, что с самого детства казался Александру не просто творением божьим, а истинным даром с небес, посланным радовать взоры окружающих и напоминать при всяком взгляде на него о том, как чудесен мир и творец, создавший подобное чудо. Но честь для Бенкендорфа, как то было не сложно догадаться, являла собой один из самых важных столпов его личности, что одновременно с этим представал незримой границей, отделяющей его от некоторых поступков и решений. В то же время честь граничила с гордостью, а уже она от этого глупого проигрыша медленно изнывала, кровоточа невидимыми ранами и грозясь вот-вот взорваться, вынуждая Бенкендорфа вмиг подорваться прочь из-под стола и разгневанно требовать иного желания или вовсе новой игры. И всё же собственная выдержка, а вместе с ней и осознание своего проигрыша, не позволяли так бездумно занижать себя в чужих глазах, ставя в неудобное положение. Уперевшись руками в холодный пол и набрав в грудь побольше воздуха, мужчина весьма громко протянул заветное «Кукареку», вызывая неподдельные ухмылки на лицах товарищей, что были этим очень уж довольны. Однако вылезти Александру никто не позволил, останавливая того сразу, стоило заметить первые подвижки в сторону свободы. — Э-нет. — Громко произнес Паскевич, упирая руки в бока. — Нас тут трое, раз отказался от трёх желаний, значит, глотку надорвешь ты, любезный Александр Христофорович, тоже три раза. От такого заявления Василий, будто услышав чудное предложение, весело хлопнул в ладоши, улыбаясь ещё шире и одобрительно складывая руки на груди. Похоже, все, кроме Александра, одобряли подобное требование. — Ещё чего! — Взбрыкнул Бенкендорф, в довесок к своим словам ударяя кулаком об пол, но быстро теряя пыл, стоило заметить недобрый блеск в глазах Ивана Федоровича. — Хорошо, полно вам брови ломать, друг мой. Тяжело вздохнув и чуть прочистив горло, с уст генерал-адъютанта вновь сорвалось заветное «Кукареку», а после и ещё одно. Да, с громкостью мужчина не постеснялся, давая всем присутствующим «насладиться» своим чудным голоском, что выкрикивал такие постыдные вещи. Что может быть унизительнее, чем забраться под стол, надрывая голос и умасливая победителей своим поражением. И ведь в глубине души Александр был уверен наверняка, что Паскевич не просто мухлевал, но и специально помогал Юнаеву. Эти, два сапога пара, наверняка сговорились, и разве что Николая Павловича не привлекли к своей авантюре. Впрочем, теперь уже это не имело смысла. Граф под столом, уши оппонентов обласкал три громких, постыдных слова, а карты так и остались лежать на столе. В слух Императора Николая Павловича донесся сей столь непривычный, столь нелепый звук — троекратное «Кукареку» из-под стола, эхо постыдного, но исполненного обета. Неизъяснимое смешение чувств охватило его августейший лик: на мгновение промелькнула на нем мимолетная тень забавы, почти детского удивления, вызванная сим поразительным зрелищем. Как далеко способен зайти в своей верности принципам даже такой, казалось бы, несокрушимый столп державы, как шеф жандармов, сам граф Бенкендорф, преодолевая гордыню ради принятого на себя обязательства. Однако сиюминутное веселье мгновенно уступило место иным, более весомым размышлениям. В державном сознании Государя зрело непреложное убеждение: игры, даже самые невинные, должны иметь свои границы, ибо не подобает столь высокопоставленным мужам, чье положение есть воплощение величия Империи, пребывать в столь уничижительном положении, даже ради мимолетной потехи. И все же, глубже взирая на происходящее, сквозь призму своего неизменного уважения к Александру Христофоровичу, Николай Павлович не мог не ощутить своеобразного, хоть и сурового, одобрения. Он узрел в этом поступке не только проигрыш, но и торжество духа, несгибаемую волю человека чести, что, несмотря на всю унизительность момента, остался верен своему слову, своему долгу, своему обету. Это было одобрение не самому действию, а несгибаемой воле, что позволила верному слуге преодолеть личную гордость во имя принципа. — Полно, Александра Христофорович, поднимайтесь. – вдруг, неожиданно для присутствующих, вымолвил Помазанник Божий. Вновь в Николае Павловиче проявилась та глубинная, иная суть его державной натуры, что столь разительно отличала его от сонма властителей, чье самолюбие нередко питалось созерцанием унижений окружающих, особенно в присутствии прочих свидетелей. Не был он соткан из того же грубого полотна, что иные, жаждущие потехи над поверженными приближёнными двора. В его взоре, лишенном тени злорадства, но преисполненном царственного достоинства, сквозил лишь тонкий, едва уловимый намек на нежелание более удерживать Графа в столь нелепом, унизительном для его сана положении. И Шеф Жандармов, чья преданность отточила его восприятие до совершенства, мог безошибочно прочесть сей безмолвный императорский посыл. — Негоже моему приближённому находиться в подобном положении, — прозвучал его голос, ровный, но преисполненный непреклонной воли, весомо