Свой среди чужих

Короткие гудки были слишком короткие. Она сидела с прислонённой к уху трубкой, вникая в последние слова дочери. Серьёзно? Линнет думала, что она решит, что дочка зло пошутила над родителями? А вдруг… Мэвис тряхнула головой, изгоняя из неё эту глупую мысль. С такими вещами не шутят. Она повернулась к мужу. Лукас не выражал ни единой эмоции. Мужчина был слишком спокоен для таких известий. — Луки, — голос задрожал. — Луки, — ещё более жалобно произнесла она прежде, чем примкнуть к мужу насовсем. — Бабушка! — возмутился Эдуард, глядя на трясущуюся губу женщины. — Ну, чего вы все такие? — Какие? — Мэвис вдохнула воздуха, отвернулась от мальчика. — Такие. Это, как его? — Эдик поправил очки, состроил серьёзное личико. Лукас покачал головой. Вампир прижал к себе мальчика, но тот высвободился, толкнув деда ладошками в бок. — Не хочу. Вы не весёлые, — продолжал возмущаться вампирёнок, сводя брови к переносице так, что они теперь были похожи на крышу домика. — Ох, мальчик мой! — воскликнула Мэвис, поднимая голову кверху, загоняя в глаза непрошенные слёзы, которые Эдуард в скором времени увидит, да и чего уж греха таить, сам пустит. — Мэви… — Лукас не успел договорить. Дракула резко поднялась с дивана, схватилась за змеиную голову, соскользнув пальцем в острый клык кобры, сощурилась, регенерируя небольшую ранку, и пошла вон из покоев, оставляя деда и внука одних. Она захлопнула дверь. Плевать, что Эдик вздрогнул, плевать, что Бобик подскочил с ковра и бросился за ней. Она опиралась на трость, шла по стеночке, используя её как вторую опору. Первая не слушалась, опускалась на пол ребром, уходила из-под руки. Мэвис даже несколько раз её едва не уронила. Крепче. Костяшки пальцев побелели. Она держалась за голову так, словно это была не просто тросточка — незыблемый атрибут образа, опора, символ абсолютной власти. Нет, теперь это был спасательный круг. Мир вокруг закружился. Стены и потолок смешались. — Мама. — Мэвис прислонила пальцы другой руки к горячему виску, прищурилась, вглядываясь в тень в дальнем конце коридора. Что-то голубое стояло на фоне чёрного портала. — Гоша? — прошептала она одними губами. Нечто не ответило. Оно стало растворяться в пучине воспоминания, которое сразу же стало настолько ясным, что Мэвис видела не просто фон, а всё. Дракула стояла в покоях, где только что родила. Виолер аккуратно отдал младенца в руки матери. Мэвис бережно приняла кроху Гошку от доктора, который был по-небесному счастлив. — Поздравляю, у вас сын, — он глянул на Лукаса, лицо которого тут же изменилось. — Как сын? — он нагнулся к чаду, отодвинул пелёнку, увидев, что слова Розмарова верны. — Думаешь, я не смогу отличить мальчика от девочки? — рассмеялся доктор, протирая очки краем халата. — Луки, какая разница? — Мэвис подняла глаза на мужа, радуясь, что он вот здесь. Сейчас. С ней. — Но дочку. — Лукас нагнулся к супруге, прислонил бородатую щёку к её, ещё раз заглядывая в пелёнки. — Конечно, — прижалась она к нему, прикрывая веки. — А вы что? — воскликнул радостный Розмаров. — Думали, я от вас так просто отстану? — он убрал дужку от очков в рот, стоял у края кровати, наблюдая за молодыми родителями и их чадом. — Свечку держать будешь? — поддержал дядьку Лукас, подмигивая вампиру. — Если надо будет, — парировал Виолер. Мэвис только закатила глаза, глянув на мужа. Лукас глупо улыбнулся, вновь опустил взгляд на младенца. — Как назовём? — кивает он на сына. — Не знаю. — Мэвис сильнее прижимает к себе своё счастье, кладёт голову мужу на плечо. — А, Б, В… — перечисляет мужчина, не сводя с лица коронночки. — Г… — закончил за Лукаса Виолер, поймав на себе недовольный взгляд племянника. Мэвис усмехнулась этой их игре в гляделки, но вскоре и сама изменилась в лице. — Георгий, — воскликнул Розмаров, сопроводив это поднятием очков над головой. — Георгий? — прищурился Лукас, смакуя имя. — А почему не Георг? — пригладил он чёрную бороду. — Георг звучит коротко, — продолжал рассуждать доктор, так и не надев очки на нос. — А вот Георгий, — и снова рука поднялась над головой, очки шелохнулись в воздухе, едва не закрывшись. — Я не против, — поддержала Виолера Мэвис, глянув с улыбкой на мужа. — Хорошо, — согласился