А может, любовь и есть самое разрушительное из всех стихий?

Они молчат. Но между ними больше нет холодной стены. Аанг идёт за Зуко в комнату, где однажды был связан впервые. Тот не говорит — просто открывает шкаф и достаёт шёлковые верёвки, кожаные ремешки, маску на глаза и… простую, обтягивающую рубашку из красного шелка. Зуко: — Ты можешь выйти. Можешь сказать “нет”. Аанг: — Я хочу остаться. И не уходить больше никогда. Он надевает рубашку. Она почти прозрачна. Он опускает голову, открывая шею. Зуко улыбается — немного дико, немного нежно. Свет — мягкий, тёплый. Аанг стоит, руки связаны за спиной. Глаза закрыты маской. Он не видит. Но чувствует всё: жар дыхания, ветер от шагов, дрожь воздуха. Зуко (у уха): — Теперь ты — не Аватар. Не мальчик. Не герой. Ты — мой. И я возьму тебя так, как никто не смел. Первый удар — лёгкий шлёпок по бедру. Второй — чуть сильнее. Аанг стонет. Спина выгибается. Верёвки не дают ему шевелиться, и от этого — только сильнее желание. Зуко гладит его спину, ягодицы, внутреннюю часть бедра. Потом — встаёт за спиной. Обхватывает. Их тела соприкасаются — ткань к ткани. Он пока не входит. Он дразнит. Аанг (шёпотом): — Пожалуйста… Зуко: — Пожалуйста — что? Аанг: — Возьми меня. Целиком. Сделай своим. Зуко опускает его на колени, потом — на живот, поддерживая, чтобы не ушибся. Он медленно входит, влажный, горячий, сильный, но даёт время привыкнуть. Аанг не просит пощады. Он двигается навстречу, полностью отданный, полностью открытый. Верёвки сжимают запястья, но он не чувствует боли — только экстаз. Зуко (в ритме): — Скажи, кому ты принадлежишь. — Тебе. — Громче. — ТЕБЕ! Ритм — жаркий, глубокий. Зуко держит его за бёдра, целует в шею, потом — поцелуи становятся укусами. Аанг дрожит — и кончает первый, резко, громко, истово. Зуко входит глубже, рычит, ускоряется — и тоже достигает кульминации, сдавленно, почти беззвучно, но с разрядкой, как извержение вулкана. Тела сплетены. Верёвки сняты. Аанг лежит на груди Зуко, обмякший, с полуприкрытыми глазами. Аанг: — Теперь я точно твой. Зуко: — Всегда был. Они не говорят «люблю». Но теперь это в каждом взгляде. В каждом вздохе. В каждом шраме.