4
27 мая 2025 г., 23:00
На следующее утро я выскакиваю за дверь в полузавязанных ботинках. Поездка на машине домой прошлым вечером прошла без происшествий, мы буквально не разговаривали, но я не ожидаю, что зверь будет долго дремать. Я планирую быть у её дома задолго до нашего отправления, в семь тридцать, просто, чтобы доказать свою правоту.
Но когда я подъезжаю к дому Ирен в 7:23, она уже на улице. Разумеется.
– Как долго ты ждала? – спрашиваю я, когда она открывает дверь.
Она не торопится с ответом, расставляя свои сумки по всему моему заднему сиденью:
– Несколько минут.
Такое ощущение, что она говорит это просто для того, чтобы позлить меня, поэтому в тот момент, когда она садится, я с удвоенной силой сдаю назад. Её кофе из термоса проливается на подстаканник.
– Чува, – сердито говорит она.
– Упс, извини, – беззаботно говорю я. – В бардачке есть салфетки.
Она вытирает пролитое более тщательно, чем я от неё ожидала.
– Можешь сделать музыку потише? – ворчит она. – Ещё слишком рано для этого дерьма.
– Это же Fine Young Cannibals.
– Я знаю, кто это.
– Угу, точно.
– Ой, ну да, ты же единственная наша ровесница, которая увлекается музыкой восьмидесятых. Я и забыла, насколько ты исключительно уникальная.
Вместо ответа я увеличиваю громкость музыки до тех пор, пока не врубаю её на полную мощность. Она буквально насмехается и отворачивается от меня. До конца поездки мы больше не разговариваем.
Тем не менее, в тот день перед окончанием тренировки снова появляются чирлидерши.
*
К четвергу вся школа наполняется энергией предстоящей встречи выпускников. Наш директор объявляет, что окончательное голосование за лучшего выпускника начнётся во время классного часа в пятницу, так что до конца дня все говорят только об этом. Я слышу имя Ирен даже чаще, чем за последние два дня, и поскольку я всё ещё её подвожу до школы и обратно, внимание ко мне пропорционально усиливается. – Номинаций для встречи выпускников недостаточно, – размышляет Гюнтер за обедом. – Мы не можем использовать весь потенциал по максимуму. Если есть короли и королевы, почему бы не добавить коварного десницу или жадного до денег епископа? Я могу вспомнить очень многих претендентов, которых я бы номинировал. Мы лежим на прохладной траве перед кафетерием, используя наши рюкзаки в качестве подголовников. Деревья над нами ещё покрыты листвой, но начинают становиться оранжевыми и красными. Большинство старшеклассников сбились в группы вокруг нас. Несколько из них снова возятся с шатром. Теперь там написано "Я ВЫШЕЛ, ЙОУ". – Что эквивалентно должности придворного музыканта? – спрашивает Кевин. – Это то, кем я хотел бы быть. – Типа бардом? – интересуется Даниэль. – Или трубадуром? – Трубадуром, – эхом повторяет Кевин, посмеиваясь. – Что это вообще значит? Как тебе удаётся всё время быть такой охеренно умной? Даниэль прикусывает губу, застенчиво улыбаясь: – Я занимаюсь тем, что в народе зовётся учебой. – Я тоже, но ты же не слышишь, чтобы я разбрасывался словами типа трубадура. Клянусь, твой мозг сохраняет всё, что ты читаешь. Нас прерывает Шарлотта Паскаль, капитан школьной футбольной команды, приближающаяся к нам с парой своих товарищей по команде. Всем известный факт: футболистки горячие, у них длинные ноги и калифорнийское мелирование. Это также наша лучшая спортивная команда, единственный вид спорта Бабули Эрл, который выигрывает чемпионаты и получает поддержку местных бизнесменов. Понятно, что если вы хотите стать кем-то здесь, у вас есть два варианта: группа поддержки или футбол. Баскетбол даже не маячит на радаре. Вот почему я так смущена приближением Шарлотты. Прежде чем я успеваю это понять, она сует мне в руку лакомство с рисовыми хлопьями. – Э-э...