Лукас, наклоняясь к жене и ребёнку. — Георгий, так Георгий, — он целует сначала лоб младенца, затем супругу в губы. Мэвис проморгалась, прислоняясь всем телом к холодной стене лифта. Ей хотелось раствориться в ней, исчезнуть, лишь бы избавить себя от постояльцев, так не вовремя решивших воспользоваться чудом техники, чтобы спуститься вниз. А куда, собственно говоря, ехала она? Куда-то. Подальше. Монстры замолкали, стоило им увидеть хозяйку, крепко держащуюся за поручень и ещё сильнее ухватывающуюся за трость. — Мэвис Владиславовна, — пробасил Франкенштейн, склонив голову. Его жена повторила за ним. — Вас что-то беспокоит? — он рассматривал её пустое лицо, без единой эмоции, без того привычного вида всемогущести. Она была далеко, там, где никто не мог найти. — Давай, иди к папе, Гошка. — Лукас выставил перед собой обе руки, присел на корточки и звал к себе едва научившегося ходить сына. Гоша неумело шагал на звук, не видя перед собой никаких препятствий. А их было много. По комнате папа разбросал множество игрушек, в основном машинки. И большие, и маленькие. Мэвис любила шутить, что Лукас покупает их для себя, а сын просто прикрытие. — Гошенька, я тут, — ласково звал отец, заметив, что сын потерял ориентир. Мальчик обернулся на голос папы, пошёл к нему, но как-то неуверенно. Именно неуверенно, а не неумело. Тут-то папа и насторожился. Лукас нахмурился, обдумывая причину, по которой мальчишка петлял из стороны в сторону и никак не мог добраться до него. Гошка запнулся о грузовик, опрокинутый набок, упал и заплакал. — Ну, ты чего? — поспешил к нему Лукас. — Не видишь что ли? — принялся он укачивать малыша, иногда дуя на ушибленное место. — Сынок, — позвал он смотрящего куда-то в сторону Гошку. — Что у вас случилось? — Мэвис встала на пороге, облокотилась о косяк, придерживая тросточку правой рукой. — Упал, — не отрываясь от заживления «бобошки», ответил Лукас. — Упал. — Мэвис чуть улыбнулась, подошла к сынишке и села пред ним на корточки, шикнув себе под нос о боли в ноге. — Ну, ничего страшного, — погладила она сына по голове, который смотрел не на мать. Ребёнок мотал головой в разные стороны, будто ища источник звука. — Луки, а что с ним? — уже с беспокойством произносит мать, начиная немного, но паниковать, что её сын ведёт себя слишком странно. — Нужен Виолер, — констатировал Лукас. Произнёс он это настолько твёрдо, что вся та паника, которая цепляясь за печёнку его жены, медленно пробираясь к её мозгу, свалилась в самые ноги. Чуть позже Розмаров скажет, что Гошка пошёл в него и плохо видит. Мэвис кивнула Френку и Юнис, но отвечать на вопрос не стала. Она попросту не расслышала его. Штейны переглянулись, но не стали ничего выпытывать у Дракулы. Они вышли на следующем этаже, решив в немой беседе, что дойдут до второго по лестнице. Так спокойнее. В первую очередь им. А то вдруг решит повести на костёр? Монстры входили в лифт и на следующем же этаже выходили, особо пугливые дёргались, стоило им увидеть в раздвигающихся дверях фигуру хозяйки. Мэвис была не с ними. Юные годы жизни её третьего сына проносились перед глазами с небывалой частотой. Один кадр сменялся другим, совершенно не связанным с первым. Вот Гоша и Лукас ловят карасей на озере у охотничьего домика, вот Гоша сидит в библиотеке и читает научную литературу, вот он настраивает свой первый микроскоп, вот он играет со своим сыном, вот Лукас подбрасывает ввысь малыша Георгия, вот Мэвис целует Гошку в лоб после того, как прочитала ему сказку. А теперь его нет. Увидит она его только на похоронах. Двери лифта снова открылись. Стрелка указывала на цифру «2». Мэвис резво вышла из него, оставляя за собой недоумённых постояльцев, которые даже не успели поклониться пред Дракулой. Она шла быстро, уверенно. Вот только всё было показное. Лишь бы они не видели её состояние. Как вихрь она зашла на кухню, учуяв запах свежих пирожков. Повара отвлеклись от своих дел, поклонились хозяйке, но она на них даже не посмотрела. Кто-то замер с подносом в лапах, на котором дымились только что достанные из духовки пирожки с эксклюзивной начинкой. Гоблин собирался их нести на стол, где уже стояла одна порция. Но не решился. Мэвис шла прямо к свежей