Ты рушишь порядок.

Гроза затихла. Серые тучи развеялись, обнажая небесную глазурь в переливах алых и синих цветов. С рассветом, в кабинет проникли первые лучи Солнца. Зайчики медленно скользнули по полу, а потом и по умеротворённому лицу Фюрера. Веки задрожали. Он попытался отгородиться от Солнца, но что-то было не так. Пришлось открыть глаза. Дуче тихо сопел, прижавшись к чужому плечу щекой, а руками крепко обвился вокруг рёбер, скомкав под себя большую часть пледа. Он моргнул, пытаясь осознать реальность. Тёплое дыхание у шеи, тяжесть чужого тела, непрошеная близость — всё это казалось неправильно. Не так должно быть. Не в его мире, где всё имеет чёткие границы, где даже чувства подчинены жёсткой дисциплине. Но он не отстранился — не смог. От КИ исходит терпкий, сладковатый аромат, с нотками табака и дешёвого одеколона. Этот запах всегда раздражал его... Рейх моргнул, чуть повернув голову. От Дуче веет теплом, волосы растрёпаны, губы едва заметно подрагивают — как будто он что-то говорит во сне. Фюрер на секунду напрягся, словно хотел отстраниться — но не смог. Всё тело сковало. Он посмотрел вниз — на сплетённые пальцы, на то, как один захватил другого. Слишком крепко. Словно боялся, что отпустят. Это казалось слишком интимным жестом... Слишком интимным для союзников или даже друзей. Почему он не может просто встать? Стряхнуть это с себя, вернуть привычный порядок? Всё в этом моменте — против правил. Против него самого. Даже дыхание стало тише, будто тело само боялось потревожить хрупкий момент спокойствия. И всё же… Лицо Королевства во сне казалось почти детским: ни следа вечной бравады, ни фальшивой уверенности, ни глупой ухмылки. Просто уставший человек, обретший, пусть и на миг, но покой. Рейх стиснул зубы. Это слабость. Он не должен так смотреть. Это нелогично. Он не должен так чувствовать. Но рука сама медленно потянулась — сначала чуть вздрогнув, как будто спрашивая разрешения. Он знал: не имеет права. Это не его. И всё же подушечками пальцев он едва коснулся нежного локона, упавшего на лоб Дуче. Волосы мягкие, словно пепел, оставшийся после пожара. Сердце гулко ударилось о рёбра.       —«Что ты делаешь? Зачем?» Он хотел отдёрнуть руку. Должен был. Но не смог. Грудная клетка будто сжалась. Он знал этот страх. Не перед врагами — перед собой. Перед правдой. Но эта внешняя нежность и хрупкость сочетается с надменным характером Лацио, заставляет в этот миг отказаться от всех правил. Лоснящиеся салатовые локоны проскальзывают между тонких, длинных пальцев, от чего у Рейха по спине бегут мурашки. Ещё чуть-чуть и он схватит его за волосы, крепко, в кулак, и вкусит эти монящие губы... Но его мысли прерывает пробуждение итальянца. Его ресницы задрожали, и зелёно-красные радужки засветились в солнечных отблесках, встретившись с алыми рубинами Фюрера. В них лёгкое замешательство, любопытство и сонная неосознаность. Но кажется он понял, что происходит, и его губы изогнулись в ехидной ухмылке.       —Доброе утро, мой Фюрер... -хрипло произнёс Дуче, в уже привычной насмешливой манере.       —Лучше бы ты не открывал свой рот... -вздохнул Рейх, прикрыв глаза.