что...? – пытаюсь спросить я. – Счастливой Встречи Выпускников, – говорит она, её улыбка невероятно яркая. – Я надеюсь, вы подумаете о том, чтобы проголосовать за меня на выборах королевы бала. Ни мальчики, ни я не отвечаем; Шарлотта Паскаль обезоруживающе великолепна, и я почти уверена, что никто из нас никогда раньше напрямую с ней не разговаривал. Даниэль смотрит на нас троих и фыркает. Она хмуро смотрит на Шарлотту и говорит: – Ты же знаешь, что агитация за голоса избирателей запрещена, да? – Не порти всё веселье, – морща нос, говорит Шарлотта. – Это просто маленькое угощение по случаю Встречи Выпускников. Чисто машинально я бросаю взгляд через двор, где отдыхает Ирен со своей стаей. Она прищуренным взглядом наблюдает за Шарлоттой, её руки раскинуты по скамье, вокруг неё в плиссированных юбках шныряют её приспешницы. Дружба Ирен и Шарлотты, переросшая во вражду, была источником сплетен вот уже почти год, и она только усилилась с тех пор, как Ирен выкинула тот трюк с “Классом неразлучных” на выпускном балу для старшеклассников. Судя по тому, как она сейчас смотрит на Шарлотту, я удивлена, что она вообще шутила по этому поводу. Кевин первый, к кому возвращается дар речи. – Спасибо за угощение, – говорит он Шарлотте. – Удачи на Вечере. Шарлотта кокетливо ему улыбается, окидывает всех нас взглядом и уходит. Я замечаю, что она старается избегать того угла двора, где сейчас находится Ирен. Они похожи на диких кошек, очерчивающих свою территорию. – Она очень... хм... да, – лепечет Гюнтер, сглатывая. – Она сногсшибательна, – говорит Кевин, и Даниэль напрягается, - но она пугает меня. – Клянусь, я чувствую исходящий от неё вайб, – говорю я им. Это теория, которую я выдвигала раньше: от Шарлотты исходит какая-то гейская энергия. Телли была единственной, кто когда-либо соглашался со мной, но она была больше зациклена на популярности Шарлотты, чем на её возможной сексуальности. – Я в этом сомневаюсь, – говорит Даниэль. – Она где-то около года встречается с тем чуваком из Свечных Ястребов. – Это не значит, что она не может быть квиром, – говорю я. – Какой бы ориентации она не была, – говорит Гюнтер, – Шарлотта определенно больше похожа на леди Макбет, чем на королеву бала выпускников.*
В этот раз, когда чирлидерши приходят к концу нашей тренировки, они приводят с собой баскетбольную команду мальчишек. Сейчас за нами наблюдают, по меньшей мере, человек двадцать. Мне трудно сохранять хладнокровие, и я могу сказать, что мои товарищи по команде чувствуют то же самое; даже Даниэль, кажется, покраснела. Но после нескольких минут игры для болельщиков мы начинаем подпитываться их энергией. Когда мы заканчиваем игру ловким броском от Гуги, на трибунах громко аплодирует. – Это безумие, – говорит Даниэль, когда мы заканчиваем тренировку. – Раньше на нас всем было насрать. – Она делает паузу, чтобы дать «пять» одному из игроков команды мальчишек, затем недоверчиво смотрит на меня. – Черт. Я знаю, ты её терпеть не можешь, но Ирен действительно оказывает нам большую услугу. Я качаю головой, раздраженная тем, насколько все это впечатляет: – Она ничего не делает. Ей просто скучно ждать, когда я освобожусь, чтобы отвезти её домой, а её приспешники следуют за ней по пятам, куда бы она ни пошла. Я указываю через плечо туда, где популярные ребята вращаются вокруг Ирен, как вокруг солнца. Даниэль цокает: – У бедной Шарлотты и её лакомств с рисовыми хлопьями нет ни единого шанса стать королевой. Мы расходимся, направляясь каждая к своей машине. Даниэль говорит о том, что собирается пойти домой и подправить свое вступительное эссе, поскольку все выходные мы будем заняты Встречей Выпускников. Я желаю ей удачи и сажусь в свою машину, радуясь, что уже почти выходные. Я не могу дождаться, когда вернусь домой, приму горячий душ и посмотрю фильм. Но Ирен не сразу садится в машину. Она отходит в сторону, с серьёзным выражением лица разговаривая с Хани-Белль. Я демонстративно