выпечке, не сбавляя скорости даже тогда, когда Квазимодо показался из своей обители, чтобы глянуть на хозяйку и поприветствовать её. Горбун уже был готов хвастаться работой, побежал к Мэвис, махая по пути поварам продолжать работу, но замер, едва не впечатавшись в ноги Дракулы. Он задрал голову кверху, глядя на воротник фамильного плаща. Женщина стояла над дымящимися пирожками. Она видела в них Гошу и Ладрона. Это карма за содеянное. Дьявол ей мстит за эти пирожки. Как в тот раз, когда она вышла из отеля и думала, что у неё двоится в глазах. Два гроба. Билли застрелился, отомстив родителям за детоубийство. Взмах. Квази отскочил от вздымающейся мантии на несколько метров назад. Пирожки и поднос упали на пол, наполняя на время застывшую кухню дребезжанием металла о каменный пол. Дракула тяжело задышала, опираясь на стол, где только что стояли пирожки, горячими ладонями. Трость повалилась к её ногам. Она еле держалась на них. По правой снова полоснули чьим-то ножом. Кровь сочилась из-под лезвия. Хотелось кричать, но она сдержала себя. Женщина резко развернулась, подняла магией тросточку, расположив её в левой ладони и быстро, ещё быстрее, чем до этого пошла прочь с кухни.

***

Он отнял ладони от глаз. Взгляд опустился на пол, смотрел Люциус сквозь решётку, видя перед собой багровое кровавое пятно. Человек прерывисто задышал, вновь прикрывая ладонями лицо, но щёлочку между пальцев он оставил намеренно. Взор то и дело касался жидкости из Ладрона. Приторный запах железа наслаивался на мерзкую вонь самой темницы. Странно, до этого Ван Хельсинг не ощущал всей этой прелести — смеси сырого камня, отходов. Теперь же запах был слишком реальным, слишком пугающим. Тихие всхлипывания заменили несколько протяжных взрыдов, которыми наполнял всё подземелье Люциус, когда его брата не стало. Ладрон надрывается. Кричит. Орёт. Стонет. Они просто перемололи его. На его же глазах. — Сука, — рыдал Люциус, сидя на холодном полу. — Сука, Лад. Лад, зачем ты сюда поехал? — хрипел человек, прикасаясь раскалённым лбом к морозным прутьям. — Зачем? Прерывистое дыхание, смешанное с тихими всхлипываниями, было слишком громкое. Его наверняка слышали даже в самом отеле. Да, чёрт с ним с этим дьявольским отелем, отродьем Ада. О его горе знали сотни, тысячи монстров, разгуливающих по Макабрии. Стоны брата, на глазах которого убили, с особой жестокостью, того, кто значил для него слишком много. Значил всё. Отражались от голых стен, проносились эхом по всему подземелью, проникали в застывшие на камне капельки воды, создавая на них рябь. Пусть все знают, что они сделали. Свист ветра, наполнял темницу. Только было это в голове у несчастного. Люциус слышал, как ручка мясорубки скрипит, создавая вихрь горячего и одновременно холодного воздуха, достигающего Ван Хельсинга очень-очень стремительно. Он проникал ему под рубашку, протекал по покрытой мурашками коже, ласкал шею, пробирался сквозь ноздри вовнутрь, шёл по трахее, скукоживая её до размеров соломинки. Воздуха стало не хватать. Человек оторвал руки от лица, жадно глотнул затхлые запахи чего-то разложившегося в углу. Глаз снова зацепился за лужицу. Он видел, как кровь медленно начинает течь ему навстречу. — Нет, нет, нет, — он попятился назад, к кушетке, подальше от бардового пятна, струящемуся по полу с характерным звуком переливания воды из одной колбы в другую. Пятно увеличивалось. Подходило. Пугало. — Нет, нет, нет, — продолжал несвязное бормотание пленник, впечатываясь спиной в острые края кровати. — Я не вижу. Я сплю, — успокаивал сам себя Люциус, дёргая ногами, отодвигаясь от пятна, уже проникшего через прутья в камеру. Кровь шла на него, как волна идёт на берег во время прилива. Вот только отлива, видимо, не предвидится. Люциус снова зашевелил ногами, разрезая о края койки рубашку. По спине потекло что-то тёплое, своё. — Нет, нет, нет, — рану щипало, но он никак не мог убрать неприятное ощущение. — Нет, нет, нет, — так и шептал себе под нос пленник, разрезая собственную плоть ещё сильнее. Рана на спине становилась всё глубже. Кровь струилась прямым потоком к полу, окрашивая грязно-белую рубашку в насыщенный красный цвет. Кровь брата подступала снизу. Вот она облизала ноги