рассекая воздух, пока взор небесных очей был направлен на своего верного слугу. И впрямь, такому человеку, как Александр Христофорович Бенкендорф, чья фамилия внушала страх, а в довесок к нему и уважение, негоже было опускаться до сего постыдного положения. Негоже было издавать такие звуки, согнувшись в три погибели под чудесным творением из древа, некогда пускавшим корни где-то далеко в глубине леса. Но разве мог он, генерал от кавалерии, имеющий золотую саблю и множество наград, некоторые из каких являли собой глубокие шрамы, отказаться? Что ж он тогда за генерал, что за солдат, если ж для него собственная гордыня превыше чести и долга? Нет, не имел он права отказаться. Ни по своей воле, ни по воле чьей-либо иной. Раз Иван Фёдорович изъявил таковое желание, раз потребовал с товарища сей унизительный поступок за свой проигрыш, так чего теперь упрямиться и нос воротить? Вот и Александр не видел на то причин, практически с полной покорностью исполняя веленое и старательно подавляя всякие взбалмошные мысли. Ему далеко не двадцать четыре, чтобы вскакивать и бить кулаками по столу. Четвертый десяток, что ни говори, а имел свои плоды и последствия. Плоды в разуме, навыках и опыте, и последствия в тяжёлых ранах, постепенно теряющемся лоске и обычной человеческой старости. Его лёгкие давно уже не осилят те дистанции, с какими он молодой справлялся на раз, а спина после особенно долгих тренировок то и дело ныла, не давая графу даже подняться с домашней софы. Бенкендорф попросту уставал. Уставал настолько, что порой, заглядывая в зеркало, видел там не царского приближенного, коему открыты почти все двери, и чью власть сравнивают по могуществу с императорской, а отжившее свое ружьё, какому давно не помогает ни чистка, ни смазка, ни даже замена деталей. Как ржавчину не закрашивай, она всё равно проступает. Вот и седые пряди, как ни крути, а коснулись некогда чёрных, как смола, волос. Сначала один, еле заметный волосок, потом четыре, потом целая кипа. И с каждым годом вороной окрас его становился по началу серым, а в каких-то моментах и вовсе белым. Волновало ли это Александра? Что ж... Сказав «нет», мы изречём ложь, а сказав «да» — опорочим могучий стан Железного Генерала великой Российской Империи. И ведь Паскевич с Юнаевым, будучи ровесниками генерала, совершенно не сокрушались об этом. Иван Фёдорович весело шутил, говоря, что ему идёт седина, а Василий и вовсе пожимал плечами, ведь в его светлых локонах и вовсе не было видно чего-то, напоминающего седину. По той же причине Александр не носил бороды или хотя бы усов. Вся его растительность в этом месте была белого цвета с редкими тёмными вкраплениями. Посему острая бритва неустанно избавляла генерала от всякого, даже самого малого намёка на щетину, ограждая от ещё одного напоминания его давно не цветущего возраста. Говорят, люди чахнут без любви. Что ж, значит графу суждено было совсем завять, ведь его, не побоимся сие изречения, возлюбленный видел в нём лишь слугу, помощника и в каких-то моментах наставника. Не больше, не меньше. В такие моменты зависимость к товарищу в лице Паскевича начинала пожирать графа изнутри, ведь тот, в обход всем правилам и порядкам, нашёл своё счастье и теперь цвёл не хуже роз в середине июня, а лик его, до этого серый и обременённый лишь неустанными заботами на благо государства и его Императорского величества, просиял, выражая настолько приторно сладкое удовольствие, что в самые горестные моменты Бенкендорф хотел вывернуть свой желудок наизнанку. И всё же это был его друг. Друг, товарищ и без малого брат по оружию, за какого следовало радоваться, что Саша и делал. Тихо радовался чужому счастью и ещё более тише завидовал. А как здесь было не завидовать? Да, зависть, бесспорно, не лучший советчик, однако не стоит мыслить так узко и считать, что завидовать — это плохо. Все люди завидуют, просто каждый по-разному. Пожалуй, подавший глас Император и впрямь стал подобен неожиданному известию, какое нарушило всякое веселье. Нарушило, конечно же, не в гнусном смысле, ведь как помазанник божий мог вызывать негативные эмоции? Это ведь Император, государь всероссийский, чей лик и взор были слаще любого явства, а внимание дороже золота и бриллиантов вместе взятых. Его желание, или, может, приказ, никто не смел даже помыслить оспаривать и уж тем более перечить, а посему и Бенкендорф, не теряя драгоценного времени, поспешил выбраться из-под стола, выпрямляясь и отряхиваясь подобно псине дворовой, что угодила в муку по собственной глупости. — Ну что же, господа, ещё партейку? — С былым задором произнёс Иван Фёдорович, обращая свой взор сначала на лежащие на столе карты, а после и переводя тот на всех присутствующих. — Полно, Иван Фёдорович, — произнёс Император с мягкой учтивостью, обращая свой взор, исполненный доброжелательности, к генералу. В облике его, словно сошедшего с небесных полотен, не было и намёка на усталость или неудовольствие, обычно сопутствующих столь позднему часу. Напротив, в