включаю зажигание и фары, но она меня игнорирует. Спустя целых две минуты я открываю дверь и кричу: – Извини! Мы можем уже выдвигаться, пожалуйста?! Ирен поднимает ладонь вверх, показывая, что мне следует подождать. Это выводит меня из себя, и я жму на гудок так, что сигнал разносится по всей парковке. Ирен подпрыгивает на месте и бросает на меня самый уродливый взгляд, который я когда-либо видела, но всё же отходит от Хани-Белль. Она садится на соседнее пассажирское сиденье так, словно спускается на самый нижний уровень ада. Я почти ощущаю, как от неё исходит негативная энергия. – Это было очень грубо, - огрызается она. – Да, согласна, было очень грубо с твоей стороны заставлять меня ждать. Она качает головой и пристёгивается ремнём безопасности. Я включаю музыку и выезжаю с парковки, чувствуя себя так, словно только что выиграла боксерский поединок. Но тут Ирен выключает стереосистему. – Какого...?! – Я забираю свою машину обратно в эти выходные, – говорит она без предисловий. – И Хани-Белль заедет за мной завтра утром, так что тебе не нужно будет больше меня ждать. Я снова включаю музыку, слишком отвлеченная её дерзостью, чтобы понять, что она пытается сказать: – И что? – А то, что тебе не нужно будет больше меня подвозить. Это привлекает моё внимание. – Погоди, серьёзно? А что насчет завтра? – Я не хожу домой в дни игр, – коротко говорит она, как будто я уже должна была это знать. - Мы репетируем. – Так это последний раз, когда мне приходится тебя подвозить? – Да. Я только что тебе это сказала. Я слишком счастлива, чтобы меня смущала её язвительность. Еще несколько минут этой напряженной обстановки, и я буду свободна навсегда. Мне больше никогда не придется иметь дело с этой девчонкой. Мы молчим, пока я не вспоминаю то, что не совсем соответствует той информации, которую она мне дала. – Погоди, говорю я. Ты не поедешь домой перед футбольным матчем? Но разве тебе не нужно готовиться к балу выпускников? Я имею в виду, переодеваться в перерыве? На секунду мне кажется, что она скажет, что это не моё дело. Но потом: – Моя мама привезёт мне платье. Я переоденусь после того, как мы закончим наши выступления во второй четверти. Я фыркаю. Неужели она никогда ничего не планировала в обход своей любимой группы поддержки? – Значит, ты будешь вся потная в платье? Почему бы тебе просто не отсидеться завтра вечером? Теперь она пристально на меня смотрит: – Ты бы стала отсиживаться на скамейке запасных во время большой игры только для того, чтобы выглядеть красиво в платье? – Нет, но это потому, что я по-настоящему играю в команде. Она резко поворачивает ко мне голову: – Что ты пытаешься этим сказать? – Что? Я о том, что на самом деле ты ни за что не соревнуешься. Ты подбадриваешь игроков. Для тебя нет победы или поражения. Она крутится на сиденье, более взбудораженная, чем когда-либо. – О, ладно, и это говорит та, чьё представление о «соревнованиях» заключается в том, чтобы забросить мяч в кольцо? Чирлидинг более конкурентоспособен, чем ты можешь себе представить. Это сочетание гимнастики, акробатики и танцев с хреновой тучей кардиотренировок, не говоря уже об эмоциональном интеллекте, который необходим, чтобы считывать энергию толпы… – И все же на деле ты ничего не выигрываешь и не теряешь. Это просто представление. Представление, которое ты разыгрываешь для других. – Оно не для других, оно для нас, для нашей физической и... – Это для мужской футбольной команды. Или мужской баскетбольной команды. Любой мальчишеской команды, для которой вы и кожи вон лезете. – Воу, так ты из того оплота феминизма, унижающего других девушек только потому что считаешь, что мы не обращаем внимания на женоненавистничество... – А разве это не так? Или мне только кажется, что я никогда раньше не видела твою команду на наших баскетбольных матчах? – Ты