человека, потекла дальше, просачиваясь под его брюки, которые уже начинали намокать другой порцией крови. — Нет, нет, нет, — это слово только и могло вырваться из его окоченелого рта. Губы прилипли друг к другу, пальцы, скребущие каменный пол, замёрзли. Он не чувствовал их. — Нет, нет, нет, — уже отстранённо, без единой доли страха и ужаса, бормотал истощённый человек. Кровь со спины большими каплями падала на пол, заползала под штаны, продолжая наполнять их, создавая неприятное ощущение, будто человек сходил под себя. — Нет, нет, нет, — Люциус опирается руками о край кушетки, привстаёт, едва не соскальзывая на хлипких ногах снова вниз, с трудом заползает на койку, продолжая смотреть сквозь прутья решётки. Руки отяжелели. Тело мало того, что налилось свинцом, так его ещё и опустили в сосуд с раскалённым железом, обрамляющим всю его грудь нерушимым обручем, не позволяющим делать глубокие вдохи. — Нет, нет, нет, нет… — так и доносилось из его уст. Кровь Ладрона бурлила, поднималась выше. Выше. Выше. Ещё выше, пока не достигла уровня койки. Человек машинально поднял ноги, подогнул их под себя, повторяя нескончаемое «нет». — Нет, нет, нет… — И толку-то? — Люциус оторвал безумный взгляд от крови, которая не хотела останавливаться, достигнув ног человека. Она медленно, не спеша, бурлила, поднимаясь ещё выше, достигая пояса Люциуса. — Нет, нет. Этого не может быть! — закричал человек, выставляя перед собой руки так, словно его только что ослепили. — Кто ты? — Я? — спросил знакомый голос. — Я — Ладрон. Люциус задышал ещё прерывистей, почти со свистом. Он нехотя убрал руки от лица, глянул на брата. Нет. Фарш. Показалось. Перед ним, в море крови стоял целый и невредимый Ладрон. — Лад, — пленник бросился к покойнику, едва не погрузившись в кровь с головой. — Лад, как я рад тебя видеть, — он снова хватается за прутья, смотрит сквозь них на Ладрона, который не спешил приближаться к брату. — Иди сюда. Но как? — человек смеётся. Нервно, звучно, но смеётся. — Как? — усмехнулся Ладрон. Кровь, среди которой он стоял, не окрашивала его и даже нисколько не мешала. Наоборот, она его обволакивала, будто это он был её создателем. Будто это по его приказу она забурлила, поднялась до уровня шеи Люциуса, заполнила всё подземелье. — Я в твоей… — Не говори так, брат, — закричал Люциус, сорвав связки. Человек закашлялся, стал оседать вниз, ныряя в кровь. Она быстрым потоком принялась затекать в его лёгкие. На поверхности забегали пузырьки. Из-под толщи слышался приглушённый кашель, сопровождаемый отплёвыванием жидкости. Ладрон просто стоял и смотрел на то, как брат захлёбывается. Просто смотрел. Он знал, что с Люциусом ничего не случится. Он не захлебнётся. Не умрёт от раны на спине. Он будет жить. Это Ладрон знал наверняка. Брат снова усмехнулся, взмахнул голубыми руками, вынуждая кровь со скоростью водяного потока заструиться вниз. Люциус продолжал кашлять, но уже не так отрывисто. — Лад. Лад, останься, — прерываясь на хрипы из саднящей груди, просил он. Вот только просить было уже некого. Ладрон растворился в темноте подземелья, забрав с собой всю свою кровь. — Очнись, падаль, — услышал человек над собой женский голос. А в следующую секунду на него вылилось ведро холодной воды. Люциус закашлялся, приподнимаясь на локтях на койке. — Что ты…? — он протёр влажной ладонью такое же лицо, увидел над собой Мэвис, держащую ёмкость обеими руками. — Возрадуйся! — воскликнула она, ненадолго оглушив пленника своим тембром, проносящимся по подземелью эхом. — Карма за содеянное меня постигла. Она поставила на пол ведро, взялась за прислонённую к стене трость и пошла прочь из камеры, оставляя Люциуса одного. — Будешь заместо Г… — она запнулась, но быстро взяла себя в руки. — Попугая. Зёрен хочешь? — то ли серьёзно, то ли со злой иронией проговорила Дракула, закрывая решётку. Люциус тупо смотрел на неё, так и не отойдя от холодового шока и от такого реального сна. По подбородку с щетиной стекала вода, капала на одежду, но ему было не до неё. — А пирожки? — само собой вырвалось из уст. — Твоё слово, попугай, — пожала плечами Мэвис, не по-доброму фыркнув. — Пирожки, так пирожки, — она искривила губы в подобии усмешки и развернулась.