глубине его взгляда мерцала неподдельная радость от того, что эта ночь, отмеченная рутинными государственными делами, вдруг заискрилась неожиданной, дерзкой забавой. Однако, как бы ни был сладок миг уединения и непринужденности, долг превыше всего, и пора было возвращаться в блеск и суету официального приёма. Негоже, в самом деле, чтобы сразу четыре столь значительные фигуры, в особенности две – сам Император, олицетворяющий величие Российской Империи, и всеми почитаемый Граф, виновник сегодняшнего торжества, – столь надолго покидали торжественный бал, посвящённый его именинам. — Я был премного польщён возможностью разделить столь оживлённое и остроумное развлечение в избранном обществе, но, увы, бремя ответственности не позволяет нам предаваться утехам слишком долго. Нам надлежит вернуться в блистающие залы, где во всём великолепии продолжается чествование Александра Христофоровича, — пояснил Государь с лёгкой улыбкой, обращая взгляд своих небесных очей, полных доброты и участия, на графа. — Полагаю, что многие из уважаемых гостей уже успели ощутить досадную пустоту, вызванную отсутствием виновника торжества, не будем же заставлять их томиться. Эти слова, произнесённые с мягкой настойчивостью, звучали скорее как призыв, нежели как простое напоминание. Призыв вернуться в блистающие залы, чтобы удостоить своим вниманием тех, кому ещё не выпала честь разделить столь избранный круг, прикоснуться к лучам графского внимания, изливаемого на гостей. Хотелось того или нет, но в мире строгой иерархии каждый должен был исполнять свой долг, следовать неписаным законам высшего света. И, конечно же, было немыслимо, попросту непристойно, пренебрегать собственным торжеством, особенно если оно было организовано с таким щедрым великолепием самим Императором, удостоившим графа этой особой честью и превратившим вечер в событие, преисполненное державной важности. Отказаться от этого, сбежать надолго из-под сени императорской милости означало бы проявить не только неуважение к собравшимся, но и оскорбить самого Государя. Эта маленькая проказа, лёгкое неповиновение, а может, и смелый шаг прочь от устоев, был лишь секундной слабостью собравшейся троицы, чьи плечи, могучие и крепкие, порядком изнурились выносить на себе всё то внимание и торжественность, какие окружали их со всех сторон. Больше всех, несомненно, изнывал сам виновник сего торжества, чью персону, подобно распутной девке иль первому Николаевскому червонцу, выдергивали из рук в руки, посвящая графа не в столь дворцовые интриги, сколь в политические дрязги, дворянские думы и бесхребетные домыслы, касающиеся каждой кости, что перемывались на любых мероприятиях с невиданным пристрастием. И всё ж не стоило памятовать о том, что граф, отнюдь не питавший к таким пышным и обширным мероприятиям любви, вынужден был отвечать на всякое слово интересом, пусть и поддельным, а каждому комплименту внемлять с особым упоением. Именно от сего лицемерия и яда, коим пропитаны были, казалось, любые речи, изрекаемые гостями, Александр со своим верным другом и благородным спасителем возжелали скрыться. Спрятать головы за карты и позволить, наконец, тишине убаюкивающе лелеять их пылающие жаром умы. Лелеять и давать отдышаться, перевести дух, дабы вновь ринуться в бой с пытливыми умами и длинными языками. А если бы кто-то возжелал спросить, без тени злобы или презрения, какой подарок возжелал получить себе на день рождения сам граф, то тот бы выдумал столь много вариаций всякой бестолковщины, что у вопрошающего быстрей завяли бы уши, нежели он и впрямь смог выслушать весь список околесицы, какую только старался придумать Бенкендорф, лишь бы не называть истинного желания. А желание то заключало в себе одну простую личность, чей лоск был краше всяких картин и пейзажей, а глас слаще вин и сахаров. Будь его воля, он бы провел этот день совершенно иначе. Провел бы так, как велело его сердце, прижимая к своей груди царский стан и одаривая тот россыпью самых чистых и мягких поцелуев, какими только могли одарить императорское тело уста его верного слуги и пса. Ах, Бенкендорф бы не отказывал себе ни в чем, дай ему только волю. Дай право на прикосновения, на ласки и любовь, коих жаждало всё существо, и Александр бы не останавливался ни на минуту, ни на секунду, ни на даже самое короткое мгновение, отдавая всего себя его величеству. Отдавая ни как верный пёс, ни как близкий подданный, и даже не как обычный солдат, в чей устав входила верность его Императорскому величеству до самого гробу. Он отдавал бы себя государю как истинный воздыхатель, чьей любви не было конца и края, а помыслы склонялись то к чему-то непозволительному и откровенно похабному, то к настолько чистому и невинному, что запутаться в них было проще простого. Но важно было не всё это, а сам факт. Факт того, что для Николая Павловича его верный Жандарм готов был на всё, будь то самый гнусный приказ или чудовищная глупость, какой ожидать от государя было крайне сомнительно.