когда-нибудь просила нас вас поддерживать? – возражает она. – У меня нет времени ходить с тобой за ручку, когда ты сама не потрудилась даже поговорить с нами. Я и так делаю более чем достаточно, выступая за две команды в течение пересекающихся сезонов и пытаясь выиграть звание "Спортсмена года среди учеников". Эта последняя часть застает меня врасплох. Награда "Спортсмен года" - это едва ли не высшая награда, которую может получить старшая школа Бабули Эрл. Последние несколько лет она почти всегда доставалось футболистам или футболисткам. – Ты стараешься ради СГСУ? – спрашиваю я. – Не говори так, будто это капец как удивительно. – Это удивительно. Я никогда не слышала, чтобы победа в нём досталась чирлидерше. – Это потому, что ни одна чирлидерша никогда не выдвигалась, – огрызается она, её глаза горят. – Но мы трудимся так же усердно, как другие ученики-спортсмены, так почему бы с нами не считаться? Я качаю головой и отворачиваюсь от неё. – Что? – выплевывает она. – Просто мне кажется это пустой тратой твоей энергии, – говорю я, прекрасно понимая, что играю с огнем. – Ты явно завтра вечером станешь королевой бала, что является естественным для капитана группы поддержки, но вместо того, чтобы сосредоточиться на нём, ты жаждешь спортивной награды, на которую у тебя нет никаких шансов? – Пошла ты, Зейджак, – рычит она. Я едва замечаю, что она произнесла мою фамилию. Она звучит неприятно, когда слетает с её губ. – Ты, похоже, самый высокомерный, пренебрежительный, осуждающий человек, которого я когда-либо встречала... – А ты кто такая, чтобы так говорить? – злобно говорю я. – Ты заносчивая чирлидерша, которая занимает достаточно надменную и мощную позицию в школе, чтобы думать, что награда "Королева Выпускного" ниже твоего достоинства. – Не смей пытаться указывать мне, кто я такая... – Ах, точно, я забыла, мне же не позволено “делать о тебе предположений". Однако, раз уж это наша последняя поездка, я всё-таки рискну. – Слова вырываются из моего рта с безрассудным чувством удовлетворения. Я знаю, что перехожу черту, но не могу остановиться. Люди уже несколько дней поют дифирамбы Ирен мне в лицо, но я знаю, какой дерьмовой она может быть. – Не моя вина, что ты так неуверена в себе из-за того, что ты чирлидерша, или что никто, включая твою собственную мать, не воспринимает тебя всерьез. Так что разберись в своем собственном дерьме и перестань вымещать его на других людях. Тишина между нами режет, как осколок стекла. Ирен очень медленно поворачивается в мою сторону. Её челюсть сжата. Её глаза горят темным огнем. К моему удивлению, они также слегка влажные. Я тяжело дышу; она вообще едва дышит. Я не знаю, что ещё делать, поэтому выкручиваю регулятор громкости до упора, так громко, что у меня отдается в ушах. Ирен ничего не говорит. Она устрашающе неподвижно сидит на пассажирском сиденье, скрестив руки на тренировочной толстовке. Когда мы подъезжаем к её дому, она отстегивает ремень безопасности и хватает свои сумки с заднего сиденья. Как только она собирается выйти из машины, она выключает мою стереосистему. Я могу только тупо на неё таращиться. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но прежде чем успеваю сообразить, что именно, она хлопает дверью и уходит к себе домой.*