***

Дверь за бабушкой закрылась так же неожиданно, как и сменилось настроение у дедушки. Второй раз за это утро Лукас терялся между радостью и горем. — Дедушка, — Эдуард деловито поправляет очки, смотрит прямо на мужчину взглядом, который как бы говорит Лукасу не молчать, отвечать на все поставленные вопросы, будто Эдуард сейчас сидит в кресле Верховного Среднего Прокурора Тьмы, а Лоуренс находится напротив, на месте, где допрашивают главных подозреваемых по делу об оппозиции. — Что творится? — он складывает руки на груди, зорко глядит на отворачивающегося к двери деда. — Дедушка, — нетерпеливо требует мальчик старика обернуться на него. — Дед! — уже громко выдаёт Эдуард, хмуря бровки и надувая щёчки. Но Лукас был слишком далеко, чтобы слышать, а главное, слушать внука, терпение которого подходило к концу. «Георгий умер, Георгий умер, Георгий умер. Под косяком, под косяком, под косяком». Он обкурился. Умер, как шавка подзаборная. Он — Великий Князь Тьмы, а… Лукас сглотнул. Жены не было. Куда она пошла? Зачем? Оставила его один на один с сиротой, который ещё даже не догадывался, что он таковым является. «Гошенька. Мальчик мой», — рыдал внутри себя мужчина, глубоко вдыхая воздуха в потемневшие от постоянного курева лёгкие. «Они такие же тёмные, как и твоя душа, папа» — шептал голосок Вовки, а может, совести. Лукас прикрыл глаза. — Дедушка, — совсем лишившись терпения и понимания ситуации, твердит Эдуард. Но дедушка уже был не с ним. Мэвис прижимается к мужу, кладёт голову ему на плечо. Но Лукасу этого мало. Он хочет её всю. Такую нежную. Такую страстную. Такую свою. Родную. Мужчина игриво целует её висок, сверкает похотливым взглядом, надеясь увидеть в очах супруги понимание его тонкого намёка на то, что сегодня они просто так не уснут. — Тигрица, — нос уткнулся в шею. — Помнишь, как на той неделе ты молила меня быть жёстче? — криво улыбнулся он. — Не болтай, — в тон мужу отвечала Мэвис, приподнимаясь и оказываясь с ним на одном уровне. — Ты всегда нежен, как котёнок, — ласково говаривает она, соприкасаясь своими губами с его. — Я? Котёнок? — сверкает желанием взять её всю Лукас. — Хочешь, — он хватает жену за шею. Не сильно. Показывая свою власть над ней. — Докажу обратное? Мэвис не сопротивляется. Она знает его. Знает, как он любит. Женщина мягко убирает его пальцы со своей шеи, кладёт руку ему на грудь и начинает поглаживать. — Докажи, — желание захлестнуло с головой и её. Лукас привстаёт на локтях, переворачивается и нависает над женским телом, готовым принять его всего. Дракула раздвигает ноги, проводит рукой между ними, задирая подол ночной рубашки до самого живота, чутка оголяя перед мужем грудь. Лукас улыбается, медленно нагибается к ней, целует сосок, играясь с ним какое-то время языком. — Люблю тебя такую, — говорит он, опускаясь ещё ниже, оставляя на животе влажную дорожку, пока она обмякает в постели, почти тая в её перинах. — А я-то… — речь прерывается протяжным стоном удовольствия. Лукас не терпит прелюдии. Он приспускает пижамные штаны, и, не медля ни секунды, входит в супругу. Такая нежная. Сладкая. Горячая. Она облепляет его всего. Лукас делает первые движения. Страсть окутала их с головой. Вокруг них не было проблем с полукровками, разграничения Тёмного и Светлого миров. Были только они. Он и она. Больше никого. Лукас стал замечать смену поведения за супругой. Если раньше завлечь её в постель не составляло особого труда, то последние пару недель Лоуренс добился от неё только оральной ласки, и то после долгих уговоров. Согласиться пойти к Виолеру Мэвис не могла или не хотела. — Мэви, родная, — такой тихий нежный голос заставил Дракулу отвлечься от бесконечной документации. — Что с тобой? — Лукас обошёл её со спины, опустил руки на плечи, стал их массировать. — Не поеду, — твёрдо отрезала жена, но отметила для себя, что тело под сильными руками мужа стало расслабляться. — А чего так? — нагнулся он к ней, пощекотав щёку бородой. — Я и без него всё знаю, — она странно замолчала. Будто хотела что-то добавить, но в последний момент решила, что это лишнее. — Мэвис, — уже серьёзно начал Лукас. — Помнишь наш разговор о детях? — она откинула голову на кресло, прикрыла веки, вздохнула. Лукас напрягся и даже на время остановил массаж. — Что ты хочешь этим сказать? — в его тоне промелькнула не то надежда, не то страх. — Луки. Не вовремя, — она сказала это легко, но муж услышал нотку нервозности и сожаления, что ребёнок у них родится скоро, а не через сто лет. — Я с тобой, — он обошёл кресло, сел на корточки сбоку от жены, взял её ладонь себе в руку. — Никуда не уйду, — произнёс он истину, которую Мэвис знала и без него: та ночь у озера, когда они ещё не были женаты, он не отвернулся, обрадовался, а потом правда ударила по лицу — ошиблись, ребёнок тогда ещё не созревал в его ныне супруге. Ошиблись с диагнозом, выиграли по жизни — сыграли свадьбу. — Значит, Линнет, — уже более радостно проговорила Дракула. — Да, Линнет, — мужчина прикрыл другой ладонью ещё незаметный живот… — Дедушка, — ещё громче кричит Эдуард, разве только Бобик не подхватывает возгласы мальчишки, глядя на хозяина исключительно с сочувствием, будто подслушал разговор. — Эдик, мальчик мой. — Лукас повернулся к внуку, сверкнув по нему красными глазами. Мальчишка отпрянул от деда, оказался на другом конце дивана, упираясь спиной в книжный шкаф. — Эдуард, родной, — жалобно протягивал дед, подсаживаясь к нему поближе, чтобы прижать и успокоить. Самому бы прийти в себя, а потом уже утешать дитя. Но как быть? — Что? — выпалил мальчик, открыв рот при следующих словах Лукаса. — Твой папа, тётя Линнет только что сказала, — он запнулся, утопив последнее слово в непролитых слезах. — Что папа? — выгнул Эдик бровь, до сих пор держа руки скрещенными на груди. — Он… — мужчина смотрел в это чистое, невинное лицо. Видел в нём лик Гошки. Такого же хорошего. Ласкового. Его Гошки. Лишь бы Эдик не пошёл по стопам отца. Хоронить внуков он точно не собирался. — Он умер. Эдик покачал головой. — То есть? — не менял тона мальчик. Видимо, осознание к нему придёт не скоро. — Умер. — Лукас протянул к нему трясущуюся руку с такими же пальцами. — Его больше нет. Твоего папы больше нет, Эдик, — ладонь опустилась на мягкие кудри. Эдуард вывернулся из хватки деда, нахмурился, но нижняя губа затряслась. — Врёшь, — отрезал мальчик, но носом шмыгнул. — Такими вещами не шутят. — Лукас прижал к себе Эдуарда. Это был порыв. Желание удержаться на мальчике, как на спасательном круге, пока он тонет в океане слёз. Эдик вновь попытался высвободиться, но дед слишком реально рыдал в его макушку. — А ты уверен, что тётя Линнет не врёт? — уже с большим сомнением интересуется мальчишка. — Да, мальчик мой, я уверен, — он прижимает к себе сироту ещё сильнее, гладит его по сырой голове, шепча под нос одно и то же: «Мальчик мой». Вот только к кому обращался Лукас?