Тем вечером мы с сестрами свернулись калачиком в кровати Торы, чтобы посмотреть " Маленькую колдунью" по просьбе Дафны. Пиклз и Бу-Бу беспокойно ползают по нашим ногам. Их уже несколько дней не пускают в мамин сад. – Я сегодня облажалась, – произношу я, когда проходит половина фильма. – Врезалась в очередную тачку? – спрашивает Тора, и я толкаю её в ребро под смех Дафны. – Нет. Я повела себя стрёмно по отношению к Ирен. – Девчонкой-Немезидой? – Ага. – Ну, она твоя Немезида. Предполагалось, что ты будешь с ней себя так вести. Дафна хмурится: – Что произошло? Я рассказываю им о нашей ссоре и о том, как я некрасиво с ней поступила. – Не знаю, почему я заикнулась о её маме, – нехотя признаюсь я. – Обычно я не ищу слабые места людей. – Нет, обычно нет, – задумчиво произносит Тора. – Это больше похоже на твою бывшую. Я пристально смотрю на неё: – Телли, может, и хуже всех вокруг, но она бы так не поступила. Она не настолько злая. – Ага, как раз так бы она и поступила. Я наблюдала, как она проделывала это с тобой в течение нескольких месяцев. Она полностью завладела твоей головой, заставляя тебя париться о том, что ты недостаточно хороша. Ты стала ходячей неуверенностью в себе с тех пор, как начала с ней встречаться. Я ставлю фильм на паузу. – Ты считаешь, что я ходячая неуверенность? Тора смотрит прямо на меня. Она никогда ни о чём не замалчивает. – Прямо сейчас? Да. И нет никаких причин, по которым ты должна такой быть. Ты умная, симпатичная и реально хороша в баскетболе. Ты должна сиять. Струйка желчи стекает по моему горлу: – Похоже, никто так не думает. – Кого волнует, что думают другие? Что ты думаешь? – Тора, ты действительно веришь, что чужое мнение не имеет значения? – Абсолютно. – Она пожимает плечами, как будто это так же просто, как два плюс два. – В конце концов, я единственный человек, живущий своей жизнью. Почему я должна считаться с мнением других? – Видимо, ты плохо помнишь старшую школу. Она фыркает. – Конечно, помню. Негласная социальная иерархия - отстой. Но знаешь, что я поняла с тех пор? – Она танцует пальцами у меня перед глазами. – Это всё восприятие, Скотс. Заставь людей видеть то, что ты хочешь, чтобы они видели. Если ты хочешь, чтобы они думали, что ты важна, начни вести себя так, как будто они уже должны быть в курсе этого. Дафна кивает: – Притворяйся, пока не добьешься успеха. – Именно, – говорит Тора. Я почесываю Бубу за ушами, размышляя. – Хотите услышать глупость? Подвозить Ирен - было самой крутой вещью, что я чувствовала за весь год. Типа, это первый раз, когда люди обратили на меня внимание. Даже Телли завидовала. Насколько это хреново? – Телли позавидовала? – Тора невесело смеется. – Боже, эта девчонка - грёбанный экземпляр для изучения. Она, наверное, обеспокоена тем, что ты тайно встречаешься с Ирен. Я фыркаю. Сама мысль об этом немыслима: – Я бы никогда. Я терпеть не могу эту девчонку. – Может, Ирен не так плоха, как ты думаешь, – говорит Дафна. – И вообще, почему ты её ненавидишь? Я делаю паузу, обдумывая. Я никогда не рассказывала своим сестрам об инциденте с эвакуатором. Если расскажу сейчас, это всё равно, что открыть банку с червями. – Она просто мудачка, – говорю я. – Она… вроде как издевалась надо мной в прошлом году. Глаза Торы вспыхивают огнём: – Что она сделала? Я качаю головой: – Ничего. Серьезно, ничего. Она мне просто не нравится. Я понимаю, что Тора хочет на меня надавить, но она этого не делает. Она целует меня в макушку и с Дафной возвращается к просмотру фильма. Ты была ходячей неуверенностью в себе… Это правда? Судя по постоянной боли в груди, приходится в это верить. Но когда я такой стала? Раньше меня не заботил мой социальный статус; я была довольна тем, что оставалась незамеченной. Но это было до Телли. И до инцидента с эвакуатором. Я всегда хотела поговорить с Ирен о той её выходке. Мне хотелось закричать, что это была совершенно неравноценная реакция на то, что я опрокинула на неё выпивку. Но, по правде говоря, я боялась, что это не имело никакого отношения к тому, что я пролила на неё свой напиток. Что, возможно, это была её жестокая прихоть, прихоть всех популярных детишек, потому что я была большим социальным изгоем, о чём даже не подозревала. Странной долговязой рыжухой, которая не имела права быть на их вечеринке. В конце концов, разве не поэтому Телли от меня ушла? Потому что она тоже это видела?
